Глава 15
— Алло! — странно, женский голос. Уже хочу извиниться и отключиться. Ничего удивительного, эльф имеет полное право на личную жизнь, я же его предала! — Ксения! Постойте, не отключайтесь!
— Ирина Фёдоровна? — доходит до меня, — здравствуйте! — только мамули не хватало, устроить мне головомойку за своего мальчика!
— Ксения! С Серёжей беда! Приезжайте! — сердце в пятки, потом вверх к горлу! Сдохну, когда-нибудь от этих качелей.
— Что стряслось?
— Приезжайте в клинику на Озёрной. Знаете, такую? Частная клиника за городом! Там всех подряд не пускают, но я Вам выпишу пропуск.
— Еду!
Собираюсь бегом, беру такси, всю дорогу лихорадочно соображаю, что могло с ним случиться за пять дней?..
Наконец-то, на месте.
Ирина Фёдоровна встречает меня в вестибюле элитной клиники,
— Спасибо, Ксения! Я уж, не надеялась…
— Как он? Что случилось? — пропускаю приветствие, она не обращает внимания, увлекая за собой,
— Пойдёмте, здесь есть зона отдыха, обычно она пуста, я всё расскажу.
Торопливо сбрасываю пальто на руку, спешу за ней. Мать Сержа приводит меня в небольшой зимний сад — просторный холл с окнами в пол, уставленный множеством кадок с разными пальмами и лианами, в центре зала бьёт небольшой фонтанчик, создавая тихое журчание, у стен, среди цветов расставлено несколько удобных кожаных кресел. Устраиваемся в уголке, выбрав два, поближе друг к другу. Мне скорее хочется узнать, что случилось с моим, вернее, больше не моим эльфом, и бежать к нему, но Ирина Фёдоровна, принимается извиняться,
— Простите меня за всё! Это я виновата в вашем разрыве, дурацкая материнская ревность! — роняет лицо в ладони, вижу, что начинает плакать, — я погубила своего мальчика, сломала жизнь!
Глажу её по спине,
— Перестаньте, Вы здесь не при чём, — пытаюсь успокоить, но получается только хуже. Заходится в рыданиях, тянется за рукой и роняет голову мне на плечо. Вот это да! Строгая придирчивая дама, которой я завалила экзамен на право стать её невесткой, а, главное, выбешивала регулярно, не давая подступиться к любимому чаду, на моих глазах превратилась в слабую, вмиг постаревшую, беспомощную плаксивую тётку.
— Не надо, — успокаиваю, — не злюсь я на Вас! Мы же, всё равно, поженились бы, неужели Вы думаете, что причина расставания в Вас? Мне на себя впору злиться! — чего уж тут скрывать, — не знаю, что Вам сказал сын, но я сама всё испортила… Да так, что нет прощения! Но это потом, расскажите толком, что с ним? Или, может, я сразу к нему?
— Серёжа на процедурах, — смотрит на свои элегантные часики, — у нас ещё целый час времени.
— Хорошо, тогда я Вас слушаю.
Ирина Фёдоровна вздыхает, достаёт из маленькой сумочки маленькое зеркальце и ажурный платочек, промокает глаза, приводит себя в порядок, начинает рассказ,
— Он упал… с высоты. Эта его ужасная работа, как я не хотела, чтобы он туда пошёл! Серёжа прирождённый артист! Вы видели, как он танцует? — похоже, придётся направлять даму в нужное русло, иначе её унесёт далеко,
— С, какой высоты? — уточняю.
— Не знаю, — мотает головой, — метров пять, наверное, а может, десять, или пятнадцать… Опять эти спасательные работы… Сорвался…
— Он же опытный альпинист, как так?
— Артём Артурович — доктор у них есть…
— Знаю, знаю такого! Что Артурыч?
— Сказал, что Серёжа, как с цепи сорвался, рисковал, где не надо было. Я толком не поняла, какой-то обвал, пропали туристы… и чего их всех в горы несёт?! Как Новогодние каникулы, так жди беды! Обязательно кто-нибудь, лезет в горы! Какой-то сейсмический толчок, обвал. Лагерь с туристами провалился в образовавшуюся расщелину, их оттуда и доставали. Какая там глубина, без понятия. Серёжа спустился. Там их как-то прикрепляли к тросам и поднимали. Он внизу был, а сверху принимали. Когда всех достали, ему бы самому подниматься, а он рюкзаки отправил. А тут, как раз, опять тряхнуло, разлом пошёл глубже, он туда. Бросил бы, эти чёртовы рюкзаки, успел подняться, ничего бы не случилось. Артурыч сказал, чудо, что его там обломками не завалило, синяки да ушибы, ерунда. Пока трясло даже не пытались выяснить, жив ли, впору туристов уберечь и увести подальше от расщелины в безопасное место. Когда стихло, вернулись, спустили трос глубже, а он подняться не смог. За ним Игорь спустился, парень из группы, вот и подняли. Так и привезли на носилках сначала в госпиталь МЧС, потом мы сюда забрали.
