День второй

Старик нервничал. Это Орлов понял сразу, хотя Леонид Петрович Лурье не относился к категории людей, которых было легко читать, словно открытую книгу. Нет, его душа оставалась заперта за семью замками даже для самых близких людей, в число которых Орлов, несомненно, входил.

Точнее, если считать чужую душу комнатой, то он, Иван, топтался где-то на пороге, который его так и не пригласили переступить. Академик был «вещью в себе» и обладал крайне непростым характером. Это все знали.

Что ж, Иван тоже не жил с душой нараспашку. Он ценил уединение и собственный душевный комфорт. Он привык считать себя одиночкой, тем редко встречающимся типом людей, которым никто не нужен, чтобы чувствовать себя счастливым. Ему никогда не было скучно наедине с собой, потому что своего свободного времени имел не так уж и много. К тому же и имевшееся всегда занимал работой или наукой.

Конечно, в его жизни были женщины, но только те, которые не переступали указанную им черту, не пересекали личных границ, не требовали ничего, кроме его безупречно функционирующего тела, и только в то время, которое он для этого выделял. Да, его жизнь устроена с максимальным удобством, вот только в последнее время Орлов все меньше любил возвращаться в свою холостяцкую квартиру: новую, со вкусом отремонтированную, обставленную с максимальным комфортом, удобную, словно разношенные тапки, где все соответствовало его запросам и потребностям, но отчего-то холодную и пустую.

В тридцать пять лет он впервые стал задумываться о том, что мужчина должен оставлять после себя детей. Как след на земле, как подтверждение, что он жил не зря. Он уговаривал себя, что десятков сделанных им успешных трансплантаций, а значит, спасенных жизней, среди которых были и детские, вполне достаточно для того, чтобы остаться в истории. Но получалось плохо. И с каждым месяцем все хуже и хуже.

Орлов все чаще спрашивал себя, как так получилось, что он ни разу в жизни не любил? Ему не был знаком тот душевный трепет, который неизбежно возникает, когда ты влюблен. И если в юности Иван был доволен, что подобные глупости не отвлекают его от работы, то сейчас, проснувшись ночью, он все чаще размышлял о том, что, пожалуй, ему просто довелось родиться инвалидом, лишенным значительной части души. Моральным уродом, обделенным способностью любить.

И успехи в науке тут совсем ни при чем. Тот же Лурье, ставший академиком и написавший тысячи научных работ, в положенный срок женился, родил детей и всю жизнь счастливо прожил со своей Надеждой Ивановной, искренне ценя домашний уют и торопясь в него из всех командировок, со всех операций и конференций.

Иван как-то полюбопытствовал у него, как Надежда Ивановна терпит постоянное отсутствие мужа дома, на что Лурье ответил, что настоящему врачу очень важно выбрать себе в спутницы жизни правильную женщину. Ту, что не будет ревновать к работе, а просто пойдет по жизни рядом, подставив плечо и обеспечив надежный тыл.

– А где встретить такую женщину? – полюбопытствовал Орлов.

– Ну что вы, мой мальчик, когда она вам встретится, вы сразу это поймете. И поверьте, такая встреча не будет иметь ничего общего с романтическими бреднями.

С чем старый академик совершенно не ассоциировался, так это с романтическими бреднями. И Надежда Ивановна тоже. Она была совершенно земная, спокойная, очень домашняя и уютная женщина, у которой дома всегда пахло свежей выпечкой. Когда Иван познакомился с ней, ей как раз исполнялось семьдесят, но было понятно, что даже в юности она вовсе не блистала красотой. Про таких обычно говорят «милая».

Надежда Ивановна умерла в прошлом году, Лурье тяжело, но достойно перенес ее уход, от тоски с головой уйдя в работу. Если бы не проклятые вирусы, так он бы и вовсе держался молодцом, несмотря на недавний восьмидесятилетний юбилей, который широко и с помпой отметили как раз незадолго до кончины его жены. Да, прошло уже больше года, но сейчас академика совершенно точно что-то беспокоило. Да так сильно, что он просто места себе не находил.

Иван, привыкший систематизировать и анализировать все вводные, пытался вычленить, в какой момент это произошло. Когда он, заселившись в свою каюту, зашел к старику, чтобы убедиться, что у того все в порядке, Лурье был спокоен и даже весел в предвкушении предстоящего путешествия.

