Глава 6

Дмитрий Воронцов

«Дорогой Дима, это Лика, твоя дочь. Знаешь, я думала, что справлюсь. Но… Есть вещи, которые способны перевернуть жизнь в одно мгновение. Отказываться от них грешно и просто глупо. Мне предложили работу мечты. Год в Милане, миллионный контракт, в который не входят крошечные девочки. Мне запрещено беременеть, выходить замуж и иметь детей. Я знаю, ты бы даже не стал раздумывать и сразу дал согласие. И я поступила правильно. Мы с тобой похожи, что бы ты там не говорил. Но… Воронцов, Лика, все же твоя дочь. Ты хоть и подонок, конечно, но человечность тебе не чужда. Я не прошу тебя любить девочку, или ее воспитывать. Понимаю, что это было бы глупо. Найми ей няньку, это в твоих силах, ну или проплати какой-нибудь дорогой приют. Ей то сейчас все равно, где и с кем. И не вспомнит, когда подрастет. А через год я вернусь, и мы решим, что делать дальше. В конверте свидетельство о рождении. Я позаботилась, о твоем комфорте и облегчила задачу. Извиняться не буду, считаю, что ты должен нести ответственность за существо, в котором течет половина твоей крови. Твое решение будет на твоей совести. И еще, Воронцов, ты конченый мерзавец.

Твоя Алиса»

Да какой там душ мне был? Я письмо дочитал с трудом, не мог поймать взглядом строчки. Гребаный лист бумаги скакал в трясущейся руке, как танцор, больной полиомиелитом. Ну не могу я быть отцом этого ревущего монстра. Абсурд. И кто такая эта Алиса, подписавшая чертову маляву, пыталась меня в письменной форме убедить в обратном? Хоть убей не мог вспомнить бабу. Этим глупым охотницам за моими тестикулами имя легион. Да еще свидетельство о рождении приложила, мразь. Интересно, как ей вообще удалось вписать мое имя в документ, без моего на то ведома и согласия?

Твою мать, что делают в таких случаях? Какие-то анализы? Но сейчас праздники. Черт, черт, черт. Нянька. Нужна бонна, за любые деньги. Еще одну ночь мне не пережить, даже если я как Хома Брут очерчу себя меловым кругом и буду молиться истово, это адское созданье меня выманит и сведет с ума. Я ухватился за телефон. Гребаные праздники, мерзкие неработающие агентства по подбору персонала. Через час я осознал, что жить мне осталось от силы четыре часа. До двух часов. Ровно до того момента, когда поганка Галина Павловна свалит к своим ссыкучим спиногрызам-внукам, оставив меня на растерзание сладко спящей в переноске Лике. Это что же? Крошку зовут Анжелика? Ангел? Какая ирония. Тварь, произведшая ее на свет не лишена чувства юмора. А может просто подкинуть девчонку на порог детского дома? А что, я ж не уверен, что она реально плоть от плоти моей, тьфу ты, прости господи. А если не знаешь, так и не было значит.

– Я эгоист. Нет. Эгоистище, – словно мантру пробурчал под нос. Не полегчало.

Да мать твою, не могу. Я вдруг осознал, что не могу поступить с этой чертовой крошкой так, как моя мать поступила со мной. Не смогу. И эта дрянь Алиса, сама того не ведая, вернула меня в мой самый страшный кошмар, который я много лет вытравливал из своей памяти. Мне повезло, моя родительница подкинула маленького мальчика Диму на порог родной бабушки, отцовой матери. Хватило ума в глупой башке. Я мотнул головой, гоня злые мысли. Чертова кукушка. Точно. Птица. Мелкая противная курочка-снегурочка. Как там называется рыгаловка, в которой она стаптывает свои нищенские баретки? Наименование омерзительной харчевни стерло из памяти, словно ластиком. Я взревел от чувства беспомощности, схватил с вешалки разодранное, воняющее мусоркой пальто и ломанулся к двери. Если нужно, перетрясу все куриные карусельные точки в этом городе. У меня есть четыре часа. Успею до канадской границы добежать.