— Так, что с ним? — внутри всё обрывается от ужасных новостей, похоже, дело серьёзное, — сколько дней прошло?
— Четвёртый сегодня. Перелом позвоночника в грудном отделе.
— Компрессионный? Со смещением? Спинной мозг серьёзно пострадал? — тороплю Ирину Фёдоровну. Бросить бы её тут да бежать с лечащим врачом поговорить, но не могу оставить.
— МРТ не показало смещения, есть безусловно повреждения, но не настолько, чтобы он лежал пластом.
— А, он лежит?
— Как куль. Ни рук, ни ног не чувствует, — опять начинает реветь.
А вот это хреново, лучше бы любой болевой синдром, я сойду с ума!
— А, доктора что? Прогнозы, какие?
— Говорят, время работает против нас, либо в ближайшее время должен начать восстанавливаться, либо, никогда! — ревёт, не прекращая.
— Я останусь. Можно, я останусь с Сергеем? — спрашиваю.
— Конечно, Ксюшенька, я и надеяться, не смела, — всхлипывает, а в глазах загорается огонёк надежды, — сердцем чувствую, что только Вы сможете помочь! Он увидит Вас и захочет подняться.
— Ирина Фёдоровна, Вы оставите меня с ним? — я уже всё решила, только он и я, без посторонних. Что буду делать, не знаю, но нам не нужен в эти дни никто.
— Конечно, конечно, я Вам доверяю, тем более, он гонит меня. Вообще, видеть никого не хочет.
— Ну, так проводите меня к нему.
— Ксения! — опять меня останавливает, берёт за руку, заставляя остаться в кресле, — я должна Вам рассказать ещё, кое-что…
Остаюсь сидеть. Сердце в пятках, не знаю, что ещё она мне поведает.
— У нас в семье есть тайна. Кроме супруга и меня не посвящён никто.
— Так может и не стоит меня посвящать? — недоумеваю. Кто я такая, тем более, после предательства, чтобы мне раскрывать семейные тайны?
— Стоит, я хочу поделиться с Вами, должна… — вздыхает, — не знаю почему, но по-другому не могу… — и практически без перехода, — Серёжа нам не сын. Вернее, сын, но не кровный, — даже не удивляюсь, что-то в этом роде, предполагала. — Дело в том, что мы с Алёшей ждали девочку. Знали уже, что девочка будет, Светочка. Но она умерла почти сразу после рождения — пороки развития не совместимые с жизнью. Роды были трудными, короче, детей у меня больше быть не могло. Я ревела сутками, когда засыпала ненадолго, мне снилась моя покойная дочь… И вот, однажды, она в очередной раз пришла ко мне, обняла своими ручонками и сказала, что взамен ко мне придёт мальчик. Я должна его принять и любить, как любила бы её. — А, где его искать, как узнаю? — мне было непонятно. Тогда она повела меня на свет, и я увидела младенца. Он был словно ангел, светел, почти прозрачен, — это он, — сказала Светочка, — теперь узнаешь. Назови его Серёжа. Подари всю любовь, которую приготовила для меня. Если он будет счастлив, знай, что и я счастлива! — Буквально на следующий день, в нашем родильном доме оставили мальчика. Молодая женщина, которую бросил муж на последнем месяце беременности, отказалась от сына. Помните, какие времена были? Хотя, откуда Вам помнить? Разве, что родители рассказывали… Люди выживали, как могли… Я не знаю её обстоятельств, наверное, было безвыходное положение, раз бросила ребёнка… Видя, как я убиваюсь по своей доченьке, доктор мне предложила забрать младенца, а я только этого и ждала, не сомневалась, что Светочкин приход — не плод моего больного воображения! Едва увидела моего ангелочка, сразу узнала! Спасибо доченьке моей, что подарила нам Серёжу. Муж спорить не стал, хотя отнёсся с опаской. Сами понимаете, нормальные детки не часто сиротами остаются, всё боялся, что какой-нибудь больной окажется. Но, слава Богу, обошлось. С оформлением всё прошло гладко. В девяностые за границу деток пачками вывозили, и то проблем не было, так что из роддома мы Серёженьку забрали, как своего…
Приняли без сомнений. Малыш и вправду оказался ангелом. Умница, послушный, не капризуля, всегда такой жизнерадостный. Будто понимал, что пришёл в нашу семью, чтобы приносить счастье. Олежка играл с ним всё время, Алёша с рук не спускал. Мы полюбили Серёжу всем сердцем. Не потому, что Светочка велела, а сами, по-настоящему. Он наш родной мальчик. Я так хотела уберечь его от бед, даже занятия выбирала безопасные. Но он, как любой мальчишка, всегда хотел быть героем. Мечтал спасать мир. Я надеялась, вырастет, остепенится, но нет. Как бы не запрещала, ни уговаривала, ни ругала, выбрал своё. И я подумала, возможно, Господь его послал на спасение не только мне и нашей семье, но и ещё кому-то? Может, у меня нет права запрещать ему исполнить своё предназначение? Смирилась, но подспудно ждала, чего-нибудь подобного и только молилась, чтобы сохранил моему ангелу жизнь…
Вот, Ксения, это и есть тайна. Я всё сделаю, чтобы наш мальчик был счастлив… за себя… за Светочку… За нас. Когда ему так плохо, нам ещё хуже…
Она меня огорошила, сижу, как прибитая, понимаю, что у Ирины Фёдоровны были все права невзлюбить меня с первого взгляда. Материнским сердцем она, видимо, почувствовала мою предательскую натуру и, как умела, старалась защитить сына. А я наприписывала ей смертных грехов! Чего ей стоила сейчас эта исповедь перед бессовестной стервой, сломавшей жизнь её ребёнку.