За ужином он тоже находился во вполне нормальном настроении, с интересом расспрашивая их попутчика, оказавшимся третьим за столиком в ресторане, о его житье-бытье. От еды он отказался, только пил чай, но это тоже совершенно нормально, потому что академик следил за здоровьем и не позволял себе поздних ужинов.

Попутчика звали Павлом Бурчевским. Работал он научным сотрудником в Ботаническом саду, путешествовал в одиночку, потому что недавно развелся с женой.

– Решил развеяться, – смущенно пояснил он. – А вы кто?

– А мы с коллегой врачи, – ответил Лурье, опережая Ивана, видимо, чтобы не вдаваться в детали. – Меня зовут Леонид Петрович.

– А меня Иван Александрович. Можно просто Иван.

– Так и меня можете звать просто Павел, – с готовностью откликнулся попутчик. – Приятно познакомиться.

До конца ужина они болтали о каких-то простых, не запоминающихся вещах. Орлов вообще не был охоч до подобных пустых разговоров, но не затевать же интересующих его бесед о трансплантологии в присутствии постороннего человека, который в этом ничего не понимает.

Да, Лурье в тот момент вел себя, как обычно, а скуксился уже позже. Пожалуй, это произошло, когда они все перешли в салон и стали обсуждать программу предстоящего путешествия. По крайней мере, именно после этого вид у академика стал какой-то понурый, и он довольно резко отшил Ивана, который предложил проводить его до каюты. И позже, перед отправлением теплохода, когда Орлов вышел на носовую палубу, чтобы посмотреть на церемонию отплытия, он, увидев свет в окне Лурье, постучал к тому в каюту с предложением присоединиться к нему, на что получил довольно жесткое требование оставить его в покое.

Интересно, из-за чего старик так сильно расстроился? Вроде не произошло ничего такого, что объясняло бы такую стремительную смену эмоций. Кроме того, Лурье не слыл человеком настроения. Как, впрочем, и сам Иван. Ну да ладно. Выяснится рано или поздно. Или не выяснится, а просто пройдет. Вполне возможно, что академик просто устал от новых впечатлений. Выспится за ночь, и утром встанет в полном порядке.

Решив так, Иван выкинул сторонние мысли из головы и начал с удовольствием наблюдать за подготовкой к отплытию. Туристы высыпали на балконы и открытые участки палубы, наблюдая, как экипаж корабля ловко и споро делает свою работу. Правда, наблюдали за отплытием не все. Помимо Лурье Иван не нашел, например, глазами дочку Ермолаева. Зато бабка, с которой та сидела за столом, та самая, что рассказывала легенду о дважды похороненной ирландке, была тут как тут. Вместе со своей то ли компаньонкой, то ли служанкой.

– Вы один, молодой человек? – вопросила она громко при виде Орлова. – А где же ваш начальник? Или сейчас правильно говорить «босс»?

– Отдыхает, – односложно ответил Иван, не собираясь вступать в разговор.

Пожилая дама почему-то ужасно его раздражала. Было что-то нарочитое и в ней, и в ее манере говорить, и в ее рассказах. А вот Таисия Ермолаева ей, кажется, симпатизировала. Странно, и почему он опять подумал об этой девице, которая до сегодняшнего дня девять лет не вторгалась в его мысли, но по странному стечению обстоятельств появилась в них еще до того, как он встретил ее здесь, на «Звездной стране».

– Ну да. Он уже не молод, – заметила дама. – В таком возрасте по ночам предпочитаешь спать.

Орлов искоса оглядел ее с ног до головы. Пожалуй, выглядела она если не ровесницей Лурье, то и не намного младше. Точно за семьдесят и с большим гаком. Будучи врачом, возраст людей он, как правило, определял безошибочно. Но пропускать отплытие не стала. Пытается взять от путешествия максимум. Видимо, допускает, что оно может оказаться последним в ее жизни.

Заиграло «Прощание славянки» – своеобразный гимн речного флота, один из несомненных символов России, с которым десятилетия лайнеры покидали причал. Орлов знал, что сейчас традиция соблюдается не везде, но на Волге и Оке теплоходы отдавали швартовы именно под этот марш, и ему это нравилось. Хорошо, когда традиции есть и их чтут. Меньше хаоса, которого, к сожалению, и так хватает.

Как и многие врачи, Орлов иногда бывал суеверным. К примеру, он терпеть не мог меняться дежурствами. Соглашался, конечно, потому что, будучи свободным от семьи человеком, входил в положение женатых коллег, но верил, что ночка выпадет такая, что глаз сомкнуть будет некогда. И сбывалась эта чертова примета всегда.

