Глава 23

Тропа вывела к двери, не той, что преграждала вход в башню, а обыкновенной. И Кая, положив на неё руку, замерла.

А… может, просто уйти из дому? И за стену? И плевать, что дальше… хотя нет, не плевать. Поздно… не после сна. И Белогора предупредить надо.

И вообще…

Теперь её станут искать куда как тщательней. Так что в побеге нет смысла.

Кая надавила на ручку. Да, дальше она помнит, что нужно прямо. Всё время прямо. Тут невозможно заблудиться.

Коридор встретил пустотой и темнотой. Кая замерла, прислушиваясь.

Скрип. Шорох. Обычные звуки обычного дома, который, вдохнув днем солнечные тепло и свет, сейчас выдыхал их со скрипом расправляющихся половиц, шепотом остывающего воздуха, который пытался лечь на пол, заставляя пыль оживать, заворачиваться круговоротами. И движение это рождало тени, что бросились из-под ног. Зашумели, зашелестели невидимые листья.

И тихое ворчание гончей заставило тени замереть.

— Идем? — Кая придержала дверь, не позволив ей хлопнуть резко. И гончая, окончательно обретшая плоть, обернулась. Пасть ее раскрылась, вывалился язык. А Кая повторила уже уверенней. — Идем.

Слабо светятся рисунки на стенах. И пустота в центре башни кажется на диво гулкой, только струны-тросы протянулись. Зачем вообще они нужны?

Что подвешивали?

Спускали?

Поднимали?

Воротного механизма Кая наверху не увидела, а без него — какой смысл?

Шаги рождают эхо, которое рассыпается, дразнит, и в какой-то момент даже начинает казаться, что здесь, на лестнице, Кая не одна. Что кто-то невидимый, недобрый прячется за её спиной, того и гляди столкнет. Но…

Она не поддастся. Она умеет ладить с такими страхами. Ещё там, в Трущобах научилась, когда Крыс уходил, а её оставлял. Тогда нора его вдруг неуловимо менялась, наполняясь звуками и движением. И было их куда как побольше, разных. Да и ветра не упускали момент. Их шёпот был слышен даже сквозь камень стен.

А тут… тут тише.

Зверь спокоен. И значит, никого нет.

Только Кая.

Лестница.

И то, что внизу. И идти… как же долго. Почему этот путь? Почему не построить всё проще? Это ж сколько сил потрачено? И чего ради?

Кая не знает.

Кая переступает со ступеньки на ступеньку. И только воздух меняется, делаясь гуще, тяжелей. И запахи появляются. Она помнит, вот этот, совершенно особый.

Камень. Пыль.

И… след?

Рука сама потянулась к стене, чтобы скользнуть со знака на знак. И кончики пальцев защипало.

Знакомо…

Очень знакомо.

И…

— Не трогай, — голос сухой и строгий. И Кая сразу его узнает. Очередное воспоминание воскресает в этом прикосновении. — Держи руки при себе.

Кая, да, давняя, прячет.

— Ты должна понимать, что далеко не все следует трогать. Ты уже достаточно взрослая…

Это бормотание едва слышно. Голос отца вязнет в стенах.

— Ты — моя наследница. И пока это так, ты должна вести себя соответствующе.

Голос напряжен, как струна.

— Запомни, бояться совершенно нечего. Ты — моей крови, а значит, имеешь полное право…

На что?

Кая спускалась виток за витком. Ступеньки высокие и крутые, и неровные ещё. А тьма провала рядом. И ей страшно. Она держится позади отца, а тот спешит. И Кае приходится, потому что остаться здесь одной ещё страшнее, чем упасть. Поэтому она снова оперлась на стену, только кончиками пальцев, но хоть как-то.

Там, в прошлом, она тоже боялась остаться без опоры. И теперь, в настоящем шла, боясь оторвать руку от стены. Вдруг тогда тонкая нить ее той, другой памяти, тоже исчезнет.

— Время потеряно. Надо было раньше, а теперь… — отец останавливается. — Поспеши.

— А где мама?

Голос жалкий и тихий, и губы сейчас, в настоящем, шевелятся, повторяя это слово.

Мама.

Необычное. Непривычное. И пустое, что ли. От этого злость берет. Её обокрали. Забрали память и не только память. А Кая жила, того не замечая.

— Мама? Маме придется уехать.

— Ты ее прогоняешь?