— Он знает? — спрашиваю.
— Нет! Маленький был, спрашивал, почему один такой одуванчик в семье. Сказали в прабабку мою, по идее, не наврали, фотки даже есть. Только она там седая, как лунь, старая, а где молодая, фотографий нет. Это в те времена было недоступной редкостью, так что, честно говоря, сама не знаю, какой она была. А всяким любопытным Алексей рты быстро позакрывал.
— Я не скажу, — заверяю, — и я останусь… при любом исходе… Если нужна ему… Если, простит…
— Простит… Любит, значит, простит, — говорит уверенно, потом замолкает на минуту, мнётся, но всё же спрашивает, — а, Вам, Ксения, зачем такие жертвы? Одно дело, если всё обойдётся, я очень надеюсь, что обойдётся… А, если нет? Утки всю жизнь выносить будете? Мыть? Кормить с ложечки? Зачем? — недоумевает.
— Люблю… Тупо, конечно, — надо быть полной дурой дубовой, чтобы это понять, когда всё испорчено! — Но, вот такая я гениальная! — развожу руками. Что есть, то есть.
— Спасибо! — улыбается горько, опускает взгляд на часы, — нам пора. Пойдёмте к Серёже…
Александр
Ксюха меня убила! Вот как так? Я друга, можно сказать, выгнал! Он спасать меня приехал и спас, а я его выгнал! «Уйди с дороги…», — там, в песне совсем по-другому, — напоминает внутренний неудобный критик. Вот он и ушёл! Потому что, друг! А я свадьбу ему сорвал, потому что, скотина!
Катьки дома нет, похоже, к мамаше подалась. Ладно, надо к Артурычу ехать, машину возвращать, да вымолить, какой-нибудь больничный, а то ещё и контракт расторгнут за пьянку и прогулы!..
***
Док встретил недобро. Оно и немудрено, машину забрал и сам исчез в неизвестном направлении без объяснений!
— Нагулялся, Петровский?
— Прости, Артурыч, — винюсь, — бес попутал…
— Ты хоть в курсе, чего тут у нас твориться? — интересуется. Чую, твориться недоброе.
— Ну, так просвети!
— Про Архангельского, напарника своего, в курсе?
— Конечно в курсе, свадьбы не будет, — тоже мне удивил, — только что с наречённой его бывшей приехали.
— В, больнице он, придурок! Какая свадьба! Хорошо, что жив пока!
— В, какой ещё больнице? Что с ним? — такого поворота не ожидал, — я ничего не знаю, Артурыч!
— А, должен знать! Вы же с ним напарники, в одной связке! Считай, братья! Бросил друга?! Молодец! А должен был спасти в трудную минуту, как у вас всегда это было! Плечо подставить! Сам погибай, а товарища выручай! А ты — сука неблагодарная, пока он там умирал в пещере, с невестой его кувыркался! Молодец! Герой!
— Где он сейчас? Я поеду, Артурыч! Я — скотина! Но, знаешь, ничего у нас с Ксюхой не было! Не думай, док, не я, такой молодец, она сама меня послала, вот так вот!
— В, частной клинике на Озёрной, — снисходит Артурыч, — только не пустят… Там вход по особым пропускам. Мудак ты, Саня, вместо того, чтобы разом всё решить, титьки мял, как девственница, ни туда, ни сюда… И просрал всё: и жену, и ребёнка, и любимую, и друга!
