Глава 19

Пол качался под ногами, как палуба корабля, а потолок будто опускался все ниже – грозился вот‑вот придавить макушку, которая и так ныла тягучей болью. Тиль прислонилась к колонне и потерла виски, закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться и нащупать хоть какие‑то крохи силы. Ничего. Она постояла минуту и пошла к библиотеке. Ковровая дорожка стелилась под ноги, то затягиваясь серым туманом, то становясь ярче. Ноги казались налитыми чугуном. Тиль пошла по коридору вдоль левой стенки, опираясь на нее рукой с серебряным перстнем колдуна. Думать о Лансе она себе запретила, но мысли все равно просачивались, как назойливые звонкие капли, падающие в раковину из неплотно закрытого крана. Он все знал. Ярость отступила, и на ее место хлынул стыд. Как теперь смотреть ему в глаза? Увидеть там жалость, а потом брезгливость, презрение – Тиль прикусила губу, глубоко вдохнула… Она избавится от Ланса. Ответит на третий вопрос или поцелует… Как он мог целовать ее после того, что прочитал в досье? Медленно отмеряя шаг за шагом, Тиль продвигалась по коридору, который должен был вывести ее к лестнице, спускающейся в библиотеку. Вот за этим поворотом. Опустив голову, Тиль обошла угол и уперлась взглядом в постамент. – Хлоя Материс, – тихо прочитала она. – Первая женщина, переплывшая пролив Ла‑Флен. Она посмотрела на статую. Мраморные кудряшки выбивались из‑под плавательной шапочки, сдвинутые брови почти слились в одну. Пловчиха выглядела сосредоточенной и серьезной, словно перед тем самым знаменитым заплывом, увековечившим ее имя. Тиль растерянно осмотрелась. Она каким‑то образом оказалась в холле, где соединялись центральная и ученическая часть здания. За спиной что‑то зашелестело, и Тиль резко обернулась. Чахлые папоротники в кадках тянули перья к окнам, одна ветка чуть покачивалась. Сглотнув, Тиль повернулась к коридору в центральное крыло, откуда она только что пришла. Желтые стены вдруг задрожали, расступились, разъезжаясь в стороны и распахиваясь, как пасть, ковровая дорожка изогнулась длинным узким языком, жадно потянулась к Матильде, красный ворс встопорщился блестящими влажными щетинками… Тиль повернулась и бросилась в другую сторону. Стены сдвигались, грозя ее раздавить, пол то выскальзывал из‑под ног, то вдруг поднимался, и она поскальзывалась, взбираясь в гору. Настенный светильник оказался так близко, что опалил жаром щеку. Одинаковые двери пролетали, как за окном поезда, и Тиль не успевала схватиться за ручку. Лестницы, ведущие вниз, вдруг меняли направление, а потом коридор снова выплюнул ее в холл со статуей пловчихи, только теперь у той было другое лицо. Тиль смотрела на своего двойника, высеченного в мраморе. Губы приоткрыты, колени согнуты куда сильнее, чем раньше, одна лямка купальника сползла с плеча, и в изгибе бедер и выражении лица сквозит что‑то отчетливо порочное. Осторожно прикоснувшись к мраморной щеке, Тиль отдернула палец, ощутив теплую упругую кожу, и снова побежала в узкий коридор. Паника захлестывала ее холодными волнами, пряди прилипли к взмокшему лбу, вискам. Свет мигал, то освещая путь, то погружая все во мрак, и в темноте Тиль мерещились протянутые к ней жадные руки, влажные рты. Она всхлипнула, чувствуя, что окончательно теряет связь с реальностью. В конце коридора снова забелела статуя… – У тебя все в порядке? – раздался голос за ее спиной, и Тиль, вскрикнув, резко обернулась. Свет в коридоре загорелся ровно, освещая девушку, стоящую перед ней. Стены выпрямились, а ковровая дорожка, вытянувшаяся под ногами, выглядела совершенно обычно: пыльная, потертая и без всяких признаков голода. – Прости, я не хотела тебя напугать. Я Доротея, – чинно представилась девушка. – Лучше – Дороти. – Привет, Дороти, – прошептала Тиль, выравнивая дыхание. Высокая, полноватая, в куртке и спортивных штанах, Дороти выглядела румяной и здоровой, в отличие от большинства девочек, живущих