Глава 11
Я никогда не понимала фанаток, даже будучи молодой и эмоциональной. Ну, нравится тебе творчество певца, писателя, поэта, в конце концов, так в чем проблема – танцуй под его песни, зачитывайся его книгами, плачь, декламируя проникновенные стихи. Как-то на уровне ощущений, я отделяла людей от их творчества.
Как показала жизнь, делала я все правильно. Не всегда гений – порядочный человек, чаще наоборот.
Почему – не знаю.
В начале вечера Жанне было почти весело. Да, она уже сделала для себя все выводы относительно несостоявшегося жениха. Пережила унижение от этой неприятной семьи и смирилась, что до завтра она задержится здесь. Поэтому решила наслаждаться тем, что ей доступно, а в частности, вкусным шампанским.
«Ничего, завтра приеду домой, отмоюсь в ванной от этой грязи, что нахватала здесь, и позвоню девчонкам. Пирог, вино и караоке вернут дружбу и веру в человечество, а пятого числа уже на любимую работу, где меня уважают, любят и ценят», – думала она, рассматривая странную семейку и стараясь не смотреть на бывшего потенциального жениха. Нет, было не больно, было стыдно. Стыдно за свое огромное желание выйти замуж, которое ее довело до этого, как ей казалось, позора. У Жанны с детства было обостренное чувство собственного достоинства, ну а как же, в спорте без этого нельзя, а уж в том, в который ее затащил отец, тем более.
Самбо – это ведь не просто прикладное единоборство. Оно включает в себя лучшие практики борьбы. Отец всегда говорил, что самбо развивает волю и способность противостоять любым жизненным трудностям. Самбо – это целая философия. Когда она еще совсем малышкой ходила с папой и смотрела, как он учил мальчишек постарше, то заслушивалась его рассказами, они были обязательными перед тем, как ребята начинали физические упражнения.
Жанне тогда казалось, что он открывает своим ученикам какую-то великую тайну, смысл жизни, и не понимала, почему те так небрежно его слушали, думая только о том, чтоб быстрее выйти на ковер. Жанна же впитывала каждое отцовское слово. Вот оттуда, с детской секции и отпечаталось у нее, главное для любого спортсмена и человека – достоинство. Достоинство было больше, чем гордость, оно распространялось на все сферы жизни. Потом спорт пришлось бросить, как бросают детские увлечения, и окунуться во взрослую жизнь. Институт, работа, переезд в большой город… Но понятие «достоинство» всегда оставалось главным.
Когда она его потеряла? Теперь Жанна даже и не вспомнит, скорее всего, в гонке за уходящим поездом под название «брак», где-то на пустых рельсах она и посеяла свое достоинство, решив, что ее возраст все спишет. Но нет, не спишет, сейчас, возможно, именно он так четко, жирной линией подчеркнул потерю этого самого достоинства.
«Все, хватит себя жалеть и искать оправдания», – решила она, опрокидывая в себя очередной бокал. В детстве маленькая Жанна придумала себе такое правило: если она что-то сделала плохо, то обязательно, в противовес, должна сделать что-то хорошее. Вот и сейчас, чтоб заглушить свой стыд, надо кому-то помочь. Но помогать в этом доме было некому, разве только этой сиделке, которую пьяный Буратино назвал почему-то конкуренткой и посоветовал хозяину дома ее беречь. Она еще раз оглядела сидевших за столом людей. Неужели они способны кого-то убить? Да, возможно, это малоприятные люди, но ведь люди.
Вдруг ее взгляд задержался на блондиночке, и она обомлела. Обстоятельства не позволили ей разглядеть всех еще внизу, после и вовсе от усмешек и унижения в глазах стояли слезы, но сейчас, немного успокоившись, она наконец разглядела и ее.
– Вы Ангелина Звездная! – закричала она, подпрыгнув на месте от избытка чувств. – Я вас узнала.
– Странно, что для этого тебе понадобилось целых два часа, – заметила насмешливо бывшая жена Руслана, которую все называли Царицей. – Хотя чего ждать от начальника колбасного цеха.
– И кого у нас узнала миссис Директор сосисок? – вернувшись один, спросил красавчик, которого все называли Робин Гуд. – Буратино спит мертвым сном, – объявил он, – думаю, даже к мороженому не проспится.