Еду домой, слёзы глаза застят, надо остановиться, а то врежусь нафиг, останавливаюсь, музычку, что ли включить, а то орать навзрыд хочется, включаю, что первое попадается:
…Если радость на всех одна,
На всех, и беда одна…
Море встает за волной волна,
А за спиной спина!
Здесь у самой кромки бортов
Друга прикроет друг.
Друг всегда уступить готов
Место в шлюпке и круг!
Друга не надо просить ни о чем,
С ним не страшна беда…
Друг мой — третье мое плечо
Будет со мной всегда!
Ну а случится, что он влюблен,
А я на его пути,
Уйду с дороги — таков закон:
Третий должен уйти…
Вот она — карма! Прав был Серый, не себя любить не умею, никого! Себя, вообще, ненавижу!..
Ксения
Захожу в палату, ноги подкашиваются. Это скорее, номер люкс в каком-нибудь дорогом отеле, больницей и не пахнет, после небольшого коридорчика попадаю в просторную комнату. Посередине хорошая широкая кровать, примерно такого размера у Сержа дома, я думала специальная ортопедическая. Потом, присмотревшись, понимаю, что оснащена механизмами подъёма и смены положения тела, я таких никогда не видела. На полу толстый бежевый ковёр. Свет приглушённый, в изголовье кровати, что-то, наподобие ночника. Подхожу, ступаю неслышно, боюсь увидеть нечто ужасное…
Ничего такого. Мой эльф спит. Несколько, почти заживших ссадин на лице испугать не могут, между бровей горькая складка. Волосы светлым веером по подушке. Белая пижамная рубашка, дыхание чуть заметное, едва уловимое, ноги заботливо укутаны одеялом, руки по швам…
Касаюсь ладони, она тёплая, живая… Представляю, как эти ладони легко подхватывали в танце, как они всякий раз жадно загребали меня к себе поближе, даже во сне, и начинаю оседать на пол. Накрывает! Не могу сдержать себя и разбудить его боюсь. Реву беззвучно, боясь завыть в голос, зажимаю в зубах одеяло, носом в его ладонь.
— Ксень! Это ты? — всё-таки, разбудила, сука!
— Я, Серж, это я! — вскидываюсь, сквозь пелену слёз вижу, что силится приподнять голову, но не может, подползаю сама, глажу по волосам. Он хмурится, закрывает глаза. Понимаю, если мог бы, отодвинулся, или вообще, оттолкнул. Не может,
— Уйди, — произносит тихо, — уйди, пожалуйста! Уходи отсюда! — под конец, уже орёт!
— Нет, не уйду! — я уже всё решила, — хочешь, чтобы ушла, сам вытолкаешь взашей, а пока лежишь, буду с тобой!
— Зачем? Что тебе надо ещё от меня? — из посеревших глаз искры обиды! — ты получила, что хотела, доиграла свою партию до конца! Иди к Саньке! Он теперь твой!
— Я пойду куда захочу, и когда захочу, — давлю на него, а у самой комок в горле, только что ревела, и снова накатывает, еле держусь, — но сначала долг отдам!
— Какой ещё долг? — не понимает.
— Не помнишь про долг? А я помню! С ложки кормить и горшки выносить! Забыл?!
— Прощаю долг, свободна, — говорит уже спокойно. В руках держать себя умеет лучше, чем я.
— Зато, я не прощаю! Себе не прощаю, ничего!
— Вот от этого и жопа у тебя в жизни, — вздыхает, — не умеешь негатив сбрасывать…
Это ты хорошо заметил, проницательный мой,
— Буду тут тебе глаза мозолить своим негативом, пока не подниму!
— Не поднимешь, — вздыхает опять.
— Тогда… повешусь. Прямо перед тобой. Вот на этой люстре! — показываю на потолок в центре комнаты.
— Смеётся… — вижу, расслабился немного, на секунду, но повеселел. Потом, правда, мрачная морщинка опять образовалась, — Ксень, у тебя теперь своя жизнь. Время не теряй! Петровский — неплохой мужик. Бери его, пока собрался, а то, Катька сейчас очухается и снова придумает, что-нибудь.
— Нет, Петровского, — напрягается,
— С, ним-то, что?
— Ничего… Какая мне разница, что с ним? — удивляюсь, сама на себя, прежде всего, — мне уже давно не было и нет, никакого дела до Петровского!
— Не придумывай, я видел своими глазами! — убеждает ещё, — ты любишь его, и он тебя тоже, иначе меня бы не выставил… У нас с ним не работа была и не просто дружба, у нас братство было. За просто так, братство не просирают!
— Просирают, как видишь! — говорю смиренно. — Мы с Петровским сильны задним умом. Просрали и любовь, и семью, и братство, а теперь, локти кусать будем. По крайней мере я… Только, не вздумай меня жалеть! — предостерегаю.