Еще он никогда не давал поднимать с пола упавший во время операции инструмент, старался не назначать сложные операции на понедельник (а простых у него давно не бывало), верил, что лечение других врачей, а также рыжих и блатных пациентов не обойдется без осложнений, никому не желал спокойного дежурства, спать во время смены ложился только в спецодежде, а вот носки обязательно снимал.

– А где Леонид Петрович? – К Орлову подошел Павел, облокотился на палубные перила. – Спит уже? Да оно и правильно. Все эти отплытия похожи одно на другое.

– Но вы тем не менее вышли, – отметил Иван. – Тоже могли уже пятый сон видеть.

– У меня бессонница, – признался собеседник. – После развода началась. Вообще не сплю почти. Забываюсь под утро, на час-два. Не больше.

– Это вредно. Я вам как врач говорю.

Лицо Павла исказила какая-то болезненная усмешка.

– Не всегда врачи могут помочь, Иван Александрович. В некоторых случаях медицина бессильна.

Да, видимо, развод оказался болезненным. Все-таки, может, и хорошо, что он сам никогда не был женат. По крайней мере, через подобные разочарования Орлову проходить не приходилось, и сон он не терял. Еще чего не хватало.

– Ладно, я пойду, спокойной ночи, – попрощался Павел.

– Спокойной ночи. Правда, отплытие еще не закончилось.

– Я уже видел все, что хотел, – махнул рукой Бурчевский.

Теплоход наконец отчалил от пристани, дав два прощальных гудка. Часы показывали начало первого ночи, поэтому большинство пассажиров разошлись, стремясь улечься в постель. Оно и понятно, если первая экскурсия запланирована на шесть утра. На нее, правда, записалось так мало народу, что она вряд ли состоится, но гостям столицы это не помешает воспользоваться трехчасовой стоянкой и прогуляться по окрестностям Кремля самостоятельно.

Ивану уходить с палубы не хотелось. Мимо него проплывала ночная Москва. Столицу Орлов любил страстной любовью неофита, приехавшего в нее после школы, чтобы покорить, разумеется. Что ж, в свои тридцать пять он вполне мог считать, что покорение состоялось. Еще чуть-чуть – и он защитит докторскую. В его годы очень достойный результат.

Конечно, в этот круиз он отправился только для того, чтобы в тишине и спокойствии поработать с Лурье, но перспектива пройти под всеми московскими мостами от Северного до Южного порта его радовала. Багратионов мост, Крымский, большой Москворецкий, Большой каменный, Устьинский, Патриарший.

Программа круиза предполагала также, что туристы увидят с воды всю красоту и самые известные достопримечательности столицы: и «Москву-Сити», и Дом правительства, и здание МИДа, и Новодевичий монастырь, и Воробьевы горы, и Лужники, и здание Президиума Российской академии наук, в котором частенько бывает Лурье, и парк Горького, и Центральный дом художника, и памятник Петру Первому скульптора Церетели, и фабрику «Красный Октябрь», и колокольню Ивана Великого, и Софийскую набережную, и храм Василия Блаженного, и Зарядье с его парящим мостом, и Красную площадь, и три монастыря, и Кремль в конце концов.

Конечно, его ждет работа с Лурье, но, в конце концов, расположиться можно и на террасе сьюта, в его или академика каюте. И работать, параллельно созерцая всю эту красоту, к которой Орлов за годы жизни в Москве так и не привык. Да и не было у него особого времени, чтобы привыкать. В операционных, как известно, окон нет.

– Простите, сигареткой не угостите? – В мысли Орлова вторгся еще один неожиданный собеседник.

Он повернулся, увидев перед собой довольно привлекательного мужика, пожалуй, своего ровесника, одетого с той тщательной небрежностью, которая выдавала особое старание. Одежда на нем была сплошь брендовая, ноздри Орлова защекотал запах дорогого парфюма, на носу у мужика, несмотря на ночь, красовались темные очки, разумеется, тоже фирменные.

Такие представители мужского пола ужасно нравятся женщинам, а вот Орлов этаких хлыщей терпеть не мог.

– Не курю, – сухо ответил он. – И вам не советую.

– А вы тоже врач, да? Как и Леонид Петрович?

– А вы знакомы? – Орлов посмотрел на собеседника с внезапным интересом. На знакомого Лурье тот не был похож ни капельки. Может, родственник кого-то из пациентов.

