Глава 21

Ночь.

Ночь — время не для всех.

Ночью Ветра обретают голос, и по мостовой вьется позёмка. Танцует, порой складываясь в фигуру то ли женщины, то ли девочки… одни говорят, что она прекрасна, другие, наоборот, клянутся, что ужасней не видали. И всяк описывает по-своему.

Но сходятся, что если заметит она, то шагнет, окажется рядом, заглянет в глаза и вытянет душу из тела.

Врут.

Крыс говорил, что нет никакой Предвестницы, что всё это блажь… а была бы, кто б о ней говорил? Крысу Кая верила больше.

И темноте.

Здесь она иная. Густая, тягучая и тёплая, пахнущая пылью. Кая не собиралась засыпать. Надолго. Она бы вовсе не ложилась, но потом подумала, что без сна и пары дней не протянет. А значит, надо. Но вот огромная кровать на резных ножках ей не понравилась. Кая обошла её дважды, а гончая, запрыгнув на перины, потопталась по ним изрядно. Фыркнула и соскочила.

От перин тоже пахло пылью.

А вот маленький диванчик, обтянутый желтым сафьяном, подошел. Кая легла, закрыла глаза, сказав:

— Охраняй.

И мокрый нос коснулся пальцев.

Сон…

Сон был муторным.

Сперва ничего-то, обычная суета, когда то ли бежишь, то ли падаешь куда-то. Почти просыпаешься, чтобы встряхнуться и вернуться в сон. А потом он изменился. Резко.

Снова зал. Свет. Коридоры. Такие, знакомые. Теперь знакомые. Лестница. Эту лестницу ни с чем не спутаешь. Она свивается каменными кольцами, прижимаясь к стене башни и тянется вниз. Кая идёт по ней.

Она не одна.

Кто-то держит за руку.

— Не бойся… главное — не бойся, — этот человек всё повторял, не веря, что Кая вовсе и не боится.

Чего?

И зачем ей бояться?

Она хотела спросить, но сон вязкий. А вот камень под пальцами она ощущает как настоящий. Кая ощупывает его, каждую трещину, будто в них ответ.

Или зацепка?

За что она цепляется? За память? Стоило подумать, и сознание раздвоилось. Часть его осознавала, что Кая спит. И смотрела словно со стороны. А часть продолжала существовать в этом сне.

Только уже не на лестнице. Место изменилось. Зал? Нет… коридор. И приоткрытая дверь, возле которой Кая застыла, не решаясь переступить порог.

— Я видел, как вы говорили… — в мужском голосе слышатся раздражённые ноты. — Она была здесь. Не спорь!

— Не спорю. Но это и её дом.

Женщина отвечала спокойно.

— Она Скопина…

Под руками Каи камень, но и этот отличается. Он гладкий, домашний и теплый. И пахнет от него не сыростью подвала, а чем-то хорошим. А мужчина злится.

— Нет. Она никогда не была Скопиной! Алтарь её не принял!

— Как и меня. Хотя нет… ты ему меня даже не показал.

Камень сменяется металлом. Голем замер у входа в комнату. Когти втянуты, фигура застывшая, но там, под броней, бьется, трепещет сердце из силы. Кая её чувствует.

— Жалеешь? — женщина задаёт вопрос.

— О чём?

— О том, что женился на мне?

Тишина.

Такая длинная-длинная… тягучая… и её нельзя нарушать.

— Ты…

— Жалеешь, — женщина умеет делать выводы. И уже не спрашивает. — Тогда отпусти.

— Я тебя не держу.

— Держишь.

— Это моя дочь.

— Её место не здесь.

— Нет, её место именно здесь! — он срывается на крик, и в какой-то момент становится страшно. И Кая прижимается к железной ноге голема, обхватывая её руками.

Память, память… не упустить бы. Может, если Кая поймет, что здесь случилось, то сумеет разобраться и в том, что произошло здесь в тот вечер, когда все исчезли?

— Её кровь — моя кровь… — мужчина говорит жестко. — И я не позволю украсть её!

— Но её кровь — и моя кровь, — голос женщины снова меняется, теперь он журчит, как река. — И не ты ли клялся, что отпустишь нас по первому слову?

— Я не знал, что…

— Что я захочу уйти?

— Я запутался, — а теперь это прозвучало донельзя жалобно. — Почему так? О чём ты с ней говорила?

И снова жестко. Он словно ухватился за то, понятное, объяснимое, что подпитывало его злость.

— Молчишь? Почему молчишь? Она ведь тебя не любит… она не хотела этого брака! Отговаривала! Грозилась! Ты знаешь, что мне пришлось отдать ей, чтобы она замолчала… чтобы позволила нам быть вместе!