— Тогда, и ты меня не жалей, — подхватывает, — не надо, Ксень, жалость унижает… Лучше, просто, уйди и всё…
— И не подумаю! Не уйду и жалеть не буду! — хорошо, что мы можем спокойно говорить, — я тебя замучаю всеми процедурами безо всякой жалости! Ты у меня света белого не увидишь, пока не встанешь!
— Слышу знакомые нотки в голосе, моя госпожа, — хмыкает. Господи, ну как же я не поняла, что мне без него, никак?..
… И начинаются наши с Сержем тяжёлые трудовые будни. С работы уволилась, Галина Михайловна изматерила меня всю за финт ушами перед самым венцом, но простила и благословила на новый подвиг. Мама выслушала, предложила помощь, да тут и без неё помощников хватает. Только я никого не подпускаю к своему любимому эльфу. На работу в клинику меня приняли временно, в качестве персональной сиделки. Под это дело, загребла все процедуры и прочие манипуляции в свои руки. Умывалки, подмывалки, судна, уколы, массажи, кормёжки, и прочее — всё моё. Понятное дело, по-первости Серж протестовал, но поняв, что спасенья, всё равно, нет, смирился…
Маман его, само собой, рвалась участвовать, но я милостиво позволила ей лишь приходить в гости, не больше, и то, ненадолго. Нечего утомлять человека. Тем более, Ирина Фёдоровна опять, как обычно, норовит заскочить на любимого коня и начать изводить свою терпеливую жертву. Не дам!
Алексей Леонидович с Олегом регулярно отмечаются. Если брат ещё пытается вести себя, будто ничего не произошло, то батя искренне горюет и не может этого скрыть. Он подолгу сидит возле постели своего несчастного сына и, зажав его ладонь в своих руках, прижимает к лицу и губам, а сам смахивает скупые мужские слёзы. Да и у Олега изображать лёгкость не очень получается, то и дело ловлю смятение в его глазах, когда он глядит на брата, думая, что тот не видит. А Серж просто закрывает глаза, потому что действительно не хочет видеть их лица, когда они являются отражением его собственной боли. Они оба мне безумно благодарны, чуть ли не причисляют к лику святых. Когда я выхожу проводить их из палаты, оба наперебой кидаются умолять, чтобы я не бросала их бедного мальчика. Обещают мне все сокровища мира, а мне ничего не надо, только, не плачьте, ему и без вас тяжело. Улыбайтесь, шутите, дурачьтесь, пусть всё будет, как раньше, хотя бы на несколько мгновений помогайте ему забыться…
Артурыч был несколько раз. Молоточком своим постучал, иголочками потыкал, языком поцокал, кучу анекдотов смешных рассказал, ангел смеялся. А, потом, когда вышла его проводить, сказал, что шансов маловато, время идёт, атрофия нарастает, а сдвигов ноль. Я и сама знаю, что дела не блещут оптимизмом, но верю, что всё будет хорошо. Почему? Потому, что мне нельзя не верить! Ангела не обманешь, он всё чувствует! Но я и, правда, верю, хоть ставки в этот раз и высоки, я готова платить по счетам, сколько бы это ни стоило! Значит, когда-нибудь я перебью эти чёртовы ставки и выиграю! Мы выиграем!..
***
Тут, очень кстати новый реабилитолог объявился, умный дядька, опытный. Предложил неожиданные разработки по восстановлению пациентов с травмой позвоночника. Заинтересовался нашим случаем. После осмотра Сержа, пригласил меня прогуляться в оранжерею…
— Я скоро вернусь, любимый, — целую эльфа в щёку, хмурится. И, правда, вот дура! Я же его любимым не называла никогда, подумает, перед доктором выделываюсь! Не подаю вида, — не скучай!
— Извините, Ксения, как Вас по батюшке? — интересуется врач, когда выходим из палаты.
— Андреевна. Ксения Андреевна Смирнова, — представляюсь.
— Мы же с Вами коллеги, как я понял?
— Да, коллеги, — подтверждаю, — я терапевтом работала в стационаре, пока сюда не устроилась.
— Ну, раз уж мы — коллеги, то давайте будем честны друг перед другом. Ваш муж, или кто он Вам?
— Жених, — выхожу из положения, — с ним несчастье случилось за неделю до нашей свадьбы.
— Жених, значит… Понимаете ли, коллега, сегодняшнее состояние, как Вы выразились, Вашего жениха, не соответствует результатам обследования. Позвоночник пострадал, не спорю, безусловно, налицо компрессионный перелом грудного отдела ну, пусть даже второй степени, точно не третьей. Консервативного лечения в его случае достаточно. Я почитал о ваших подвигах: полный курс скелетного вытяжения, хорошая комплексная медикаментозная терапия, гидротерапия, иглотерапия, специальный матрас. А, ведь, позвольте напомнить, что компрессия на спинной мозг и нервные окончания даже более тяжёлой степени, не даёт такой удручающей симптоматики, как в данном случае!