– Пусть уж лучше спит, – грустно сказала та, в ком Жанна узнала известную певицу, – чем устраивает здесь представления. Артист в нем так и не умер, а вот человек, скорее всего, да.
Жанна сидела и по-прежнему глупо улыбалась, глядя на ту, кто вот уже двадцать лет была исполнительницей ее любимых шлягеров. Под ее песни она плакала и влюблялась, танцевала и скучала. Пик ее популярности приходился на Жаннины восемнадцать лет, и потому все песни этой певицы были родными и напоминали о детстве, доме и счастье.
– Спойте, пожалуйста, – вдруг, не смотря на грусть в ее глазах, попросила девушка. – Я ваша самая большая фанатка.
– Ну, про фанатку тут не поспоришь, – было видно, что Царица не упустит возможности уколоть Жанну, – только плаката не хватает.
– Девушка, – обратилась к Жанне Ангелина, сморщив курносый нос, – я вам потом контрамарку дам на свой концерт, а сейчас дайте мне отдохнуть в кругу семьи.
– Спой, Снегурочка, – вдруг сказал папа Петя, встав на сторону Жанны.
– Ну, папа Петя, если ты просишь… – растерялась та, почему-то посмотрев на Тамару, и, словно получив от той разрешение, поднялась и направилась в сторону стоящего в углу пианино.
Жанна уже хотела захлопать, как папа Петя громко сказал:
– Завтра, когда Буратино проспится, я с ним серьезно поговорю. Не дело разбрасываться недомолвками, есть что сказать – говори, а нет – не наговаривай на членов семьи. Но чтобы было все по-честному, и никто из вас не ушел, я сделаю так. Татьяна!
– Да, мой хозяин! – прозвучал откуда-то красивый женский голос.
– Закрой все окна и двери, никого не выпускай и не впускай. Включи глушилки, чтоб все телефоны и другая связь в доме не работали. А также комнату, где спит Буратино, запри.
– Договорись, – отозвалась невидимая девушка. – Одну минутку, Буратино – это ваш сын Тарик, который сейчас лежит на полу в комнате номер четыре? Мне кажется, он слишком пьян, и у него интоксикация организма. Оставить ему аспирин и воду или принести пиво?
– Аспирина с водой ему будет достаточно, – ответил ей Петр.
– Кто это? – округлив от удивления глаза, спросила Жанна, забыв даже на минутку про своего кумира и ее прекрасное пение.
– Умный дом, – пожал плечами папа Петя. – И да, для новичков: окна в доме бронированные.
– А если я захочу домой? – спросила Жанна, но ей никто не ответил, даже бывший, как она уже решила для себя, возлюбленный не повернул головы в ее сторону.
– Ты догадываешься, кто? – спросила Тамара папу Петю, и все, кроме Жанны и Валеры, казалось, поняли, о чем она.
– Как там сказал Тарик, я всегда знал, просто не хотел в это верить. Вот завтра поговорю с ним… – Петр хотел сказать что-то еще, но передумал. – А сейчас традиция – торт-мороженое и большие столовые ложки. Скоро двенадцать, будем есть мороженое и загадывать желания. Все вопросы завтра.
Дневник
Воспоминания Петра Петровича Проханова
Москва 1995 год
Кольцо
Прошел год как не стало Маринки, но, не смотря на столь маленький срок, за поминальным столом уже сидела новая жена.
Они с Ритой поженились полгода назад и жили, как казалось Петру, очень счастливо. В доме царил порядок и уют, а все дети слушались своего папу Петю. Нет, конечно, были маленькие инциденты, но Петр их объяснил своим детям, кому-то жестче, кому-то мягче, и они все всё поняли.
Он не мог иначе, потому как детский страх за свою семью не просто не пропал, а гипертрофировался в огромный и всесильный, с которым не возможно бороться, только подчиниться ему.
– Тарик, прекрати обижаться, – сказал Петр сидевшему грустно за столом пятнадцатилетнему красивому парню. – Ты меня вынудил наказать тебя. На улицах неспокойно, а ты опоздал на полчаса.