— Но она была права, так? Только ты, как ледяной волк, скорее отгрызешь себе лапу, чем покоришься… признаешь её правоту.

— Ведьма…

— Не надо, — и столько тоски прозвучало. — Всё уже почти предопределено.

— Почти? Ты видела? Что ты видела? Не молчи! — этот голос напугал до оборвавшегося сердца. — Ну же! Почему ты не можешь просто взять и сказать? Нормально! Мне это надоело! Видят боги, я пытался… я вез тебя сюда… я дал тебе дом, я…

— Ты забрал у меня дом.

— Ту хижину⁈ Посмотри! Оглянись! В твоем распоряжении Бастион! Да многие мечтают оказаться на твоем месте, а ты…

— А я последовала за тобой. Я оставила свою семью. И свой народ. Место, где меня берегли. Любили. И где не пытались сделать из меня кого-то другого.

— Ты ещёи упрекаешь меня?

— Нет. Я просто говорю.

— Здесь тепло! И спокойно! Стены защищают и от ветров, и от тварей! Ты ешь досыта! Ты носишь наряды, о которых в твоей дыре и не слышали! Вокруг тебя слуги, готовые исполнить любой приказ…

— И рассказать о каждом моём шаге.

— Ради безопасности.

— И мне нельзя выходить из дома одной.

— Ради…

— И с тобой нельзя, потому что тебя нет или же ты занят. Или тебя привечают в другом доме, в котором меня не ждут. И ты уходишь туда…

— Мне нужно поддерживать связи! Свет для этого и нужен.

— А возвращаешься, хмельной и веселый. Ты приносишь с собой чужие запахи, запахи женщин…

— Хватит! — этот крик заставляет отступить. — Я… да, я ошибся! Я думал, что смогу… что сделаю из тебя нормальную женщину!

— А я была не нормальной?

— Для своего мира — да. А здесь… здесь от женщины ждут иного. И я понимаю, что ты хочешь уйти. И почему. И это лучший выход. Признаю. Пусть. Я готов. Но Мира останется. Это решено.

Опять становится тихо.

И воспоминание тает, как и железо под рукой. Почему-то удаётся ухватить странность — железо не согрелось от прикосновения. Напротив, оно остывало под рукой.

Разве так должно быть?

Кая не знает. И рывком пытается проснуться, но не выходит. Она проваливается дальше. Глубже. Она теряется почти в нитях снова. И только сердце бьётся тук-тук-тук.

Коридор.

Треклятый коридор! В этом доме одни лишь коридоры. Он сам по себе — ловушка. И она, Кая, потерялась. Где? Когда? В прошлом, похоже. И куда ей? Прямо?

Додумать она не успевает, потому что улавливает — она не одна в этом коридоре. Сзади кто-то стоит и этот кто-то не злой, напротив, он легонько касается головы и спрашивает:

— А ты в прятки играть умеешь?

— Да, — Кая, та, которая ещё Ладимира, — хотя Мира ей больше нравится — оборачивается. Но никого не видит. — Ты спрятался?

— Нет. Но я могу научить прятаться тебя. Так, что никто не найдёт. Никто-никто. Хочешь? Смотри, закрывай глаза, вот так… а теперь представь, что тебя никто не видит.

— Глупость какая!

— Не веришь?

— Нет! — Кая-Мира покачала головой. — Я уже не маленькая. Если закрыть глаза, то я перестану видеть, а не меня.

— Разумно. Если речь просто о глазах. Но ведь эти — это не единственные, которыми можно смотреть. И если использовать другие, то видеть будешь ты, но не тебя.

— Как?

— Просто. В тебе есть сила. Там, внутри. Она глубоко-глубоко спрятана. Закрой глаза и прислушайся. Чувствуешь? Тепло. Будет сложно… он и тебя вниз отвести не решился. А зря. Но ничего, я тебе помогу. Подскажу, как делать.

Пальцы коснулись груди, и Кая-Мира действительно почувствовала это тепло.

— Возьми его и сделай, как я сказал.

Она потянула эту силу, и та потекла легко-легко.

— Вот умничка… теперь давай, иди…

И легкий толчок в спину. Даже не прикосновение — намёк на него. Но Кая сделала шаг и…

— Зачем она тебе? — голос женщины дрожит.

Кая спряталась.

Хорошо спряталась. Она не видела, но не видели и её.

— Зачем тебе Кая? — женский голос доносился откуда-то издалека. И Кая пошла на него. — Почему ты так цепляешься за неё?

— Её зовут Ладимира. Хватит. Она моя дочь, и я не позволю ей расти вместе с… дикими, — это слово он вытолкнул из себя.

И снова тихо.

И слышно уже не только, как сердце колотится, но и как дышит человек. Сипло, натужно.