— И, что? — я сама бьюсь над вопросом, в чём дело уже две недели, но проще видимо биться в стену головой и получить результат, пробив её, чем найти разгадку.
— Если бы, скажем, имела место быть критически сильная клиновидная деформация грудного сегмента с серьёзным поражением ствола мозга, то мы бы наблюдали иную картину по истечение… Сколько времени прошло с момента травмы?
— Сегодня двадцатый день, — понимаю, что концы не сходятся.
— Да… здесь, что-то иное… — надолго задумывается… Продолжает через некоторое время, тщательно подбирая слова, — знаете, коллега, как показывает моя многолетняя практика, всегда на фоне среднестатистической нормы обязательно существует малый процент, практически на уровне погрешности, совершенно необъяснимых случаев. Ваш жених, как раз, из этого числа. Мы не знаем, что с ним! — разводит руками. Тут дело в тонких материях, физиология с анатомией не причём!
— А, что причём? — этот врач — наша последняя надежда, но, похоже, и он расписывается в бессилии.
— Он у Вас спортсмен?
— Да не сказать, что спортсмен, но физической нагрузки было достаточно много.
— Вот-вот, организм молодой, здоровый, тело мышечное, — разводит руками, — не в теле дело…
— Так в чём, всё-таки?!
— Не сочтите меня за сумасшедшего, коллега, я много всякого повидал на своём веку, и я бы сказал, что Ваш, как Вы выражаетесь, жених — ангел, которому отрубили крылья!
— Что?!
— Да, да не удивляйтесь! Серьёзного внутреннего повреждения спинного мозга нет, хрящевая ткань быстро восстанавливается, а ему чего-то не хватает для полёта, потому, что проблема не там, где мы её ищем! Не торопитесь отмахиваться, подумайте над моими словами, Ксения. Возможно, что-то с ним случилось такое, что никак не связано с падением, а травма лишь послужила последней каплей, толчком к разрушительному процессу. Если Вы без пяти минут жена, то не можете не знать…
- Я не знаю… — теряюсь, вернее, догадываюсь, конечно, что это за причина… У меня нет слов! Мысленно своего эльфа я сотни раз называла ангелом, не придавая этому буквального значения. Тем более фантастическими кажутся слова врача. Он же не знахарь и не колдун!
— А, знаете, что бывает с ангелами, когда они теряют крылья? — видя замешательство на моём лице, продолжает доктор.
— Что?
— Они долго чахнут, медленно угасая, а затем, умирают, хотя жизненно-важные функции в норме…
Странный доктор уходит, а я остаюсь в оранжерее. Не в силах переварить услышанное, бессильно опускаюсь в кресло…
Придя в себя, начинаю догонять, что реабилитолог употребил аллегорию, говоря о крыльях. Он имел в виду, что Серж утратил волю к жизни, свою неуёмную энергию и жизнелюбие, когда оказался, прикован к постели. Достаточно много людей, попав в подобную ситуацию, так же начинают чахнуть и умирают. Вот, что имел в виду врач… Нет, такой расклад не для нас! Не дам я своему ангелу зачахнуть, костьми лягу, но не дам!..
***
Возвращаюсь в палату примерно два часа спустя, после того, как покинула Сержа. В душе смятение. Что делать?
— Нагулялась? — слышу, только затворив за собой дверь.
— Я не гуляла, милый, с доктором разговаривала. Обсуждали новые методики, — оправдываюсь, — мы, всё же, коллеги.
— Наобсуждались? — что это с ним? Ревность?
Подхожу поближе, склоняюсь в изголовье, пытаясь понять настроение моего любимого по лицу, по глазам, перебираю пшеничные пряди. Что ему ответить? Рассказать про крылья? Не поймёт, подумает, совсем чокнулась!
— Да, — говорю просто, всё подряд, — всё будет хорошо! Ты скоро встанешь! Мы ещё с тобой полетаем, ангел!
— С, тобой? — спросил так, будто плюнул в лицо. Затыкаюсь сразу. Какая к чёрту ревность! Размечталась, дура, кто ты для него? Это для посторонних невеста, а на самом деле — лживая сука, пытающаяся вымолить прощение, — налетался, хватит!
Понимаю, милый, не простишь… Сама виновата, отвергла, унизила, растоптала, а теперь летать собралась! Ползать будешь теперь всю жизнь, Ксения Андреевна, вот твоё предназначение! Сама выбрала!..
