Глава 6

Талавийское море, меньше месяца назад или что-то вроде того (когда под ногами палуба, а каждый день похож на предыдущий, как капли воды, отсчёт времени совсем другой) По лазурным водам Талавийского моря неспешно шла трёхмачтовая каракка. Обходила одинокие скалистые островки и шхеры, умело лавировала в бурю и непогоду, чуть не плашмя ложась на высоких, с пенными макушками, волнах. Но ничего, выруливала, и в скорости до определённого момента не теряла.До того, как встречный ветер подул…Секрет везения небольшого парусного судна был в управлении, а именно в том, что команд на борту было две.Одна, как у всех людей, на палубе. Стало быть, на борту.И ещё одна сверху, по-над парусами. Стало быть, над бортом.Помимо опытной, бывалой команды с парусами управлялись про́клятые моряки.То есть души несчастных моряков, по большей части из пиратов, которых угораздило угодить в руки к ушлым королевским Ловчим, а уж те, при помощи магии смерти и привязывали таких к кораблям. Приговаривая тем самым к мучительному, бесплотному существованию.Проклятые старались, на совесть. За хорошую (и долгую, очень долгую службу… эх…) их, бывало, развоплощали, дарили покой. И то обстоятельство, что среди них на последней стоянке прибавилось ещё четверо, вселяло надежду. Стало быть, есть шанс, что если сильно постараться, кого-то отпустят… Вот и старались, каждый в силу своего опыта и умения.С проклятыми моряками не всякая команда ходить бралась.Таких чуть из-под контроля выпусти (а контроль этот, стало быть, в амулете-перстне, что капитан никогда не снимает), в щепки шхуну разнесут, со злобы-то.Опять же, нет корабля – и нет привязки к какому-то определённому месту, а перстень на руке мертвеца мало помешает носиться по морям и бесчинствовать. Чтобы окончательно освободиться, носитель перстня с чёрным аквамарином отпустить должен. Сам, по своей воле.Так что страшились «вторую команду» на борт брать. Или из принципов не брали.Говорят, Бэхингемы из таких были, чистоплюйствовали. Но у этих (боцман рассказывал) что ни команда, то молодец к молодцу, тут даже королевским далеко. Правда, сразу тогда заозирался и голос понизил до шёпота. Мол, вслух о таком лучше не говорить, заклеймят, как изменника, и самого в трюме повезут. На рудники, значит…Да и не только в бесплотных силуэтах дело, что меж парусов снуют.Команда «Ядовитой медузы» своё дело знает, не без этого.Дисциплина в море железная. Капитан с помощниками, ежели чего, шутить не станут. Настоящие звери, что обликом, что славой. А что грязь да вонь, особливо из трюма, так на то своя причина. Непростой груз везут на остров Берцовой Кости.Когда-то этот остров Слоновой Костью именовался, ну да когда это было… Давно уж ничего живого там не осталось. Правда, остались рудники.В их глубоких шахтах добывают лунную пыль, а если свезёт, то и кристаллы. Работа тяжёлая и опасная. При попадании внутрь вместе с дыханием пыль эта, за которую любой уважающий себя маг руку отгрызёт, всю внутреннюю разъедает. Сначала зубы обнакновенно шататься начинают и выпадать, после кости крошиться. Недолго на рудниках заживаются. Что рабы, что надсмотрщики.Вот, новую порцию таких рабов-каторжников и везла на остров Берцовой Кости каракка под названием «Ядовитая медуза».Изначально, неделю назад, каторжников было ровным счётом триста двадцать душ. Но мёрли, как мухи. Каждое утро чуть не десяток, а то и два на корм рыбам пускали.Что мрут в духоте и сырости, так это дело обычное. Оно даже и ладно – морские боги любят человеческие жертвы, да только из-за сильного встречного ветра (будь оно неладно) пришлось сильно на северо-восток забрать, и путешествие, которое всего-то недели две и должно занять, грозило месяца на два растянуться…А капитан (на паях с командой) на острове Берцовой Кости за каждую душу имеет, живьём, естественно. И хорошо, если хотя бы сотню довезти удастся при такой оказии…Потому и решено было «оказывать посильную помощь» отрепью из трюма, хоть бы даже какими настойками-эликсирами, из самых простых. Хорошо ещё, на паёк им разоряться не приходилось. Давно уж на кораблях для такого дела заведены были кристаллы серой соли – оно и жажду утоляет, и питает. Ну, с большего.