ГЛАВА 20

То, что Крорр счел меня опять в чем-то накосячившей достаточно, чтобы лишить всех последних послаблений, было очевидно. Черт с ним, с полноценным ужином и нормальным душем, но на пару батончиков и бутыль с водой в углу я надеялась. Раскатала губы. Никто тебе, Летти, облегчать жизнь не обязан. Понятно это, но почему-то где-то на задворках сознания немного обидно. И еще раздражающе. А все потому, что, укладываясь с возмущенно урчащим желудком на стянутую с себя кожаную форму, я невольно вспомнила те месяцы, которые мы с Лукасом жили на улице. Тогда тоже поесть и раз в день, деля все поровну, было нам за счастье, а про помыться-то и говорить нечего. Но когда ночуешь в подворотнях и темных углах, согреваясь только друг об друга и от одного стянутого из приюта тонкого одеяла, вопросы гигиены не кажутся слишком уж актуальными. А воспоминания — это та еще проклятая штука. Они как цепочка с множеством звеньев. Только позволишь себе нащупать одно, безобидное и почти счастливое, погладишь его, расслабишься — и оглянуться не успеешь, как за ним потянутся и другие. Чем дальше, тем звенья больше и тяжелее, а цепочка, вроде бы послушно лежавшая в руке, превращается в коварного удава, что мигом берет в кольцо твою грудь и сжимает ребра до такой боли, что не вдохнуть. И уже не отбиться.

Перевернувшись на другой бок и упершись коленями в стену, я, как делала уже миллион раз, приказала себе прекратить думать и вспоминать. Ага, будто это хоть когда-то помогало. Проклятая змеюка уже начала свое движение, пока еще только нежно вкрадчиво лаская, прежде чем обвиться в смертельных объятиях, и сколько ни зажмуривайся или ни отгораживайся, а картинки упорно и красочно скользят под веками, вспышками демонстрируя мне то один, то другой момент прошлой жизни. И счастья. Наша с Лукасом первая и единственная настоящая потасовка, сделавшая нас тогда друзьями не разлей вода. Хотя сейчас могу честно сказать, что отчаянно и яростно, по своему обыкновению, дралась только я, а он просто ушел в глухую защиту… Его эрекция, вжимающаяся мне в поясницу в ночевку сразу после побега, и гневное шипение: «Кончай ерзать, Стрекоза» Стрекоза. Все вокруг думали, что он меня так зовет, намекая на нечто легкомысленное, с ломкими прозрачными крыльями, и только мы двое знали, что на самом деле Лукас имел в виду, что стрекозы — это настоящие воздушные беспощадные хищники и воины… Лукас, избивающий как одержимый взрослого здорового мужика, попытавшегося в толпе схватить меня за только оформившуюся грудь… Лукас, утаскивающий меня от преследования копов… Лукас, ворующий для меня пирожные, задержавшие мой взгляд на витрине слишком долго… Лукас, целующий меня впервые жадно и абсолютно неумело, ровно через пять минут после того, как проорал мне в запале, что ни за что в жизни ко мне не прикоснется «потому что я ему как сестра, и гребаная любовь, которую я себе выдумала, все между нами испортит». Что же, по итогу нашей истории не так уж он был и не прав… Лукас надо мной, обнаженный, прекрасный в отсветах уличного серебристо-белого освещения, льющегося в окно нашей каморки, потный, дрожащий, предельно сосредоточенный и потерянный одновременно, забирающий мою невинность, шепчущий что-то, чего мне не разобрать за первой болью, густо замешанной на наслаждении от осознания: я его, а он мой, и это навсегда, потому что первых не забывают… Лукас, хохочущий над какой-то моей неуклюжей шуткой… Лукас, бесящийся от дурацкой ревности… Лукас, спорящий со мной до хрипоты о своем участии в подпольных боях, стоя посреди новой роскошной квартиры, которую он снял для нас на кровавые деньги… Лукас-Лукас-Лукас…

— О, нет, да прекрати же ты, — в сердцах стукнулась лбом об стену, словно это могло прогнать из головы проклятые видения или остановить их, прежде чем я опять буду давиться полыхающим в центре груди огнем.

Лукас, с искаженным, совершенно незнакомым лицом, вбивающийся сзади в эту истошно орущую под ним девку-массажистку, прямо в его раздевалке, с бинтами на руках, все еще окровавленный и потный после жестокого боя и больше не мой прямо с той секунды…

— Хватит, тупая ты мазохистка, Летти, — заорала я во весь голос. — Спать, черт возьми. Немедленно.