Тот только хотел что-то сказать в свое оправдание, но Петр тут же его остановил:
– Я знаю, что ты хочешь мне сказать, что у тебя это в первый раз, и ты за месяц не набрал ни одного штрафного очка, но ты и меня пойми. Сегодня я тебя прощу, а завтра Снегурочка, которой, на минуточку, только двенадцать лет, поймет, что так можно, задержится, а по дороге ее отморозки убьют или изнасилуют. Ты понимаешь, что это будет и твоя вина тоже?
– Давайте не будем ругаться, мальчики, – примирительно сказала Рита, пытаясь положить свою руку на его, но он оттолкнул ее и резко сказал:
– А мы и не ругаемся, мы разговариваем, и прошу тебя больше не встревать в мой разговор с моими детьми, – он сделал ударение на слово «моими».
Ему в последнее время казалось, что он слишком много позволяет Рите. Она все больше вклинивалась в его отношения с детьми и даже пыталась устанавливать свои правила. Однажды Петру показалось, что у детей с Риткой от него тайны, но поймать за руку он пока никого не смог. Петр поклялся сам себе, что если выяснит, что это правда, то выгонит Ритку взашей, даже если ему от этого будет больно. Хотя, скорее всего, он никогда так не поступит из-за Модеста, Петр был уверен, что без него парнишка пропадет с безалаберной Риткой, а ему только девять и все проблемы взросления еще впереди.
– Папа Петя, – сказала Снегурочка, и он понимал, что славная девчушка пытается сгладить обстановку, – я сегодня понесла твое старое пальто на помойку и решила проверить карманы.
– Не стоило, милая, – смягчился Петр, – пальто действительно было очень старым и там, кроме дыр, ничего.
– Я нашла вот эту записку, – сказала Снегурочка и протянула ему давно забытую бумажку, которую ему год назад передала подруга Маринки, Лида. – Это мама писала, – сказала девочка без сомнений.
– Действительно, – признался Петр, – мне передали его после смерти Марины, но так как тут какая-то белиберда, то я и не стал тебе его показывать.
– Это не белиберда, – очень серьезно возразила девочка, – это шифр. Мы с мамой раньше так играли. Тут написано «кольцо у брома».
– Где? – не понял Петр и, разволновавшись, подошел к Снегурочке.
– Ну вот, – начала объяснять она – первое предложение написано от руки, значит, оно без шифра. Остальные написаны печатными буквами. Их смысл не имеет никакого значения, мы берем только первые буквы в предложении.
– Глупости, – усмехнулся Петр, – если это слово «кольцо», то четвертое предложение должно начинаться на мягкий знак, а это, во-первых, невозможно, а во-вторых, оно начинается со слова «только».
– Но заметь, – продолжила настаивать Снегурочка, – у «только» буква «т» написана строчной, а мягкий знак увеличен, будто это заглавная. Это правило шифрования для мягкого и твердого знаков, а также для буквы «ы».
Петр даже не вспомнил потом, как оказался возле гостиницы «Россия», выглядывая Лиду, так сказать, коллегу Маринки, что принесла год назад эту записку. Кровь била в голове вместе с фразой на повторе: «кольцо у брома». Только об одном кольце могла написать ему Маринка, только о том самом, о котором Петя рассказал ей, – о кольце с надписью на внутренней стороне «Слава Октябрьской революции!».
Но в тот день Лиду он так и не дождался. Теперь ходить к гостинице «Россия» стало главным занятием в его жизни. В любую свободную минуту он отправлялся туда и совершенно не важно было, снег идет или дождь. Проституток он там встречал, но подойти к ним боялся, да и как он им объяснит? «Мне бы Лиду, которая не совсем Лида… – Второе имя девушки Петр забыл напрочь. – Ну, ту что дружила с Маринкой, которая наверняка тоже имела рабочий псевдоним». Скорее всего, после такого они позовут своих сутенеров, и Петру не поздоровится.
Поэтому выход был один – ждать. Что он и делал, проводя у гостиницы все свое свободное время.
– Петя? – услышал он однажды удивленный голос. Обернувшись, он увидел бомжиху с грязными волосами и огромным фингалом на лице. Ему хотелось отвернуться, но то, что женщина назвала его по имени, заставляло вглядеться в испитое лицо.