— Дикие… мне казалось, ты понял.

— Я…

— Но ты просто сделал вид, что слушаешь. А сам…

— Я тебя…

— Что? Спас? Увёз? Дал крышу над головой? Сделал княгиней… что такое княгиня?

— Жена князя. И мать… послушай, Снежа, я…

— Надо же, — теперь в голосе звучала печаль. — Ты и имя моё, оказывается, не забыл. А то всё чужим и чужим.

— Если кто-то здесь узнает правду… я не смогу тебя защитить.

— И не захочешь. Ты устал от меня. От того, что я не такая. Я знаю… а я устала быть здесь, где всё вокруг не такое. И тебе нужен сын. Я слышу. Я многое слышу. Они шепчутся, думая, что говорят друг с другом, но у меня хороший слух. Они гадают, как скоро ты отошлешь меня, чтобы взять другую жену. Верховный ведь для этого приходил?

— Так надо, — теперь из голоса отца ушла слабость. — И ты права. Мне нужен сын. Не только мне… Бастиону нужен. Людям… без него защита рухнет…

— И что случится?

— Ты знаешь, Зима придёт сюда… не понимаешь? Ты опять меня не понимаешь… и глаза… потемнели. Ты видишь? Что видишь?..

— Кровь, — просто ответила матушка. — Много крови, но пока… пока ещё можно всё изменить. Отпусти нас.

— Тебя хоть завтра… отряжу егерей, тебя проводят. Что нужно? Зерно? Хлеб? Всё будет… я… я ведь знаю, что у вас там всё проще. И никто не упрекнет, что ты уходила. Ты вернешься… и привезешь с собой то, что нужно твоему племени. И железо… ножи, копья… я даже заговорю их.

— Откупаешься.

— Пытаюсь договориться полюбовно.

— Кая…

— Я бы отпустил её, если бы мог, но… нет. Я дал слово. Другого выхода не было.

— Ты продал нашу дочь?

— Не продал. Просто… Скопины слабеют. И поддержка Великого князя лишней не будет. Младший сын, конечно, не старший, но в нашем случае так и лучше. Мира получит защиту. Никто и никогда не посмеет слова сказать поперек… никто не полезет к ней…

— Проклятый мальчик, — перебила женщина. — И ты отдал ему нашу дочь.

— Не отдал. Тебе это может быть не понятно, но здесь принято так! Браки заключаются не по желанию, а по воле родителей. И поверь, я нашел Мире лучшего жениха из возможных.

— Лучшего… того, кто однажды превратится в зверя.

— Проклятье извлекли.

— Если снежной твари отрезать лапу, она не перестанет быть тварью. Проклятье осталось. Оно спряталось в нём, но осталось. Он растет, и оно вместе с ним…

— Не обсуждается.

— Он убьёт её.

— Возможно. Но возможно, что нет. В конце концов, даже ты не можешь заглянуть по нити судеб так далеко!

— Не могу. Но это и не надо. В детях Перуна живёт его пламя. Разум сдерживает его, но его разум болен. И однажды пламя вырвется, кто бы что ни говорил…

— Не вырвется. Мальчишка живёт при храме. Жрецы…

— Просто воспользуются этим оружием для себя. И не говори, что ты им веришь.

— Хватит! — окрик был резким и злым. Кая-Мира даже едва глаза не открыла. Но вовремя вспомнила, что нельзя. Нет, может, конечно, и можно, но…

Он ведь сказал, что если закрыть, то не видно.

Никому.

А если открыть, что будет?

— Мне надоело. Ты всегда не согласна, споришь… собирай вещи. Можешь забрать всё, что хочешь.

— Ты знаешь, чего я хочу…

— Невозможного.

Больно.

И страшно.

Очень и очень страшно.

— И не надо смотреть так… я пытаюсь решить дело миром.

— Отобрав у меня дочь?

— Ты можешь остаться… воспитывать её…

— Кем? Ты ведь не только о её браке договорился, верно? Она — скорее дополнительное условие. Ты себе жену нашёл. А потому и о судьбе дочери поспешил позаботиться. Чтобы она не стала помехой твоим будущим правильным детям. А если так, то я в твоём доме лишняя…

Спор.

И длится, длится. Кая-Мира хочет зажать уши и не слышать, но ей не позволят. И ещё она должна. Она, нынешняя, это понимает. И благодарна тому, кто дал ей возможность заглянуть в сон.

— Это мой долг, Снежа… перед родом, перед… людьми, в конце-то концов. Мы здесь живём не своей волей… и у меня есть долг.

— Поздно ты о нём вспомнил.

— Да… я совершил ошибку. И готов признать её. Признать и исправить.

— А заплатить готов? Ошибки дорого обходятся, княже…