– Дмитрий Олегович, вы бы хоть переобулись, в тапочках то холодно, да и скользко. Шею свернете, а я только до двух сегодня. Вы же не забыли? – хлестанул меня в спину укоризненный голос уборщицы. Черт, и вправду. В тапках на босу ногу я выгляжу чересчур брутально. Но, мне плевать сейчас на все было. Гнал меня самый старый из всех инстинктов на планете – чувство самосохранения. Хотя, я нацепил ботинки, прямо на босу ногу.

Холодно. Мороз. Праздник. По улице бегут улыбающиеся люди, волокут елочки: маленькие, полуголые деревца, задубевшие на морозе. А у меня нет дома елки. Да, я никогда не ставлю символ нового года, потому что ни разу в жизни не ощущал себя счастливым в этот праздник. И эти мерзкие хвойные полутрупы, которые бабушка с маниакальным упорством наряжала каждый год, вызывали во мне всегда только чувство глухого раздражения. Она подкладывала подарок, думая, что я сплю. И врала, что его мне передала мама. Черт, черт, черт.

Это гребаное письмо, что-то во мне сломало. И теперь я подыхал от страха, стоя на обледеневшем тротуаре. Десять дней с подарочком от Алисы, которой я не помню. Всего десять. Потом я найду девчонке хороший интернат, и забуду, как страшный сон еще одну омерзительную смену цифр в календаре.

А человеку очень мало надо для того, чтобы почувствовать себя счастливым. Я открыл машину, увидел на сиденьи флайер и станцевал танец аборигенов крайнего севера, на радость охраннику паркинга. Ну да, засаленный листок с нарисованной на нем курицей, улыбающейся как Мона Лиза больная последней стадией дебилизма. Только откуда здесь он. Один же я сунул мужику вегетарианцу, ночью. А второй. Вроде же я его отдал старой ведьме, точно помню, что она его у меня забрала. Благодарила, говорила, что как только ее внук сможет, сразу же поставит оценку в приложении. Да нет, просто порой память играет с нами в странные игры.

«Курочка Ко-Ко» оказалась у черта на рогах. Я добрался до киоска, гордо именующего себя рестораном быстрого питания, за час. Мне показалось, что я вломился в ад. Да. Рэсторан вонял, как адское пекло: машинным малом, прогорклым жиром, кровью и жженой плотью. К горлу подскочила тошнота. Мне навстречу бросился жгучий дядька, топорщащийся усами, как у Бармалея из мультика моего детства, в кепке аэродроме и дубленке, явно купленной у его соплеменника, на каком-нибудь полулегальном базаре.

– Нэлзя суда, дарагой, – гортанно гаркнул этот сын величественных гор, задвигав густой монобровью, – эта слюжебнаэ памешэние. Ми бомжам помогаэм послэ васьми вэчэра. Позже прихады? Зоя тэбэ самую вкусную ножку оставыт. И жиру налет в банку. Позжэ, позжэ, дарагой бомж джан. Иды. Распугаэшь мнэ всэх клиэнтов, с чэго я тэбя буду тогда угощать?

– Засунь себе свою ножку знаешь куда? – прорычал я. Это кого этот чернобровый джан бомжом обозвал? Я с трудом сдержался, чтобы не вытряхнуть этого хозяина жизни из его дешевой дубленки. – И жир прибереги, для смазки.

– Спакойно, я щас свыстну, мои зэмляки тэбя… – начал заводиться хозяин Курочки Ко-ко.

– Свистеть вредно. Денег не будет, – оскалился я в улыбке и достал из кармана пальто ключи от кадиллака. Свистун, блин. – А еще не будет зубов, усов и этого вонючего ларька. Андестенд?

Аэродром кивнул согласно, алчно уставившись на портмоне из крокодиловой кожи в моей руке.

– Но у меня есть к тебе… Как там тебя?

– Ашот, – послушно представился начальник мелкой курочки – снегурочки.

– У меня к тебе есть восхитительное предложение, Ашотик джан.

Кавказец напрягся, уставившись мне куда-то в переносицу. Но перебивать не решился. Видимо выглядел я сейчас совсем не по джентльменски.

– Мне нужна мелкая курица, которая вчера работала на доставке.

– Зачэм тэбэ эта нэсчастная? Там вэдь глянуть нэ на что. Ни сыски, ни пыски, и жопа с кулак, дарагой? Вон Зойка и то…

– Я не понял, я твоего мнения спрашивал? Ограбила она меня, – приподнял я бровь, и извлек из портмоне крупную купюру.