— Нет, что ты… просто ей тяжело здесь. Она другая. Не такая, как ты или я… и об этом узнали. А значит, ей просто-напросто опасно оставаться. Тебя защитит моя кровь.

— А ее?

Молчание.

— Ты ее не защитишь?

И снова молчание. Отец снова останавливается. И сейчас пыль замирает, складываясь в мерцающий силуэт человека.

Отец?

Нет, это просто тени… воздух.

Память.

Так долго спала, а теперь проснулась. Вот и играет в игры.

— Послушай, девочка моя, — теперь голос отца дрогнул и зазвучал совершенно иначе. — Я… допустил ошибку. Точнее я допустил много ошибок, но некоторые из них обойдутся дороже остальных. У меня вряд ли получится выжить. Твоя мама… тут не знаю. За стеной другой мир. Туда храму не дотянутся при всем желании. А вот ты… ты дело иное. Я должен сделать так, чтобы у тебя появилась защита, чтобы…

Пальцы коснулись лица.

— Или хотя бы шанс. У тебя и у всех нас.

И воспоминание исчезло.

А лестница закончилась.

И снова дверь. Почти такая же, как там, наверху. Только здесь отчетливо воняет застоявшейся водой, пусть камни и темны.

Дерево влажное.

Разбухло.

Но стоило коснуться его, и по поверхности побежали огоньки, складываясь в узор.

— Запоминай. Смотри и запоминай, — голос отца зазвучал снова. — Не отвлекайся, пожалуйста. Это важно. Рог. Корова…

Палец коснулся верхнего угла.

— Три меры луны…

Шифр?

Надо же… движение пальца прокладывает новый путь поверх старого. И Кая, уже взрослая, повторяет названия рун. Смешно, почти ничего не помнить и в то же время помнить именно то, что нужно в данный момент.

Дверь раскрывается сама.

И значит, шифр она запомнила правильно. И значит, память не врёт. Кая уже была здесь.

Там, во сне, тот, кто стоял за спиной, говорил, что к алтарю Каю не водили. Ошибся? Или… тот, кто за спиной — тоже часть памяти. А значит, сказанное касалось того времени, момента разговора? А потом, когда отец принял решение выдать её замуж, то и повёл?

Он явно делал это…

Когда?

Накануне?

Незадолго? Мать к тому времени уехала? Вряд ли. Об этом бы знали… и да, мать нашла бы Каю, там, за стеной. А она не нашла. Почему?

Что с ними стало? Чего отец испугался? И почему не рассказал маме?

Шаг.

Комната. Куда меньше площадки на вершине башни. Тесная. И каменные стены давят. Сами снова же расписаны рунами, которые опять же светятся, только зеленью. И пахнет… почему здесь так странно пахнет? Гончая, заворчав, растянулась поперек порога, всем видом показывая, что никого не впустит и не выпустит.

А это алтарь?

Странный обломок или осколок поднимался в центре комнатушки. Кривобокий, какой-то нелепый, неровный, словно свитый из канатов да нитей, которые взяли и обрезали, но небрежно, неровно. Нити слиплись да так и застыли на веки вечные.

Сперва Кая решила, что алтарь каменный, но стоило прикоснуться и поняла — ошиблась. И ей случалось касаться этой штуки. Пальцы помнят мягкую бархатистую поверхность. Пальцы скользят по ней, гладят, не способные разорвать прикосновение. Нет, не камень и не ткань. Дерево? Старое, очень старое… почти кость, но нет — это именно дерево.

И ещё — оно живое. Вот только спит и просыпаться не собирается.

— И дальше как?

Кая обернулась, но… нет, ни подсказки, ни совета. Ни нужного воспоминания. Пустота и тишина.

И отклик… должен быть какой-то отклик? А тут…

— Кровь, — сказала она гончей, которая единственная могла слышать. — Кровь — золото богов.

Кая провела пальцами по коре и замерла. Край был острым. И кожу он вспорол с легкостью, и кровь… кровь потекла вязкими темными струями.

И… ничего?

Кровь впитывалась сквозь бархат коры, но и только. Ни всплеска силы, ни… глухой удар из-под земли Кая ощутила телом. Первый, самый тяжелый, как будто где-то там, в камне, вдруг ожило сердце.

За ним последовал второй.

Третий.

А потом из обломка потянулась нить силы, тонкая-тонкая, что паутинка. Она выросла продолжением обрывка веревки, жалким и тонким, но живым. Нить отливала золотом и дрожала, не находя опоры в темном пропитанном сыростью воздухе подвала. И тут же проклюнулась другая.