***
Идут дни, мы работаем, сосуществуем, как можем. Иной раз, выть хочется от того, что не получается ничего, и что не нужна я ему совсем. Даже, кажется, что выносит с трудом. А иногда, вроде бы не так уж и ненавидит, просто, злиться за то, что бросила, когда был здоровым и полноценным, предпочла друга, скорее всего, уже бывшего, а теперь строю из себя мать Терезу…
Особенно мой эльф не любит принимать ванну, хотя для этого всё здесь приспособлено замечательно. Санитары помогают переместить пациента в ванную, а там уж, мы сами. Высокая задняя стенка купели в меру отлога, чтобы правильно распределить нагрузку на позвоночник, никелированные поручни по обе стороны от изголовья, позволяют закрепить широкую петлю, которая перехватывает тело подмышками, не давая съехать вниз. Но Серж всякий раз, оказываясь здесь, закрывает глаза, и я понимаю, что не от великого удовольствия. Не может смириться, видеть себя таким: тряпичной куклой, с безвольно повисшими плетями рук и ног. Мне самой невыносимо, я прячу боль за суетливой болтовнёй, но его не обманешь, я никогда не могла ему соврать. Поэтому он просто мысленно отгораживается, закрывая глаза. Яростно надраиваю мочалкой его тело, разгоняя застоявшуюся кровь, вижу внизу живота широкие крылья и оптимистичный призыв полетать, понимая, что ангел устал и не оживёт, возможно, уже никогда. Всё во мне разрывается от безумной душевной боли, которую ощущаю физически. Хорошо, что он не смотрит, иначе слёзы в глазах мне бы не скрыть. Потом мою его роскошную белую гриву, нежно перебирая мокрые пряди, стараясь доставить максимум удовольствия, но лишь замечаю, как добела стиснуты челюсти моего эльфа, и красивые губы сжаты в тонкую полоску. Бреемся, приподнимаю подбородок, чтобы пройтись станком снизу, он распахивает свои, теперь уже практически всегда, серые глаза и вглядывается в меня молчаливым долгим взглядом, будто ищет что-то, но видимо не находит… Что ты ищешь, мой ангел, скажи мне, наконец, какой знак? Я же так с ума сойду! После контрастного душа, сливаю воду и обтираю его согретым полотенцем досуха. Потом, закутав в широкую махровую простыню, снова зову крепких парней — санитаров, чтобы помогли нам обратно перебраться на кровать. Никогда не позволяю увидеть им его тело, он и так сейчас слишком беззащитен, а я не дам его в обиду никому, даже если этой обидой будет всего лишь, чей-то любопытный взгляд…
Сегодня, когда занимаемся утренним туалетом, после чистки зубов, замечаю крошечное белое пятнышко зубной пасты на нижней губе, не удерживаюсь, провожу пальцем, чтобы стереть, и прямо ощущаю, как он тянется к нему, ещё чуть-чуть, и захватит своими мягкими чувственными губами, как делал это раньше. В неконтролируемом порыве, нагибаюсь, прижимаюсь губами к его, в жажде получить то, чего мне так давно не хватает, что мне сниться почти еженощно. Но он тут же замирает, словно неживой, лишая меня даже той малости, на которую способен. А, ведь, эльфу не надо прилагать никаких особенных усилий, чтобы унести меня за облака, помнится, даже со скованными руками в абсолютно безвольном положении, он легко брал надо мной власть. В чём разница тогда и сейчас? Ответ прост: тогда он меня любил, а теперь… нет! Заслужила!..
В просторной палате есть удобный гостевой диван, невольно вспоминаю, как жаждала наличие подобного дивана в домике на турбазе, опасаясь провести в одной постели ночь с моим любимым незнакомцем, но там он мне так и не понадобился. Зато, здесь сплю на нём. Хотела рядом, кровать широкая не потревожила бы, но эльф категоричен,
— Нет! — и всё! Объяснять, не намерен. Мне и не надо. Кто мы теперь, чтобы спать вместе, хотя бы просто так.
Серж спит очень беспокойно, часто бредит, приходится подбегать и будить. Во сне, он нормальный, здоровый человек, всё время рвётся, куда-то, кого-то спасает, куда-то летит… Но точно, не ко мне…
***
Практически через месяц от начала нашей бесславной и безрезультатной реабилитационной эпопеи, до нас добрался Петровский. Пришёл проведать лучшего друга. Как же не вовремя. Опять захандрил мой ангел, с утра и от сырников отказался, и от кофе,
— Серж, тебе нужен творог для восстановления тканей, не капризничай, — уговариваю, как маленького, пытаясь всунуть в него сырник, — съешь, хотя бы один.
— А, смысл? — ставит вопрос ребром, — уже месяц! Пора правде взглянуть в глаза! Я не поднимусь! Так, чего зазря небо коптить?