Глубоко вдохнула и протяжно выдохнула, снова и снова, изо всех сил заставляя себя сосредоточиться на дыхании и больше ни на чем. Набрать воздуха полную грудь, выпустить его наружу до максимального опустошения, до пьяного звона в голове и кружения пространства вокруг, и так до тех пор, пока разум не освободится, веки не нальются тяжестью, измочаленное за долгий день тело не уступит окончательной усталости, погружаясь в сон… в котором все равно нет покоя для души.

— Стрекоза, родная, пусти меня, — умоляю я перед запертой хлипкой дверью долбаной каморки, без остановки растирая грудную клетку кулаком. — Прошу, дай мне просто посмотреть на тебя… дай мне хоть попробовать объяснить.

За дверью тишина. Ни криков, ни движения, ни всхлипов, но я знаю, что моя Стрекоза там. Я всегда знаю, где она, чую это всем нутром, она же кусок меня самого, такой, оказалось, огроменный кусок, включая ту самую проклятущую мышцу за ребрами, которую теперь словно выдрали на живую, что не мешает ей при этом болеть просто адски. Как пустота может болеть? Терзать и разум, и тело так, что руки и ноги повисают бесполезными плетьми, а в мозгу одновременно вообще ничего и так много. Стыд, отвращение, и бесконечный страх безвозвратной потери.

— Стрекоза, — заорал я и саданул по чертовой двери, почти снеся ее. — Ты не можешь меня бросить. Не имеешь проклятого права. Ты — моя, я — твой, навсегда, нет жизни друг без друга, мы поклялись, помнишь?

Так было все эти годы, и должно так и оставаться, потому что другого варианта жизни для меня не существует. А потом я по какой-то непонятной и миллион раз сейчас ненавистной причине взял и засунул свой член в эту… Новая волна боли, еще оглушительней прежней, жестко врезала под дых, заставляя согнуться в сухих рвотных позывах. Будто это и не я был… кто-то другой, чужой, овладевший моим телом и разумом, кто-то по-настоящему похожий на оголтелого зверя, которому недостаточно было первого настоящего убийства на ринге, ему потребовалось еще больше грубости, разрушения, жестокости… Безумного траха, бездушного, бессмысленного, без грамма эмоций, словно мое сознание в этом и не участвовало, а перед глазами прокручивался сумасшедший видеоряд, как я заталкиваю член прямо в глотку женщине, она давится, обливается слезами, но ее глаза горят мерзким похотливым пламенем, инфицирующим меня, как позорная болезнь, и только получив возможность вдохнуть, она снова умоляет дать ей больше, отодрать, как последнюю шлюху, и я поддаюсь, поддаюсь, проваливаясь в выгребную яму похоти в самом ее грязном проявлении…

Тварь, какая же я тварь конченная, прощения недостойная, поганое дерьмо. Но все равно-все-равно-все-равно, Стрекоза не может меня бросить. Нельзя, невозможно, немыслимо. Нас нет друг без друга. Пусть на лохмотья режет, в рожу бесстыжую плюет, в кровавое месиво ее превратит, по яйцам врежет, чтобы скулил, как жалкая сучка, по полу перед ней катаясь, но никуда не уходит.

Взревев, я наваливаюсь плечом и падаю внутрь крошечной комнатки с маленьким окошком под потолком. Свет фонаря на углу падает на узкую койку, что так долго служила нам постелью. Она — свидетель всего лучшего, что случилось в моей жизни. Вечно в беспорядке, потому что мне никогда не удавалось держать свои загребущие руки вдали от кожи моей Стрекозы. Господи, ее кожа… запах, стоны, смех, шепот, сопение во сне… Сейчас здесь идеальный порядок и нет ни единой вещи, напоминающей о присутствии Летки. Но как же так? Я всегда знал, знал, рядом ли она… Больше… нет?

— Стрекоза, я… Не могу дышать без тебя… Не могу… — Мучение становится невыносимым, все внутри меня — раскаленный металл, жгущий бесконечно.

— Ты не смеешь уйти от меня, — реву я в пустоту и колочу в грудь кулаком, желая проломить ребра и дать вылиться прочь этой огненной реке. — Не смей меня бросать. Стрекоза-а-а. Не убивай меня вот так. Лучше, мать твою, приди и прикончи своими руками, но не так, не ТАК.