– Нет, лично не имел чести, – рассмеялся мужик. – Но кто же не знает Леонида Петровича. Мировая величина. Знаменитость. Глыба. Матерый человечище.

– Надо же, а я был уверен, что наше поколение уже ни в школе, ни в институте не изучало трудов Ленина.

– Что? – Мужик внезапно опешил. – При чем тут Ленин?

– Потому что фраза «Глыба. Матерый человечище» принадлежит Владимиру Ильичу Ленину, – скучающе разъяснил Орлов. – Вождь мирового пролетариата так охарактеризовал писателя Льва Толстого.

– Да нет, это я так, к слову. – Мужик все так же добродушно рассмеялся. – Я когда на теплоход заходил, увидел Леонида Петровича, попросил разрешения с ним сфотографироваться, так он меня отшил. Вы уж поспособствуйте, чтобы он согласился. Вас, кстати, как зовут? Я – Константин Белов.

И он протянул руку. Пришлось пожать. Орлов был вежливым человеком.

– Иван Александрович Орлов. И да, я тоже врач.

– А я предприниматель. Кручусь в околомедицинской теме.

Что ж, интерес Белова к Лурье стал понятен. Скорее всего, этот красавчик торгует медицинским оборудованием или является представителем какой-нибудь крупной фирмы, вот и хочет воспользоваться случаем, чтобы впарить директору крупного центра какую-нибудь поставку. Хоть бы откат не вздумал предлагать, а то, зная характер Леонида Петровича, и до скандала недалеко.

– Крутитесь, – разрешил Иван. – Но мы с Леонидом Петровичем в отпуске, так что поддерживаем разговор исключительно о красотах природы.

– Понял. Принял. – Мужик озорно подмигнул и приложил руку к груди. – Обещаю не приставать. Только сфотографируюсь на память, и все. Иначе же мне никто не поверит, что я видел самого Лурье. А вы тоже светило, да?

– Восходящее. – Голос Орлова стал сухим. Ему отчаянно не хотелось уходить с палубы в каюту, но продолжать разговор желания не имелось. Просто до зубовного скрежета. А Белов этот сам не уйдет. Такая порода людей. Приставучие до липкости. – Всего доброго. Я пойду. Приятно оставаться.

Он потянул на себя дверь, очутился в коридоре, ведущем к каютам, на мгновение запнулся перед номером триста восемь, за дверью которого спала сладким сном Таисия Ермолаева, остановился у триста шестой каюты, где остановился Лурье. За дверью стояла тишина, но сквозь воздуховодные отверстия пробивался слабый свет. Академик еще не спал. Странно. Орлов знал, что тот ложится по расписанию, в одно и то же время. В половине одиннадцатого. А сейчас уже на два часа позже.

Он немного поколебался, не зная, постучаться с вопросом, все ли в порядке, или не приставать к человеку, который не в настроении. Выбрал не приставать, отпер дверь соседнего, триста четвертого номера, вошел внутрь, разделся, принял душ, улегся в кровать и тут же заснул, как поступал всегда, как только голова его касалась подушки.

За первую ночь на борту Таисия прекрасно выспалась. Проснулась она от того, что кровать, на которой она спала, перестала мерно покачиваться, как делала всю ночь, пока теплоход плыл по Москве-реке. И вот остановился. Таисия открыла глаза и посмотрела на часы. Шесть утра. Значит, они пришли на первую остановку и пришвартовались к причалу «Большой Каменный мост».

На палубе слышались голоса желающих сойти на берег и погулять по округе, знакомясь с красотами неподалеку от Кремля. Таисия сладко зевнула и поудобнее устроилась в кровати. Она гулять не пойдет, а значит, можно еще поспать.

В следующий раз она проснулась без пятнадцати восемь, чувствуя себя просто чудесно. Все-таки в отпуске сон – одно из главных удовольствий, позволяющее полностью распрощаться с накопившейся усталостью. Что ж, можно собираться на завтрак.

Таисия в прекрасном расположении духа пришла в ресторан, обнаружив его практически пустым. За ее столиком никого не было, впрочем, как и за тем, где накануне сидел Иван Орлов со своими попутчиками. Только за некоторыми столиками сидели туристы, в основном с детьми.

– А где все? – спросила Таисия у докладывавшего еду на общие тарелки шведского стола официанта.

– Так завтрак с семи, большинство наших гостей уже поели.

Ясно, получается, она все проспала. Хотя что «все»? Теплоход отходит от этой стоянки в девять. Как раз есть время не спеша позавтракать и хорошенько рассмотреть то, что она пропустила ночью. И никакая компания ей не нужна.