Третья… и вот уже по коре поползли всполохи, вслед за которыми пробивались новые нити.

Больше и больше. Они свивались, повторяя движение, которое однажды было оборвано чьею-то рукой. Вот только тянулись уже не вверх, но к Кае.

— Это… это я, — сказала она, когда первая из нитей обвила руку. — Я… Кая… и Ладимира… Ладимира Скопина…

Вторая робко тронула голую кожу.

Третья.

Нити прикасались нежно, и тепло, от них исходившее, согревало. Вдруг ушла тревога, и там, внутри, разжалась пружина, мешавшая дышать. Бывает ведь такое не только с големами, но и с людьми.

Но нитей становилось больше.

И больше.

И тепла.

И они оплели не только пальцы, но и запястья, плечи… и шею. И гладили лицо, пробуждая смутные воспоминания о других прикосновениях. Таких успокаивающих, таких… родных?

Нити пробрались в короткие волосы.

Нити опутали всю её. А Кая слишком поздно поняла, что не сможет разорвать этот кокон. Да и не хотелось. И когда нити распрямились, поднимая такое вдруг легкое тело, Кая рассмеялась от восторга.

Она летает?

Почти.

Парит. В облаке живой золотой силы, что сочится из-под земли, подгоняемая ударами древнего сердца. И ощущение счастья, радости переполнило её. Даже когда полет остановился и Кая повисла над этим алтарем, который то ли камень, то ли остаток древнего древа.

Да, теперь она видела его.

Крона отмерла, но бывает и такое. Зато корни живы. И они уходят к самому сердцу земли.

Теперь Кая в этом не сомневалась ни на секунду. Как и в том, что слышит биение этого сердца. Оно, ускоряясь, прогоняло силу по нитям-каналам, наполняя ею человеческое тело. Вот только тело у Каи слишком хрупкое, слишком маленькое, чтобы удержать всё. Поэтому оно растворяется.

А Кая… Кая не имеет ничего против.

Её кровь уходит в корни, питая их? Пусть будет так. Ей… всё равно?

Пожалуй.

И ворчание зверя, и влажный нос, который растерянно тычется в руки, только отвлекают… в конце концов, почему бы и нет?

Эта сила, она ведь не злая.

Наоборот.

Кая… дома?

Почти… где-то там, где нет ни подвала, ни стен, ни алтаря. Нет ничего, кроме великой безбрежной пустоты, заполненной золотом нитей. И эти нити живые. Они разбегаются в разные стороны, порой касаясь друг друга, чтобы завязаться узлом или же сплестись в нечто новое. Или разделяясь, и снова перепутываясь.

Вот, значит, каково это…

И Кая тоже была узлом, к которой сходились многие нити. Или наоборот, расходились? И любопытство разрушило ту безмятежность, в которой Кая пребывала. Не удержавшись, она потянулась к ближайшей…

Драгомир?

Старший Волков лежит в кровати, раскинув руки, глаза его широко раскрыты, а на груди, белой, такой уродливой, исчерченной шрамами груди, свернулась золотая змея. Зубы её воткнуты в шею, но Драгомир жив. Грудь вздымается. А глаза двигаются.

На губах его улыбка.

И эта улыбка безумна.

— Спи, мой хороший, — Анастасия сидит рядом, разбирая прядки. — Спи, мой славный муж… баю-баюшки-баю…

Нить выскользнула.

А пальцы потянулись к следующей.

— Дрянь! — кубок летит в стену и отскакивает, падает, выплескивая вино. — Старая стерва! И эта… нашла себе игрушку…

Драгомир-младший поворачивается.

— Что уставилась? Убирай давай, пока я…

Эту нить Кая сама выпустила.

И… осознала себя.

— Я не ухожу, — она выдохнула и поняла, что способна говорить. Снова способна. Язык гончей гладил пальцы, и тепло это отличалось от тепла силы. — Я… передумала. Не хочу. Не буду его частью. Я человек и поживу пока. Значит, вот ты какое…

Сердце.

Сердце под землей теперь стучало глухо и ровно. А вот пустота сворачивалась и нити таяли. Сперва самые дальние, до которых Кая не могла дотянуться при всем желании. Потом те, что ближе, тонкие, хрупкие. Кая поняла, что скоро очередь дойдет и до других, тех, которые рядом, и спешно ухватила самую толстую.