Я просыпаюсь, вопя во все горло и содрогаясь в таких глубоких рыданиях, что чудится, с каждым из меня изливается почти вся кровь. Эта боль непереносима, такое нельзя пережить, нет таких сил, что могли бы ее унять или сделать хоть чуть меньше. Раскачиваясь на четвереньках, как бешеное животное, я вою одно и то же:

— За-а-а что-о-о? — давлюсь каждым звуком, и никак этот изливающийся поток не остановить.

Моя боль, тысячекратно помноженная на боль Лукаса… Разве это можно вынести?

— Войт, — Пробился сквозь сплошную дикую какофонию моих рыданий, воя и страданий чужой голос. — Войт. Очнись, я тебе приказываю.

Но я не могу. Я сломана.

— Войт, поднимайся, — Крепкие, слишком горячие руки схватили мои плечи, а я закричала еще сильнее, начав отбиваться, одновременно стремясь свернуться в позу эмбриона. Пусть убираются, мои тело и душа холодные, как лед, и я хочу остаться здесь и замерзнуть окончательно. До смерти.

Но голос и руки настаивали, не оставляли в покое, тянули из той бездны, в которую я добровольно проваливалась, и в единый миг мое бескрайнее отчаяние обратилось в неописуемую ярость. В полной темноте, оглохшая от собственных воплей, я извернулась, готовая атаковать и жалить змеей, и бросилась на посмевшего вторгнуться на территорию моего горя. Слепо и неистово замолотила кулаками, локтями, коленями, вцеплялась зубами во все, до чего дотягивалась, полосовала ногтями. Тело мгновенно покрылось потом, и мне удалось-таки выскользнуть из захвата и вскочить на ноги, но только на секунду. В следующую моя паническая глухота испарилась, только для того, чтобы слух хлестнуло звуком мягкого хлопка и лицо уткнулось в преграду, а тело оказалось окутано с ног до головы чем-то невообразимым. Мягчайший обжигающе горячий бархат, усыпанный бесчисленным количеством колюче-твердых морозных капель, будто натянутый на гибкое и при этом упругое основание и насквозь пропитанный головокружительным ароматом, от которого, как по властной команде, мои мышцы разом обмякли. Я вспыхнула вся — от самых интимных уголков и до кончиков волос, с протяжным стоном изогнувшись в тесном плену потрясающего, сводящего с ума жара. Новая немыслимая метаморфоза — бушующая ярость тут же стала равной ей по силе жгучей похотью. Мое сознание окончательно перегрузилось, и я обвисла безвольной тряпкой в дарящем непрошенное облегчение коконе и прижалась к мощному телу за моей спиной. Я просто отдалась, целиком и полностью, безвозвратно, позволяя вожделению победить меня, без единой мысли, чьи руки сейчас на мне и что будет потом. Потом для меня сейчас просто не было. Ничего в этот момент от меня не зависело, и в том было наивысшее наслаждение. Мне даже не нужно было поддерживать себя, искать опору — все это стало не моей заботой. Мою кожу терзали чужие губы, осыпая поцелуями, больше похожими на укусы. Затылок, шею, плечи. Мою плоть сжимали, тискали, требовали в свое владение чужие жадные руки. В мое внезапно истекающее влагой естество сзади безжалостно вторглась чужая плоть, набрав сразу же беспощадный темп, заставляющий лязгать мои зубы. Мой оргазм был внезапным, ошеломляющим, острым, но тоже каким-то чужим. А вот последовавшее за ним полное онемение почувствовалось как раз полностью моим. В сознании вдруг наступила оглушающая тишина, в которой слышались лишь два замедляющихся дыхания. Потрясающий колюче-мягчайший кокон все еще окутывал меня, но его прикосновения уже не дарили дразнящую все нервные окончания ласку, каждая мышца тряслась в истощении и таком неправильном наслаждении, и лишь только запах оставался все тем же искушающе-крышесносным.

— Какого же черта… — хрипло пробормотал в мой затылок декурион Крорр. — Я ничего такого не планировал, Войт. Этого… не должно было случиться.

Но случилось, и влага, заскользившая теплым потоком по моим бедрам, была как насмешливая печать, подтверждающая состоявшийся факт катастрофы.