– Нэт, канешно. Мало лы изврашений. Я вот, например, лублу…

– Избавь меня от своих фантазий, умоляю. Получишь вдвое больше, за адрес девки, – бросил деньги на покрытый жирными пятнами стол. Ашот прищурился. В дядьке явно боролись жадность и порядочность. Жадность победила. Он схватил купюру и ловко пихнул ее в карман.

– В четвэро и по рукам, – блеснул глазками маслинами этот алчный представитель гордого народа.

– В три раза, и ты звонишь девке и говоришь. Что она уволена, – мне стало интересно просто, а не потому что я зажлобил деньги. Там и сумма то была не та, ради которой можно торговаться. Да я сейчас ради адреса Сонечки отдал бы в разы больше.

– Ты мэня бэз кинжяла рэжэшь. А кто будэт кур грузить? Бабушка Ануш, в свои сто два года? Или маленький Кукушик? У нэго запор, мэжду прочим.

– Ну ладно, – дернул я плечом. – Возвращай бабки. Я сам эту мелкую курицу найду. Делов то.

– Вай, зачэм с плэча рубишь. Харашо, дарагой, в три раза и званю. Толко жалко дэвчонку. Ее ж эта грымза, мама еешная, с зэмлей смэшает, если Соня нэ сможет их с сэстрой содэржать. Софья хорошая дэвочка. Обманывэшь, что она у тэбя украла что-то. Ну да, бог судья. Звоню. Иуда я. А что падэлать? Мне свою сэмью надо кормить. А эти чертовы куры савсэм не продаются. В три, так в три. Эх.

– В два. Дорогой, – хмыкнул я, – доставай мобилу, пока я не передумал.

К дому девки я подъехал в половине первого. Адское место. Я бы наверное выпилился, если бы мне пришлось тут жить. Домофон на двери отсутствовал. Точнее не так, он тут был когда-то, но сейчас на месте полезного изобретения зияла дыра. Кто-то рукодельный с корнем выдрал средство коммуникации.

Про лифт вообще говорить не стоит. Я поднялся по темной лестнице, воняющей как общественный сортир и замер возле дешевой фанерной двери.

Может уйти? На кой черт мне эта мелкая заноза, у которой нижняя губа пухлее верхней. И когда она сердится, эта ее губешка мелко дрожит, а на лбу бьется тонкая синяя венка.

Пожалуй станешь вредной грымзой, живя в этом убожестве. Я натянул на руку перчатку, потому что голыми руками дотрагиваться до зачуханного звонка побрезговал. Вдавил пимпочку до упора, не собираясь уходить, пока не получу желаемого.

Дверь открылась только спустя десять минут. На меня уставились заплаканные глазища.

– У тебя нос, как у оленя Рудольфа, – хмыкнул я, рассматривая почти прозрачную фигурку курочки, затянутую во что-то застиранное до состояния половой тряпки. Хотя, в своем доме я бы не позволил наводить чистоту этой ветошью. – Я вообще-то снегурочку искал. Оленей мне хватает и на работе.

– Тогда вы явно явились не по тому адресу, – фыркнула нахалка и захлопнула чертову воротину, с такой силой, что меня чуть не снесло потоком воздуха. Ну уж нет. Я так просто не сдамся.

– Не откроешь, я вынесу эту убогую фанеру к собачьим чертям, – взревел, пнув мерзкую филенку ногой.

– Я чичас полицию вызову, фулюган, – высунулась из соседней квартиры мелкая бабка, похожая на болонку, больную стригущим лишаем. – И тобя приберуть, и эту шалашовку Катьку, прости господи. Там Сонечка поди с работы чуть живая приползла, а ты колотисси. Одна девочка в ентой обители зла нормальная. Вот жеж не повезло ей со сродственниками то. Всю кровушку из нее эти пиявки высосали. И вы еще ходите тута. Ходють и ходють. Уж кто бы ее отсюдава увез. Ведь заездют девчонку эти ведьмы. Чего зыркаешь? Катька твоя вчерась с каким-то чернявым на джипе прикатила, а оный день в машине без крыши с красавчиком. И что вы все на дешевку энту кидаетесь? Нет бы чистых девочек то счастливить. Эх. Дураки мужуки.