– Это же я, Снежана, ну, то есть, Лида, – решила она помочь, видя его терзания, – подруга Маринки, мы виделись с тобой, я записку передавала. Петюнь, – продолжила она, пока он приходил в себя одновременно от радости и ужаса, – ты по старой памяти не выручишь? Мне немного надо, только ребенка покормить, чесслово, ребенка, – продолжала убеждать его женщина.
– Пошли, – сказал Петя, подхватив ее под руку, – покажешь мне твоего ребенка.
Слово «ребенок» подействовало на него магнетически, он хоть и не являлся биологическим отцом для своих детей, но при этом чувствовал себя ответственным за всех ущемленных детей на этой планете. В каждом обиженном ребенке он видел себя, маленького мальчика, в один миг, потерявшего все – дом, семью, детство.
Он не помнил потом, как схватил грязную бомжиху за воротник пуховика и тащилкуда глаза глядят три квартала, не замечая встречных прохожих.
– Стой! Помогите, милиция! – видимо, уже давно кричала Лида, испугавшись такой реакции Петра, но ей никто не спешил помогать. Страна, которая славилась своими добровольными дружинниками, неравнодушными людьми и собраниями, где каждый старался принять участие в жизни товарища, осуждал и награждал, помогал и соболезновал, вдруг стала равнодушной. Страна умирала, и вместе с ней умирало то коллективное, что воспитывали с детства в пионерах и октябрятах. Пришло время капитализма, и все учились жить сами по себе, учились выживать.
– Да нет у меня никакого ребенка! – завопила Лида, понимая, что никто на помощь не придет. – Не надо, ничего не давай, отпусти только. Я так на жизнь выпрашиваю, с ребенком оно жалобнее получается.
Петр остановился, но воротник куртки не отпускал, понимая, что как только он это сделает, то пройдоха тут же сбежит.
– Кто такой Бром? – спросил он неожиданно для Лиды.
Та на этих словах словно сдулась, села на близлежащий парапет и заплакала. Уже дома, Петр очень долго в подробностях вспоминал их разговор в грязном баре, которые сейчас открывались в каждом подвале, и думал, неужели Маринка нашла того, кого Петр даже не мечтал уже отыскать. Убийцу его родителей.
Лида рассказала, что Бром был большим авторитетом, держал почти армию братков и контролировал рынки и киоски в центральной части Москвы. Его боялись все проститутки, потому как целыми от него никто не возвращался. Нет, одаривал он после этого щедро, но так как излюбленным местом его пыток было лицо, то заканчивалось обычно все плачевно. Кому нужна проститутка с прожжённой насквозь щекой? Лида показала и свои раны, отодвинув грязный шарф и подставив Петру свою изуродованную щеку. На вопрос, ходила ли Маринка к Брому, она ответить не смогла, потому как не знала, но все возможно.
Когда Петр, заплатив за Лидину выпивку и закуску, уже хотел уходить та, уже будучи в подпитии, сказала:
– Не лезь к нему, слышишь? Живешь тихо и живи. С таким связаться, значит, жизнь закончить. Заговоренный он, никто и ничто его не берет. Говорят, и в перестрелках братков выживал, и девки, которым он жизнь сломал, травить пытались, все нипочем. Бессмертный он.
– Даже у Кащея была игла, – сказал Петр. – Не бывает на земле бессмертных.
– Ну, если и есть его, личная игла, то это кольцо, – сказала Лида вздохнув.
– Какое кольцо? – напрягся Петр.
– Женское, он не снимая носит на безымянном пальце. Шептались, что внутри того кольца надпись: «Слава Октябрьской революции!». И вот в нем все дело.
– Какое дело? – не понял Петр, на самом деле трясясь от полученной информации, как зверь, почуявший добычу.
– Надпись ту ведьма нанесла, и он теперь бессмертный, – многозначительно ответила ему женщина.
– Дура ты, – сказал Петр, бросил на стол еще денег и вышел из пропахшего перегаром бара.
У него теперь была цель и точный ориентир. Первое, это надо было все узнать про Брома. Осторожно узнать, не привлекая к себе внимание. Через коллег официантов и портье, вот кто просто кладезь информации. Ну а потом, потом наказать убийцу и забрать то, что принадлежит ему по праву, кольцо с надписью «Слава Октябрьской революции!».