А всё ж теперь Кильке, то бишь юнге, приходилось два раза на день в трюм спускаться с целой бадьёй едкой, щипучей мази, что корабельный лекарь наспех варил. Да с бутылью рома, в котором пыльца зубов хвосторога размешана, для живучести.Всё же каторжников живьём довезти желательно.И хоть осталось от прежней цифры осталось всего полтораста с хвостиком, Килька выползал обратно на палубу с опустевшим котелком и бутылью не ранее, как часа через четыре, сам наполовину полузадохшийся от смрада и духоты.Вот и сегодня, только кончил палубы драить, а ничего не поделаешь, засветло нужно успеть «груз» обойти. Подстраховаться, значит, насчёт тёмного времени суток.В целом, если б не грязь жуткая и вонь, работа непыльная.Каторжники, не в пример команде, Кильку не шпыняли (попробуй кого пошпыняй в кандалах-колодках), не зубоскалили над хлипким сложением и хромотой, даже благодарили за усердие.Пуще всего не любил Килька левый угол обходить. Несмотря на острый дефицит свободного в трюме места, с самого начала пути угол этот пустовал. Ну, как пустовал.Там эта сидела. Баба бешеная.Килька её про себя ведьмой звал. Как остальные, вслух, боялся. Страшная, как смертный грех. Посмотрит – так волосья шевелиться начинают, а живот сводит медвежьей болезнью.К этой ежели ближе, чем на пару метров подступиться, цепью огреть может. По-крайней мере, замахивалась. Сильная. Чтобы дать руки-ноги свои под кандалами смазать – вовсе такого не случалось. И от целебного глотка рома отказывалась. Как Килька, да и каторжники, ни пытались вразумить полоумную, что ей это только на пользу, зубы скалила и шипела, как дикая кошка.Ну, Килька раз предложил, два предложил, а там решил не соваться.Если уж каторжники бешеной бабы опасались, считали за лучшее не связываться, то с него, с Кильки, какой спрос?Слухи ходили, что это не то графиня опальная, не то виконтесса. Килька, конечно, не дурак, чтобы во всякие враки верить. Вот в то, что ближайший к ней каторжник и впрямь виконт – Килька охотно допускал. Благородного человека сразу видно: речь спокойная, обходительная, всегда поинтересуется, как у «господина Кильки» дела, за что и имел лишнюю порцию мази да рома. Никогда поблагодарить не забыл. Вот человек. Сам, опять же, ди Лшеаем представился, в первый день ещё.То ли дело эта лахудра немытая. Которая только знает, что шипеть, да цепями махать. А страшнее всего в ней крыло было. Воронье.Сквозь рубище просвечивало, магического происхождения.Будь у неё лилия на плече, или, скажем, примула, Килька может поверил бы, что из благородных. А вот вороньим крылом только убийц клеймят, это он точно знал.Как-то спросил, шёпотом, ещё у одного каторжника, тоже, судя по фамилии (ди Сервантес) физиономии лица и выговору «из бывших благородных», за что, мол, её, бешеную бабу то. Тот враз скумекал, о ком речь. Поманил его грязным пальцем без ногтя (стало быть, пытали, прежде чем на каторгу-то) и прошептал громко, так, чтобы все слышали:– А она младенцев жрёт. Так что близко, господин Килька, подходить не советую.И заржал, что тот конь. А с ним и другие заржали.Килька на младенца, обиделся, конечно. Но бешеную бабу решил всё же подальше обходить.До сегодняшнего дня.Опытным глазом (юнга, шутка ли!) сразу определил, что «пассажирка» в горячке. По хриплому, рваному дыханию, подрагиванию рук и ног. И, конечно, жар от ней исходил, страшный. Прямо за версту ощущался, хоть сигнальную ракету поджигай. Один-другой глоток рома, пожалуй, и помог бы. Если до сих пор не околела – сильная. Даром что баба.Килька и рискнул поближе сунуться. Волосья слипшиеся с лица отвёл, приготовился даже по щекам похлопать, разбудить. Или, если с открытым ртом, просто капнуть в него ромом и текать, конечно. Мало ли, про младенцев правда.