– Кто тут барагозит? Баб Фис, ты снова с сантехником сцепилась что ли? – из полумрака подъезда появился огромный заспанный амабал и мне стало не по себе.

– Да энтот, Катькин аспид тута фулюганит. Сонечку притесняет. А ей…

– Да не Катькин я, – этот театр абсурда начал меня раздражать. И амбал тоже не придавал томности вечеру.

– Иди отсюда, людям отдыхать мешаешь в праздники, – насупился мужик, едва не скопытив меня запахом перегара смешанного с чесночным духом. – Сам отчалишь, или помочь?

– Помоги, Феденька, помоги. Чтоб в следущуй то раз…

– Да пошел ты, мститель неуловимый. Ты знаешь кто я? – хмыкнул я, и снова вдавил кнопку звонка.

– А мне плевать, – икнул вонючий гладиатор и с размаху впечатал куоак в стену возле моей головы. – Хоть Дед мороз, нос только маненько надо тебе подправить. Не красный он у тебя. Непорядок.

– Слышь… – начал заводиться я. Повернулся к мужику. Мы с ним примерно одной весовой категории. Я тренированный, имею дан по джиу…

За моей спиной щелкнул замок. Мужик, не посвященный в правила боевых искусств выкинул вперед кулак, да уж милому Феде не знакомы кодексы чести. А против лома, как известно нет приема. В моей тренированной голове расцвели разноцветные шары. Я хрюкнул и кубарем влетел в приоткрывшуюся за моей спиной дверь.

– Ой, – пискнуло что-то подо мной, пахнущее противным химическим шампунем.

– Дед мороза вызывали? – тупо хихикнул я, рассматривая плавающие в моих затуманенных очах разноцветные шары, похожие на елочные игрушки из моего детства. Те, что бабушка вешала на убогую елку.

– Это, пора мне, – прошипел из коридора алкаш амбал. Бабка то сдриснула еще до начала потасовки.

– Слезьте с меня, сейчас же, – судя по голосу, у курочки – снегурочки сейчас венка на лбу размером с садовый шланг. И губа эта ее чертова…

– Не могу. Твой сосед Федя испортил милого парня Диму, который, между прочим пришел, чтобы утащить снегурочку из пещеры огнедышащего дракона в свой замок.

– Вы больше на дракона смахиваете, – пробухтела мелкая, трепыхаясь подо мной, словно заводной цыпленок.

– Сегодня ночью ты не была такой нахальной, курочка. Я думал мы поладили, – черт, ну кто меня дергает за язык? Девка тут же ощетинилась ежиком, даже запыхтела так же.

– Поладить вы можете только с диким гризли, и то только потому, что сойдетесь с ним в характерах.

Я наконец смог занять вертикальное положение. Сел, привалился спиной к стене и уставился на взъерошенную спасительницу, под глазом которой начал наливаться внушительный фингал. Девчонке тоже досталось, когда я в нее врезался. Ну, Федя, держись. Урою, как только смогу встать на ноги. Черт, за эти два дня я пережил столько унижений, сколько за всю свою жизнь мне не удавалось. И в мусорках сидел, и на полу валялся, и вырубил меня какой-то вонючий маргинал. И виноваты в этом две мелкие поганки, влезшие в мою жизнь ядовитыми питонихами, способными заглотить целиком все светлое и прекрасное, что в ней было. Я же жил так восхитительно. Вкусно ел, пил сладко, баб менял как перчатки. А теперь веду полемику с нищей девкой, сидя на полу в вонючей квартирешке.

– Я хочу тебя на десять дней, – прохрипел, понимая, что подписываю себе приговор. – Девять ночей и десять дней. Полный пансион, трудовой договор, все социальные отчисления. Ну не могу я найти никого другого, кто сможет ублажить моего маленького монстра. Гребаные праздники. А ты уже испробованный вариант. И меня устраиваешь, хотя язык у тебя, конечно, слишком длинный. Но это даже эротично временами. Ну, и работы ты лишилась, так что…

– Вы…Ты… Гад… – хныкнула курочка, – ваш маленький монстр, совсем даже не монстр. Он прекрасен, красив и восхитителен. И мой язык тут совершенно не причем. Вы просто сами не можете справиться. Потому что… Подождите. А откуда вам известно. Что меня уволили? Ваших рук дело?