Ненадолго испортившееся настроение снова улучшилась, тем более что вскоре выяснилось, что Таисия все-таки не одинока. Минут через пятнадцать, когда она уже пила кофе, в ресторане появился турист, которого она про себя накануне назвала «модником».

Сегодня на нем был другой наряд, но тоже очень дорогой и, признаться, красивый. Ну да, модник и есть.

– Доброе утро всем! – провозгласил он.

– Здравствуйте, – ответила вежливая Таисия.

Отставила чашку в сторону, собираясь встать.

– Милая девушка, составьте мне компанию, я не привык завтракать в одиночку, – провозгласил модник.

– Я не милая девушка и уже позавтракала.

– А как вас зовут? Я – Костик.

– Таисия.

– Какое необычное имя. А сокращенно как получается?

– Сокращенно для вас Таисия, – довольно грубо ответила она, потому что этот самый Костик был ей почему-то неприятен.

Даже странно. Симпатичный парень и выглядит дорого. Не бомж, не безработный, чем же он ей так не нравится? И Анне Михайловне он тоже не глянулся. Та даже назвала его мерзавцем. Таисия почему-то вспомнила, как накануне Костик набивался сфотографироваться с Лурье, и снова скривилась. Видимо, у него привычка такая – клеиться ко всем без разбору. Скучно ему, что ли.

– Зря. Я прекрасный собеседник, со мной весело, – в спину ей прокричал Костик.

Таисия, не оборачиваясь, вышла из ресторана, поднялась на солнечную палубу, поежилась от утреннего ветерка. Зря она не взяла с собой куртку.

В шезлонге сидела завернутая в плед Анна Михайловна Быстрова, причем в гордом одиночестве. Верной Лизы рядом не оказалось.

– Доброе утро, милая девочка, – поприветствовала она Таисию. – А я уже встревожилась, что вас не было на завтраке.

– Так сладко спалось, – честно призналась Таисия. – И отплытие проспала, и завтрак. Пришла, а ресторан почти пустой.

– Не самое большое удовольствие есть на глазах у сотни человек, – заметила Быстрова. – Я бы предпочла завтракать в тишине и одиночестве, просто по стариковской привычке рано встаю. Мы с Лизой позавтракали в семь, а сейчас она ушла на экскурсию. Я собираюсь добыть кофе. Присоединитесь?

– Я только что выпила, спасибо.

– С пирожными, – Анна Михайловна смотрела лукаво. – Или вы не едите сладкое? Бережете фигуру?

Сладкое Таисия действительно не ела, но не потому, что ее беспокоил вес, стабильно держащийся на одной и той же отметке многие годы и немного упавший после того, как Артем объявил, что женится на другой. Она просто не любила сладкое, вот и все. О чем и сказала Быстровой.

– До этого я знала только одну женщину, которая терпеть не могла сладкое. Это была моя мать. А я вот без пирожных и конфет жить не могу. Впрочем, мне о фигуре заботиться не имело смысла. Я, в отличие от моей дорогой мамочки, не актриса.

– А ваша мама тоже играла в Новосибирском театре? – спросила Таисия.

Скорее из вежливости, чем из искреннего интереса. Впрочем, старуха ей нравилась. В ней было что-то неистовое, немного пугающее. Анна Михайловна выглядела как человек, способный на страстные поступки. И это проявлялось и в порывистости движений, немного неуместной для ее статной, почти дородной фигуры, и в постоянно меняющейся мимике.

– Моя мама была человеком с очень сложной судьбой. Она родилась в Петербурге, в 1910 году. Ее отцу принадлежал роскошный особняк на Английской набережной. Он был дворянин, адвокат, дружил с самим Шаляпиным. Деда моего звали Ростислав Финист, а маму Генриетта Ростиславовна Финист. Гета. Так ее звали в семье. Дед еще до революции помогал большевикам, например, возил газету «Искра» из Швейцарии, где она печаталась, в Россию. После революции он сильно разочаровался в социалистических идеях. Никак не мог принять того безобразия, которое творилось на улицах, так что в 1918 году спешно перевез семью – жену и трех дочерей, младшая из которых моя мама, в Крым, где у него тоже был особняк, на самом берегу моря.

Таисия слушала внимательно, словно интересную книгу открыла. Анна Михайловна пусть и не актриса, но рассказчица великолепная. Ее низкий, словно бархатный голос убаюкивал Таисию, заставляя покачиваться на мягких волнах плавного повествования.