в пансионе. Светлые прядки, выбившиеся из хвоста, обрамляли круглое лицо, на котором выделялся крупный нос, шея была обмотана шарфом. Что‑то знакомое сквозило в ее чертах, и Тиль напряженно нахмурилась, вспоминая. – Тебя зовут Матильда, я знаю, – неуверенно улыбнулась Дороти. – Ты спешишь куда‑то? – Мне надо в библиотеку, – пробормотала Тиль. – Только я заблудилась. – Тебе надо вернуться в центральное крыло и спуститься по лестнице, – наставительно сказала девушка, а взгляд Тиль зацепился за ее шарфик. Мертвые красные птички на синем снегу… – По утрам еще прохладно, – пояснила Дороти, заметив ее пристальный взгляд, – так что мама заставляет меня одеваться теплее. – Мама? – тупо повторила Тиль. – Ага, – подтвердила Дороти с легкой гордостью. – Лучше бы она, конечно, не выгоняла меня на утренние пробежки. Но она говорит, что это полезно для здоровья. А сама не бегает. Думаю, она хочет, чтобы я похудела… Доротея сконфуженно отвернулась, а Тиль пристально ее рассматривала: круглый лоб, пухлые щеки, водянистые глаза. – Значит, твоя мама библиотекарь? – уточнила Тиль. – Почему библиотекарь? – удивилась Дороти. – Моя мама Руби. Руби? Тиль мысленно накинула на Дороти двадцать килограмм, так что упругие щечки раздулись, а линия подбородка оплыла, распустила волосы и безжалостно их обрезала – сходство все равно оставалось слабым. Скорее, девочка походила на папу, но почему тогда она казалась ей знакомой? Они остановились у статуи пловчихи, вернувшей себе первоначальный облик, и Дороти кивнула на лестницу. – Я живу с мамой в преподавательском крыле, – сказала она. – А библиотека внизу. Поторопись, уроки уже скоро. Тиль кивнула, проследила взглядом за Дороти, которая пошла дальше по коридору, и вернулась в ученическое крыло. Она нашла душевую, кладовку в дальнем конце, забралась по лестнице наверх и вышла на крышу. Тучи накрыли Либеморт плотной свинцовой простыней, провисшей, набрякшей влагой. Ветер толкнул в грудь, засвистел в ушах. На свежем воздухе в голове прояснилось, липкий страх постепенно испарился. Чужое колдовство подействовало так сильно из‑за того, что она осталась без магии. Кто‑то не хотел, чтобы она попала в библиотеку. Тиль переступила одинокую кроссовку Клэр, подошла к парапету. Когда она сегодня спрыгнула с него, то на миг ей показалось, что за спиной распахнутся крылья, а ветер подхватит ее и понесет к небу, где нет ничего, кроме чистой пьянящей свободы… Грызущая тоска сменилась обидой на Клэр, которая украла подарок, предназначавшийся ей. Хоть Ланс и наглая беспринципная сволочь, презирающая само понятие личных границ, стоило признать – артефактор он хороший. На дворе уже не было ни Ланса, ни Клэр, но на брусчатке отпечатался темный контур сгоревших крыльев, а директриса сидела на краешке фонтана, болтая короткими ножками. Тучи разорвались, и в просвете на миг показалось солнце. Плеснуло в Тиль пригоршню тепла и скрылось за сомкнувшейся свинцовой пеленой. Тиль недоверчиво вгляделась в небо, но больше через тучи не пробивалось ни лучика. Выходило, что солнце уже приближалось к зениту, а ведь совсем недавно рассвело! Какое‑то движение привлекло внимание Тиль, и она прищурилась, всматриваясь в даль. Поначалу она решила, что ей показалось, но потом за зелеными туями снова что‑то сдвинулось. Каменная стена, окружавшая пансион, медленно стягивалась в тугое кольцо. Кованые ворота, сплюснутые серыми камнями, шершавыми, как змеиная чешуя, лопнули, смялись и вскоре перестали существовать. Внезапно потемнело, и, запрокинув голову, Тиль увидела над собой огромную синюю тень. Та постояла неподвижно, а потом шевельнула плавниками и медленно уплыла вглубь тучи. Следом за ослепительной вспышкой молнии прокатился громовой раскат, похожий на звериный рев, и Тиль поспешила к люку. * * *Клэр обвивала рукой шею Ланса, легонько поглаживая пальцами завитки рыжих волос на затылке, вторая ладонь лежала на его груди – крепкой и гладкой. Он был обнажен по пояс, а ее тело прикрывала лишь его рубашка. Клэр представляла себе похожие сцены миллион раз. Вот только в фантазиях Ланс нес ее в кровать, а не в медпункт. – Точно не больно? – спросил он, хмурясь. – Все прекрасно, – улыбнулась Клэр. – Не щекочи мне шею, – попросил Ланс, поднимаясь по ступеням в пансион. – Тебе не нравится? – промурлыкала Клэр, легонько царапая его ноготками. – Нет, – отрезал он. – И я очень, очень зол на тебя! Ты украла мою вещь! – Лучший поступок в моей жизни, – вздохнула Клэр, закрывая глаза и прислоняясь щекой к его плечу. – Летать – классно. Сделаешь мне еще такие крылья? Ты волшебник, да? Ты не похож на волшебника. У тебя ни посоха, ни бороды, ни шляпы… – Я когда‑то отрастил бороду, потом сбрил. Мне не идет. Послушай, Клэр, ты умеешь хранить секреты? – спросил Ланс без особой надежды. – Никто не должен знать о том, что произошло. Она кивнула и жестом повернула невидимый ключик у рта. – Я никому не скажу, – прошептала тихо. – А я – тоже волшебница? – Вроде того, – вздохнул Ланс. – И Матильда? – Она круче всех. Ланс пронес девушку по лестнице, повернул в коридор и безошибочно толкнул нужную дверь. Не обращая внимания на ошарашенную докторшу, которая вскочила с кресла при их появлении, сгрузил Клэр на кушетку и деликатно поправил сползшую с ее плеча рубашку. – Что с ней? – ахнула врач. – Все в порядке, – отмахнулась Клэр. Врач суетливо ощупала ей затылок, где волосы слиплись от загустевшей крови, заглянула под рубашку. – Я не поняла, – нахмурилась она. – Это чья кровь? Что произошло? Клэр посмотрела на Ланса, но тот уже скрылся за дверью. – Я упала, – вздохнула Клэр. – Ударилась головой. И ничего не помню. – Плохой признак, – сказала врач. Она включила фонарик и поочередно посветила Клэр в оба глаза. – Странно, не замечала раньше, что у тебя такие необычные глаза… Ну‑ка скажи «а». Клэр послушно открыла рот, высунула язык. – Где‑нибудь болит? Можешь конкретней рассказать, что произошло? – Ничего не болит, – честно сказала Клэр. – Похоже, у меня это… – она пощелкала пальцами, – амнезия. На кончиках ее пальцев вспыхнули короткие язычки пламени. Врач ошарашенно уставилась на огонь, и Клэр, опомнившись, сжала руку в кулак. Докторша побледнела, так что веснушки на ее лице выделились резче. – Давай кое‑что проверим. Она взяла со стола инструмент, похожий на стетоскоп, присела на кушетку и приложила к груди Клэр датчик, напряженно глядя на показания прибора, круглого, с единственной стрелкой, как компас. Прямые линии разделяли его табло на три части. – Дышать? Не дышать? – спросила Клэр, но доктор лишь сердито на нее цыкнула. Стрелка, стоящая посередине, в секторе, окрашенном в серый, дрогнула, уверенно поехала вправо, пересекла разделительную линию и замерла в белой части табло. – Я отойду на минутку, – ровным голосом сказала доктор. – Отдыхай. Поспи немного. Я выпишу тебе освобождение от уроков. Она надавила на плечи Клэр, заставляя лечь. Накинув на нее простыню, суетливо поправила край, пряча босые ступни девушки и избегая при этом смотреть ей в глаза. – Я скоро вернусь, – пообещала врач и вышла. Дверь хлопнула, ключ повернулся, закрывая кабинет на замок. – Спалилась, – покаянно вздохнула Клэр. Она села и посмотрела на свои руки, развернув ладони кверху. Послушное пламя заискрилось на коже, повторяя линии жизни, пробежало к кончикам пальцев и погасло. Клэр отбросила простыню и встала с кушетки. Тело едва не звенело от легкости. Казалось, стоит оттолкнуться посильнее – и взлетишь под потолок. Отголоски страшной боли остались где‑то в уголках памяти и воспринимались будто чужие. Клэр подошла к рукомойнику в углу, посмотрела в прямоугольное зеркало. Ведь не может такого быть, что это она умирала у фонтана и это ее кровь текла в швах брусчатки? Вот ее руки, ноги, все на месте, целое и здоровое. Клэр пошевелила пальцами ног, ощупала ребра, положила ладони