Надо же, венка то у нее на лбу так заходила, что мне страшно стало. Девка встала на четвереньки и двинула в мою сторону, блестя подбитым глазом, как прожектором.

– Что тут за вертеп? – громом прозвенел чужой женский голос над нашими головами. Соня сразу как-то сдулась, и меня кольнула игла жалости. Я посмотрел на женщину, облаченную в шелковый халат, появившуюся, словно чертик из табакерки и навесил на лицо свою самую милую улыбочку. Вышло только не очень, судя по выражению на капризной мордочке мадам, на которую Сонечка оказалась очень похожей, но лишь чертами.

Софья Баранкина

Нет. Этот день никогда не кончится. Как страшный сон. Вот вроде бы и можно глаза открыть и вырваться из душного плена кошмара, а не получается.

– Мама? Боже, я польщен. Можно мне автограф, – закатив глаза, прорычал бородатый монстр. Галантный, чтоб его, голову свою лохматую склонил, только к ручке маминой не приложился. И то лишь потому, что мама отдернула наманикюренные пальчики от его лапищи в самый последний момент. – Вы же известная артистка.

– Это вам Сонечка сказала? – зарделась мамуля, и даже как-то благосклонно, что ли глянула на незваного гостя. Я захотела слиться со стеной, ну или на худой конец просто исчезнуть, раствориться в воздухе.

– И не только она, еще бабушка Фиса из квартиры напротив и милейший господин Федор, – оскалился великан, только вот вежливости в этой его улыбочке я не смогла прочесть. Он злой. Злой, хитрый, наглый и эгоистичный. И глаза эти… Глаза стихии, способной стереть с лица земли любого, кто встанет на его пути. – Как ваше давление, мадам? Судя по цвету лица и сияющей коже, у вас наступила ремиссия, или, о чудо, полное излечение.

– Вы врач? Не похоже. Бомж, с замашками аристократа. Прэлэстно. Бомонд помоечный, – мама скривила губы, презрительно осматривая нахала. – Дочь, кого ты притащила в наш дом? Я думала, ты избирательнее.

– Мама, не нужно, – обреченно промямлила я, понимая, что сейчас меня втопчут в грязь. Прямо при этом самовлюбленном красавце, который сегодня действительно выглядел не лучшим образом. Черт, он что? Он… – Это… Как вас зовут? – повернулась я к великану, расслабленно привалившемуся плечом к стене, залепленной позорными дешевыми обоями. Даже в одежде, заляпанной не пойми чем, он никак не монтировался с нашим апартаментом, не видевшим ремонта с момента постройки дома, наверное. С тех пор как ушел мой отец – предатель.

– Прекрасно. Шикарно. Ты тащишь в дом мужика, даже имени его не зная, – прожгла меня взглядом родительница. Я съежилась на своем месте, стараясь ужаться до амебы, лишь бы не чувствовать на себе ее презрения. Мама умеет смотреть так, что начинаешь чувствовать себя преступником, приговоренным к смерти. Чертов бородатый гад хмыкнул, его явно забавляло действо.

– А знаете, вы правы, мадам. Ах, эти современные нравы. Учитывая то, что ваша дочь провела сегодняшнюю ночь, развлекая меня и моего малыша, это просто преступление, не знать моего имени. Ты очень легкомысленна, моя сладкая курочка, – развернулся он ко мне. – Вдруг я известный всему миру маньяк, расчленитель цып? – в его проклятых глазах заплясали такие черти, что показалось сейчас они выскочат из этих адских дыр, и утянут меня в тар – тарары. Хоть бы, хоть бы.

– Что ж, я не удивлена. Так и знала, что толка не выйдет из девчонки. Образование получила на тебе боже, а могла бы на врача выучиться.

– Мама, но как же? Ты же сама меня…

– Потому что поняла, что на большее ты не способна. Мямля. Что ж, помойка закономерный итог. Вы ведь там жить будете, Сонечка? Всегда знала, что только Катенька меня поддержит и на старости лет опорой будет. Все, у меня снова давление скачет. Но, может ты все же одумаешься и решишь не бросать родную мать, которая столько в тебя вложила. Ночей не спала. И такая благодарность. О боже, сейчас я умру от инсульта.