– Крым стал советским три года спустя. Туда к тому моменту съехались все аристократы, бежавшие из Москвы и Петербурга, так что выпалывать дворянские сорняки новая власть принялась железной рукой. Моего деда расстреляли, старшая дочь, на глазах которой это произошло, умерла от разрыва сердца, а бабушка с мамой и средней дочерью Мариэттой несколько дней прятались по оврагам, издали наблюдая, как громят их родовое гнездо. Бабка моя была красивой женщиной, которую не испортили роды. Поэтому она нашла защиту для себя и дочерей в лице кого-то из тогдашнего руководства, благодаря чему девочки жили довольно сносно, вплоть до двадцать девятого года, когда мамочка окончила школу.

Пришел официант, притащил поднос, на котором стояли кофейник, сливочник, две небольшие чашечки, сахарница, тарелка с эклерами, крохотными, на один укус, и вазочка с клубникой.

– Пирожные ты не ешь, – Быстрова перестала выкать, видимо, решив, что они с Таисией уже достаточно хорошо знакомы, – поэтому бери клубнику.

Клубника в середине мая стоила целое состояние, так что Таисия начала вежливо отказываться, но пожилая дама была непреклонна, фактически силой сунув вазочку ей в руки. Таисия положила одну ягоду в рот и зажмурилась от удовольствия, почувствовав на языке сладкий сок. Клубнику, в отличие от конфет и пирожных, она любила.

– Мамочка моя бредила сценой. С детства мечтала быть актрисой, как Раневская. А бабушка ни в чем не могла ей отказать, так что они снялись с насиженного места и поехали обратно в Петербург. То есть тогда уже Ленинград. Бабушка и там сумела устроиться, по слухам, у нее начался роман с Кировым, и это дало возможность моей маме исполнить свою мечту и поступить в театральный институт, а ее старшей сестре Мариэтте позволило удачно выйти замуж за сына какого-то партийного бонзы. Снова потянулись относительно спокойные и счастливые годы, пока в декабре 1934 года не убили Кирова. Разумеется, маму сразу признали нежелательным элементом, и всем членам семьи официально запретили оставаться в Ленинграде. С Мариэттой развелся муж, и она покончила с собой, бедняжка. А бабушка с мамой, которая была вынуждена оставить театральные подмостки, уехали в Касимов.

Касимов? Этот небольшой городок, расположенный недалеко от Рязани, значился в маршруте их путешествия. Признаться, раньше Таисия никогда даже не слышала о существовании такого города, а Анна Михайловна, оказывается, имела к нему отношение. Не поэтому ли они с Лизой отправились именно в этот круиз?

– В маленьком городке они нашли жилье и работу. Мамочка моя все понимала, окончила бухгалтерские курсы, устроилась работать на пристань. Бабушка в сороковом году умерла, и мама осталась совсем одна. А спустя год, когда началась война, ее арестовали. Еще бы, молодая женщина дворянского происхождения, да еще и с иностранной фамилией. Приговорили ее к восьми годам исправительно-трудовых лагерей. Оказалась она в Карлаге, в одном бараке не с кем-нибудь, а с Анной Тимиревой. Знаешь, кто это?

– Возлюбленная Колчака! – воскликнула ошарашенная Таисия.

– Вот-вот. Они с моей мамой дружили много лет, пока Тимирева не умерла. Там же в лагере мама встретила моего отца. Его звали Михаил Ольшевский, он был польским инженером. Когда мама забеременела, у нее пытались вызвать выкидыш, на морозе холодной водой обливали, но мне была судьба родиться. Так и вышло, что в 1946 году я появилась на свет в лагерной больнице. Отец мой до этого дня не дожил, его расстреляли за месяц до моего рождения. А меня отобрали и увезли в детдом. Мама забрала меня оттуда в пятидесятом году, привезла в Касимов, некуда ей было больше податься. Пока она еще работала бухгалтером, подружилась с одной женщиной. Алевтина Федоровна ее звали. Мама Аля. Когда в пятьдесят втором году маму снова арестовали, я осталась с той. Фактически она стала мне второй матерью. Она и фамилию мне свою дала, так что из Анны Финист я превратилась в Анну Христенко.

– А маму свою вы больше никогда не видели? – У Таисии даже горло перехватило от этого горького рассказа.