А только не спала она.На него смотрела, не мигая.Килька, как вкопанный застыл, затхлую вонь ртом хватает, а у самого чуть приступ медвежьей болезни не сделался. И как назло, слова про младенцев из головы не идут. Оно понятно, каторжник пошутил. А ну как нет?А ведьма ничего, шипеть не стала, а спросила хрипло:– Чего тебе?Голос у неё совсем молодой оказался, даже приятный, правда сиплый, как после болезни бывает, или, скажем, если сорвёшь его.Килька и брякнул, не думая:– Серую соль хотел вам выдать да глоток рома. Чтоб, значит, горячка сошла.Баба головой помотала. И взгляд не бешеный вовсе, а усталый. Может, он и раньше таким был?– Не стоит, – таким тоном сказала, будто они по меньшей мере на верхней палубе беседуют, или вовсе где на званом приёме. Что такое званый приём, Килька, конечно, не знал, но слышал, что такие бывают. – Иди.И веки прикрыла, точно и не сомневалась, что он послушается. И вообще, она не каторжница какая-то заклеймённая, а самая что ни на есть госпожа, а Килька так, обслуга.Ресницы у неё длиннющие, густые – заглядишься. Жалко только, что лицо такое грязное, что и не разберёшь, молодая она или старая. Килька давеча видел, как она прям зачерпывает пыль да сажу ладонью и по щекам размазывает. Подумал ещё, тронулась совсем, даже жалко её стало.Но сейчас так говорила с ним (впервые за всё время), что и не скажешь, что тронулась.А тут ещё каторжник удивил. Тот, что «обходительный», из бывших господ.– Зря вы, леди (ишь ты, «леди»!), от рома отказываетесь. Вашу горячку, как рукой снимет. Это я вам точно говорю.А она, не открывая глаз, отрезала:– Мне от Дино ничего не надо.Килька затылок почесал. Не понял, о каком Дино она толкует. Решил вразумить:– То капитан прислал. Чтоб вы не мерли, значит. То есть, я хотел сказать, не болели.Тут и другой каторжник вмешался (тот, что с младенцами пошутил), он от бешеной бабы по другую руку устроился, и, судя по тому, как вальяжно развалился, гремя цепями, ничуть её не боялся.– Вы бы подумали, леди. Силы вам ой как понадобятся, – и шёпотом прибавил: – А ведь ослабеете, не отобьётесь… Послушайте, наконец, доброго совета.Баба глаза открыла, мутные, больные и головой помотала:– Ты не тогда раб, когда на тебя ошейник надели, а тогда, когда руку целуешь и благодаришь за то, что ошейник войлоком подбили, – и закашлялась надрывно.Килька мало понял, что она сказала.Голосом заслушался. Хоть и хриплый он у ней был, а всё же глубокий, мелодичный. Приглядевшись совсем уже без боязни, понял: никакая она не старая, только больная и исхудала, как скелет. Пожалуй, девчонка ещё совсем. Несильно самого Кильку старше.И так жалко вдруг её стало, что сам от себя такой смелости не ожидал, выпалил, только голос для верности понизил:– Сейчас на палубе пусто. Хотите, сопровожу вас, воздухом подышать, а? Хотите? Пока вахтенный не сменился. Сейчас-то братья-Коньки дежурят, они знай себе в карты играют на бочках-то. Мы тихонько, между вольером для скота и бортом пристроимся, они не заметят, а?Баба, или, скорее, леди, на него глазища подняла и так ими сверкнула, что у Кильки отчего-то в груди забилось, затрепыхалось с бешеной скоростью.– Воздухом? – переспросила, и на этот раз без высокомерия, а как будто с надеждой. – Воздухом можно…Остальные, как увидели, что он её, за талию обнимая, к лестнице поволок, зашумели, зароптали, мол, нечестно это!Но тут те каторжники, что из благородных вступились. Будет вам, говорят, господа, шуметь-то. Перед вами, как-никак леди в бедственном положении. Так неужто выдадите её проклятым мучителям? Неужто зависть да ревность в сердцах ваших так сильна, что совесть и честь до капли вытеснили?Остальные враз замолчали. То ли никто их ещё господами не называл, то ли и в самом деле усовестились.А когда на палубу поднялись, самое страшное и началось. И вообще с того самого момента события понеслись, что быстроходный парусник…