на грудь и с облегчением выдохнула. Быстро покосившись на запертую дверь, сняла рубашку Ланса. Два упругих полушария с вишневыми сосками не пострадали, а вот между ними белел отпечаток узкой ладони. Клэр обвела пальцем след, оставшийся на смуглой коже. Она помнила яркий свет, прогнавший боль, спокойствие, хлынувшее в нее потоком, как теплая река. Думала – это смерть. Оказалось – возвращение к жизни. Матильда спасла ее. Странно было вспоминать, что еще утром она ее ненавидела. Ревность, сжигающая изнутри, сменилась тихой грустью. События жизни, люди, поступки будто переосмысливались, выстраиваясь в ровную цельную систему вместо буйного хаоса, в котором все пребывало раньше. Ланс не любит ее. Осознание этого словно камень упало в реку – Клэр подождала, пока волнение уляжется, как круги на воде, наклонилась ближе к зеркалу, рассматривая свое лицо. Она повернула вентиль крана и умылась, прополоскала рот, прогоняя мерзкий металлический привкус. Ее любовь к Лансу, походившая на вспыхнувший пожар, теперь тлела, как огонь в очаге. Он удивительный, но стоит ли добиваться того, кто не делает и шага навстречу? Клэр промокнула лицо полотенцем, висящим на стене, всмотрелась в отражение внимательнее и, быстро склонившись к зеркалу, оттянула веко. В правом глазу в темно‑карей радужке отчетливо выделялся небесно‑голубой сектор. * * *Матильда выглянула из душевой, осторожно осмотрелась. Пансион уже проснулся: две девочки лет десяти пробежали мимо, едва не толкнув ее, из дверей, ведущих в комнаты, доносились голоса. Красная ковровая дорожка не подавала признаков жизни, светильники горели ровно, и Тиль вышла в коридор. Старшие ученицы тоже торопились в учебное крыло, одна из девушек догнала ее, пошла рядом. Чуть полноватая детской пухлостью, она показалась Тиль очень милой: нежная ровная кожа, мягкий изгиб губ, глаза потрясающего бирюзового оттенка. Из застенчивой и чуть нескладной оболочки подростка готовилась появиться женщина со спокойной, чуть приглушенной красотой, которую, если заметишь, забыть не сможешь. – Привет, – сказала она. – Я Джулия. Мы с тобой в одном классе. – Я видела тебя на уроке, – вспомнила Тиль. – Руби не понравился твой рисунок. – Мои рисунки мало кому нравятся, – вздохнула Джулия. – Плохо рисуешь? – Я хорошо рисую, – ответила девушка с неожиданной уверенностью. Она остановилась, придержав Тиль, покопалась в кожаном портфеле, висящем на плече, и вынула прямоугольный блокнот. – Иногда привлекательные люди получаются уродливыми, – сказала Джулия, – потому что их внешность – обман, а внутри они жестокие и подлые. Мои рисунки не врут. – Почему ты мне это говоришь? – с подозрением спросила Тиль. – Хочу предупредить: будь осторожна, – ответила та, протягивая блокнот. – Я не знаю, зачем вы с дядей сюда приехали. Я даже думаю, что он вовсе не дядя тебе. Но если нужна помощь, скажи. Тиль бездумно открыла блокнот и увидела портрет Клэр. В ее глазах плясал огонь, волосы развевались, и во всем облике сквозила уверенная сила. – Ты хорошо рисуешь, – тихо подтвердила Тиль, листая страницы. Здесь в основном были одноклассницы Джулии, но попадались и девочки помладше, преподаватели, обслуживающий персонал. Карандашными штрихами она схватывала саму суть человека. Кто‑то смотрел на мир со злобным прищуром, кто‑то – широко распахнутыми доверчивыми глазами, как Алиса. – Она сильно изменилась, – прокомментировала Джулия рисунок, от которого Тиль не могла оторваться. Алиса на нем улыбалась, а в ее глазах был целый космос звезд. – Я пыталась нарисовать ее недавно – ничего не вышло. Ее будто нет больше. – Вот как? – пробормотала Тиль, листая блокнот дальше. Она поверить не могла, что наткнулась на такой бесценный источник информации, и теперь боялась спугнуть удачу. – Джулия, ты понимаешь, какая ты необыкновенная? – Что ты! – чуть сердито возразила девушка. – Во мне точно ничего особенного. Следующие несколько страниц были