– Да ты ешь клубнику. – Анна Михайловна заметила, что девушка не может проглотить ни кусочка. – Ишь ты какая. Переживательная. Маму мою после смерти Сталина реабилитировали, и она вернулась в Касимов. Худая была, черная, иссохшая. Я ее, признаться, боялась, все пряталась в юбки мамы Али. Мама смирилась, что фактически меня потеряла. Ее гораздо больше волновало, что она потеряла возможность выйти на сцену. Впрочем, ей помогла Тимирева. Мама уехала к ней в Москву и начала сниматься в кино. В эпизодах, разумеется, но все же. Во многих советских фильмах снялась. Ты их можешь найти, если забьешь в поисковик Генриетту Финист.

– Я посмотрю, – пообещала Таисия. – А вы? Вы с ней в Москву переехали?

– А я осталась в Касимове, с мамой Алей. Мама в Москве дворником работала, жила в каморке. Потом мама Аля умерла, а я замуж в первый раз вышла, но это уже другая история. Нет, ты не подумай, с годами наши отношения с мамой, конечно, наладились. Она мне со своих киношных гонораров всегда подарки в Касимов привозила. Цветные платки, шали, бусы. Она любила яркое, как сорока была до самой старости. Умерла в семьдесят восемь лет. Столько же, сколько мне сейчас. Ладно, заболтала я тебя. Ешь клубнику, Тасенька.

Она отвернулась и смотрела на воду, словно в ней было невесть что интересное. Блеснул на солнце камень в старинном кольце. Неужели все-таки изумруд? Таисия чувствовала: что-то неощутимо изменилось. Словно Анна Михайловна уже жалела, что рассказала случайной попутчице историю своей матери. Интересно, почему. Для себя Таисия решила, что обязательно найдет в интернете все, что можно, про актрису Генриетту Финист. А может, и фильмы с ее участием посмотрит. Все равно в отпуске делать нечего.

Ей вдруг стало любопытно, как из города Касимова ее новая знакомая очутилась в Сибири. Но в ту часть прошлого, которая касалась ее самой, Анна Михайловна допускать собеседницу не спешила. Ну и ладно. Лезть с расспросами к малознакомому человеку неприлично.

За разговорами время пролетело незаметно. Теплоход издал гудок, и началась та самая суета, которая всегда происходит с отправлением от пристани. Таисия немного огорчилась, что «Прощание славянки» на этот раз не играли, наверное, от того, что плыть им предстояло всего полтора часа, а затем будет очередная часовая стоянка, теперь уже на Южном речном вокзале, где теплоход, как знала Таисия, должен принять на борт новых пассажиров.

Круиз вообще был свободным. Новые туристы могли взойти на борт в любом из населенных пунктов, где планировались стоянки, и провести на борту кто три, кто четыре, кто шесть ночей. Далеко не все путешествовали по полному кругу. Шестнадцать дней в путешествии – это много, да и больших денег стоит. Таисия, к примеру, вряд ли решилась бы на столь дорогой тур, если бы папа ей не помог. Александр Ермолаев был уверен, что дочь нуждается в хорошем отдыхе, а главное – в смене впечатлений.

На мгновение в голову вдруг ударила шальная мысль, такая неожиданная, что Таисия перестала дышать, словно пропустила хук справа. А что, если это папа подстроил все так, чтобы она оказалась в длительном путешествии одновременно с Иваном Орловым? Хотя нет, это просто невозможно. Папа никогда не был замечен в сводничестве, да и с Орловым они расстались если не врагами, то точно не друзьями. Плохо они расстались, чего уж там.

– Боже, какая все-таки вокруг красота, – произнесла Анна Михайловна, вырвав Таисию из дум. – Но на ходу сидеть на палубе слишком холодно. Красотами Москвы я, пожалуй, полюбуюсь из окна своей каюты. Да и Лиза уже вернулась. Спрошу, как ей понравилась экскурсия. Хотя, признаться, я никогда не любила этот город.

Она ушла, и Таисия, которая вдруг ощутила, что тоже продрогла, выждав для приличия пару минут, тоже спустилась вниз, к себе, решив, что до следующей стоянки, пожалуй, с удовольствием что-нибудь почитает.

На Южном речном вокзале на борт поднялась одна семейная пара с ребенком лет пяти, а также две молодые женщины, примерно ровесницы Таисии, может, чуть старше. В отличие от вчерашних красоток и интернет-див, выглядели они естественно и вполне прилично. Таисия увидела их с балкончика собственного номера, где расположилась с книжкой.