– Отнюдь, вы здоровее многих, – хмыкнул бородатый, и его глаза стали похожи на два смертоносных клинка. – А жить на улице девочке не придется, вопреки вашим мечтам. Думаю, а точнее уверен, что у Сони в этой халупе есть доля. Так что, вы подумайте о размене. Курочка, не горбись, тебе не идет. Боевые снегурочки должны нести себя гордо.

– Пошли вон, – взвизгнула мать и в один прыжок оказалась возле меня. Я зажмурилась в ожидании оплеухи, когда увидела тонкую руку, взлетающую в воздух. Но удара не последовало. Боже, Великан просто перехватил руку мамы, прямо возле моей щеки. И когда успел только, С его комплекцией. Он ведь стоял совсем не рядом.

– Не стоит, Мадам. Хотя методы воспитания у вас, как у биндюжницы. Соню я забираю. Детка иди приготовь вещи. Я передумал. Этот халат я не выдержу… Поедем прямо так. Потом найдем что-нибудь в элитной помойке. Ты не против, курочка? Например нормальный шлафрок из хорошего шелка. Не такой, как у твоей маман. А зовут меня Дмитрий Олегович Воронцов. Запомните это имя, а лучше запишите. Вы, кстати не представились. Впрочем, мне неинтересно.

– Мразь, – зашипела мама разозленной кошкой.

– Я сказал, можете не представляться, – задорно хохотнул Дмитрий Олегович, снял мою куртку с вешалки, накинул мне на плечи и вдруг обхватил меня поперек талии, перекинул через плечо и потащил из квартиры, словно грязный ковер.

– Я вообще-то не согласилась еще, – пробухтела я, чувствуя звенящую опустошенность. Мама, господи, она конечно отойдет и пожалеет о том, что наговорила. Просто она слишком импульсивна. Учительская привычка. А вот я… Я…

– Приползешь еще. Рай в шалаше никогда не станет настоящим эдемом, – хлестанул меня в спину родной голос. Эх мама.

Я всхлипнула только тогда, когда чертов мерзавец стряхнул меня со своего плеча на сиденье автомобиля, до этого не могла даже плакать. Шикарного автомобиля, я такие только по телевизору видела. Ком в горле превратился в огромный колючий шар. Обида, казалось, бурлила в крови, словно кислота, разъедающая душу.

– Вы мне испортили жизнь, – зло выдохнула я, когда этот гад обвалился на шофёрское место, рядом со мной. Так близко, что я почувствовала исходящий от него запах разъяренного мужика.

– Ты дура. Нет это не вопрос, – перебил он, видя, что я открыла рот, для ответа. – Это утверждение. И да, не благодари, что я за тебя заступился. Можешь ползти обратно, на пузе, валяться в ногах у матери, которая тебя в грош не ставит. Она тебя примет сразу, уж поверь. Иначе, из кого сосать жизненные соки? А можешь хоть немного голову вытащить из песка и попробовать начать жить нормально. Я предлагаю хорошие деньги, Софья. Через десять дней снимешь себе квартиру, найдешь нормальную работу, я помогу. И забудешь эту историю, как страшный сон. И я забуду. Да, главное мне забыть. Твое психическое здоровье меня не колышет.

– Подождите, а почему всего десять дней? Вы что, не оставите малышку? Вы письмо прочли?

– Прочел, поэтому она все еще в моем доме, а не в богадельне для сирот. Потому что когда кончатся праздники, я найду хорошую клинику, сделаю тесты и решу, как поступить дальше. Если в соплячке течет моя кровь – отправится на год на платную передержку, пока ее сука мать не вернется. Если нет – се ля ви. Естественный отбор.

– Ну вы и скот, – выдохнула я, чувствуя, что теперь киплю не от обиды, а от злости. – Это ребенок. Маленький беззащитный человечек. Не собачка, не котенок, хотя я и их бы никогда не выкинула вот так…

– В этом наша с тобой разница, курочка. Ты сопля и размазня, а я…

– А вы эгоист. Чертов мерзкий самовлюбленный гиббон. И девочку эту я вам не позволю обидеть, ясно?

– Это означает да, крошка? – захохотал бородатый ирод и вырулил с моего родного двора, будто уже давно знал, что я соглашусь.