посвящены Лансу: в профиль у открытого окна, в анфас, стоя, лежа… На одном из рисунков Джулия расщедрилась на цветные карандаши, и Ланс вышел совсем как живой, с яркими волосами и нахальной улыбкой. Крылья за спиной сыпали разноцветными искрами, расплываясь дымчатым туманом. Похоже, Джулия толком не поняла, что видит, и изобразила их как фон. – Вот он – настоящий фейерверк, – по‑женски оценивающе произнесла Джулия и, смутившись от собственных слов, покраснела. – Угу, – мрачно подтвердила Тиль, поскорее переворачивая страницу. Но чего она не ожидала, так это увидеть собственное лицо: сжатые губы, скорбная складка у рта… – Я выгляжу такой печальной? – Подожди, у меня есть другой портрет. – Джулия открыла нужную страницу, вернула блокнот Тиль. – Это я нарисовала в столовой, когда ты обедала с дядей. Смотреть на свою улыбку оказалось еще больнее. Крылья за спиной были прорисованы детально, до каждого перышка. – Да, это странно, – задумчиво произнесла Джулия, погладив нарисованные крылья. – Сама не знаю, почему я так нарисовала… – Джулия, а какой ты изобразила Руби? – спросила Тиль. – Почему она забрала твой рисунок? – Она старая, – скупо ответила та. – Ей лет сорок на вид, – возразила Тиль, чувствуя, как замерло сердце в ожидании ответа. – Наверное, так и есть, – не стала спорить девушка. – А кого еще ты видишь не таким, как есть? – спросила Тиль в лоб. – Проще ответить, кто здесь настоящий, – рассмеялась Джулия, забирая у нее блокнот. – Мы все притворяемся, каждый день. Петра собрала нас в пансионе, как стадо овец, нарядила в форму, выдала одинаковые тетрадки, и мы изображаем из себя примерных учениц, хотя уверена: единственное, что нас объединяет, – это желание убраться отсюда. Тиль вспомнила стену, смыкающуюся вокруг пансиона, посмотрела на лестницу, ведущую вниз. – А что с библиотекаршей? – спросила она. – Вот она настоящая, – подтвердила Джулия. – И выглядит плохой, и суть у нее такая же – злобная бабка. Я ее не рисовала. Не хочу. – Тебя часто наказывают? – Нет, – нехотя ответила она. – По правде сказать, это произошло лишь один раз. – Выходит, ты самая примерная ученица в пансионе? – Повод для наказания всегда можно найти, – пожала плечами Джулия. – Просто я увидела, что та книга, которую нас заставляют переписывать, истекает кровью. Ты из‑за нее сюда приехала? – Возможно, – сказала Тиль. – Я оставлю себе твой блокнот? – Мне будет приятно, – несмело улыбнулась Джулия. – Встретимся на уроках? Тиль кивнула и пошла вниз по лестнице. Один пролет сменился вторым, затем третьим. Джулия отстала, и Тиль теперь даже не слышала ее шагов. Спустившись еще на десяток ступеней, она перегнулась через перила и посмотрела вниз. Сердце тут же подпрыгнуло и забилось, как пойманная птичка. Лестница была бесконечной. Она заворачивалась снова и снова, уходя в темноту. Тиль запрокинула голову, но вверху была та же картина: лестничные перила, стремящиеся в необозримую даль. Ступенька под ней задрожала, накренилась. Лестница медленно сворачивалась в спираль, перила трескались, крошились. Коротко вскрикнув, Тиль побежала вниз. Она перепрыгивала ступеньки, уходящие из‑под ног, шарахалась от падающих обломков перил. Блокнот с рисунками Джулии выпал у нее из рук, плюхнулся, раскрывшись на страницах с портретом Ланса. Тиль бежала и бежала, но блокнот все так же лежал рядом с ней. Рыжие волосы, серые глаза с голубым вкраплением, приподнятый вверх уголок губ. – Это все неправда, – сказала Тиль вслух, остановившись на рушащейся лестнице и переведя дыхание. – Этого нет. Она подняла блокнот, прижала его к груди, закрыла глаза, пытаясь поймать отголоски реальности. Легкое дуновение ветра всколыхнуло пряди ее волос, справа донеслись приглушенные голоса. Тиль протянула руку и наткнулась на деревянную преграду. Она толкнула ее и открыла глаза, когда та поддалась. – Заходи, – поприветствовала ее Руби. – Не стой в дверях. Урок уже начался.