Одна из девушек, явно подруг, была высокая, худощавая, со светлыми волосами, собранными в хвост, вторая – низенькая пышечка с короткой стрижкой и подвижным смешливым лицом. У высокой помимо чемодана с собой была еще сумка с ноутбуком, а у низенькой – плетеная корзинка, из которой торчали горлышки каких-то банок.

– Нинка, зачем ты пошла на поводу у моей бабушки и согласилась тащить все эти варенья и соленья, – в сердцах выговаривала высокая. – Она же неподъемная, эта корзина. Ну неужели в Козьмодемьянске варенье и компоты не продают.

– Если и продают, так что с того. – Пышечка говорила, запыхавшись, видимо, корзина и впрямь была тяжелая. – Твоей бабушке было приятно, что она передала гостинцы моей маме. Ты же знаешь это старшее поколение. Они убеждены, что в гости нельзя заявляться с пустыми руками, а я не хочу расстраивать твою бабушку, и ради этого мне нетрудно допереть эту корзину от такси до каюты.

– А в Козьмодемьянске наоборот, – фыркнула высокая.

– А в Козьмодемьянске наоборот, – согласилась девушка, названная Нинкой. – Вера, не делай проблему там, где ее нет. И вообще корзину тащу я, а не ты.

– Потому что я заранее отказалась. Но бабуля нашла выход из положения. В твоем лице.

– Да, я слабое звено. – Видимо, пышечка не любила спорить. Она повернула голову, и вдруг лицо ее осветилось, словно она увидела невесть что приятное. – Костик, привет. Ты что, тоже путешествуешь на этом корабле?

В поле видимости Таисии попал модник, представившийся Константином и навязчиво пристающий чуть ли не ко всем пассажирам. Впрочем, при виде Нины он никакого восторга не выразил.

– Оу, привет, Нинка. Вот уж не ожидал здесь тебя увидеть. Тоже домой? В Козьмодемьянск?

– Да, вот решила показать подруге город. А по реке прикольнее добираться, чем поездом. А ты? Решил Марию Игнатьевну проведать?

По подруге Костик лишь скользнул взглядом, лицо у него было скучающее.

– Нет, у меня бизнес-дела. Надо кое с кем в Нижнем встретиться, перетереть, – туманно пояснил собеседник. – Хотя к маман зайду, конечно, когда в Козьмодемьянске остановимся. Не без этого. Деньжат подкину.

– А чем ты сейчас занимаешься? – полюбопытствовала Нина.

Костик зачем-то огляделся по сторонам и чуть понизил голос:

– Дарю людям надежду. За деньги, разумеется. Ладно, Нинка, это неинтересно и тебя точно не касается. Без лоха и жизнь плоха. Слышала такое выражение? Впрочем, ты не поймешь.

– Ну, у нас только ты один в чем-то понимаешь. – В голосе Нины прозвучала насмешка. – Ладно, бывай, увидимся еще.

Они с Верой зашли на корабль и пропали из вида. Минут через пятнадцать теплоход начал процесс отшвартовки от причала. В этот раз все происходило по правилам. Заиграл марш «Прощание славянки», экипаж деловито совершал необходимые действия, впереди был отрезок водного пути длиной почти в сутки. Часы показывали половину двенадцатого дня, а на следующей стоянке – в селе Константиново – они должны были появиться только завтра в девять утра.

Именно с этого момента, по представлению Таисии, и начиналось настоящее путешествие. Она посмотрела на водные бурунчики, поднимаемые электроколесом, спрашивая себя, не жалеет ли о принятом решении. Ей предстояли две недели круиза, и последняя возможность сойти на берег и остаться в Москве была уже упущена.

– Если мне надоест, я могу покинуть теплоход в любую минуту, – напомнила себе Таисия, чтобы избежать наступающей легкой, но все же паники. – И вернуться в Москву поездом. Или автобусом. Или позвонить папе, чтобы он приехал за мной на машине.

Даже странно, что отпускное приключение, совершенно простое и незатейливое, заставляло ее так сильно нервничать. Или дело было вовсе не в путешествии, как в таковом, а в Иване Орлове, которого сегодня Таисия вообще еще не видела? Интересно, кстати, почему они с профессором сидят взаперти в каюте? Зачем платить огромные деньги за поездку, крутизной которой ты не наслаждаешься? Или все еще впереди?

Отогнав глупые мысли, которые не несли ничего, кроме риска испортить настроение, Таисия отложила книжку на столик, встала с кресла и начала собираться на обед. Она была полна решимости сделать все, чтобы получить от своего отпуска максимум удовольствия.