— Ты просто устал, эльф! — отставляю тарелку, принимаюсь разминать руки, или крылья, не знаю, как и назвать, раненого ангела. Давно понимаю и без намёков доктора, что подбила его я, не мамаша — кровопийца, не друг — предатель, а именно я — женщина, которая должна была подарить крылья, а не отнять! Так, что вывернись наизнанку, Ксюша, а крылья ему верни! Это твой долг! Такая твоя судьба!
И тут, как раз, лучший друг заявляется. Оставляю вдвоём. Им есть о чём поговорить… без свидетелей. Сижу в кресле в холле, мимо не пройдёт. Минут через сорок, вижу, топает ко мне прямой наводкой,
— Ну, как? Повидал товарища? — спрашиваю и, вроде как, в обиде, а потом думаю, сама такая же, чего обижаюсь?
— Ксюш, надо поговорить, — подхватывает под локоть и уводит к окну. Смотрю, снежок кружится, красота! Вспоминаю, как с Сержем на турбазу ездили, с горки катались. Совсем недавно… А, так давно! В прошлой жизни…
— О, чём?
— Серый не поднимется… Сбитый лётчик. Ты же врач, понимаешь сама…
— Ты тут при чём? Посочувствовать пришёл? Или позлорадствовать? — если ещё слово скажет, в морду вцеплюсь! Накипело! Что я, без сопливых не вижу, что результатов — ноль?!
— Замуж за меня выходи! Мы с Катькой на развод подали, обоюдно.
— Ты не охренел? Соискатель руки и сердца! Забыл, что я тебе сказала?
— Ты сказала до того, как про Серёгу узнала, — напоминает, — теперь другие обстоятельства.
— Какие другие? Обстоятельства всегда одинаковые: любишь или нет! Вот и всё! Если он там лежит и в морду тебе дать не может, то значит, я его разлюблю от этого?
— Но ты же меня любила! Вспомни, мы мечтали с тобой о доме, о детях, о собаке? У нас же даже мечты сходились! — тоже мне, удивил.
— А, с Сержем я не мечтала, я сразу с ним жила, летала с первой минуты! И сейчас живу! Понял? Он может и сбитый лётчик, но хоть летал, а ты и не пробовал! У тебя обстоятельства!
— Ксюх, уймись, — шепчет, — люди кругом, услышат. Он сам сказал, чтобы я тебя увозил отсюда. Понимаешь? Он сам отказывается…
Всё, больше не могу,
— Пошёл вон, скотина! Это ты рождён ползать, а ему ещё летать и летать! — убегаю, слёзы душат, и злоба. На кого? На Петровского, на себя и на эльфа тоже, заживо собрался себя хоронить!..
И вот тут со стеклянной ясностью мне вырисовывается вся игра! Фрагменты мозаики сложились! Ценой ставки на нашу с Петровским любовь, которой я так хотела и, которая мне теперь совсем не нужна, оказалась вовсе не Катька с ребёнком, а жизнь моего ангела! Моего единственного человека, с которым бы я хотела быть! Как говорится: бойтесь своих желаний, они имеют свойство сбываться! Круто я поиграла с судьбой в рулетку! Только теперь от выигрыша отказываюсь, не нужен… Но поправить уже ничего нельзя, из игры просто так не выйдешь, когда она происходит в жизни…
Влетаю в палату,
— С Санькой поговорила?
— Поговорила!
— И, что?
— Ты — сволочь! Всё решил за меня?! Опять, как обычно, всё решаешь сам!
— Я всегда решаю сам, не поняла ещё? — обрывает грубо, — только теперь, к сожалению, ремень тебе не предложу! Да и смысла не вижу, можешь исполосовать, всё равно, не почувствую! А если убьёшь, ещё и благодарен буду!
— Хрен тебе! — соображаю на ходу, гнев аж через уши сыплется, но я в ударе, — у меня получше есть для тебя наказание!
— Ну-ка, удиви! — загорается, глаза стальные, злющие!
Подскакиваю к нему, хватаю его белую гриву в пригоршню, дёргаю на себя и прижимаю свои губы к его. Он не хочет меня целовать, рот сжат, как камень.
— Врёшь, я тебя расшевелю! — отбрасываю его голову на подушку. Потом меняю положение кровати, приподнимаю, подкладываю под спину ещё одну подушку, дополнительно.
— Хорошо сидишь?
— Нормально, — недоумевает.
— Хорошо меня видишь? — отпрыгиваю в центр комнаты.
— Прекрасно, — ухмыляется.
— Вот, значит, и будешь смотреть, как я сейчас сюда санитара приведу… Тут есть крепкий парень, спортивного телосложения, смазливый такой. Давно глазки строит. Я знаю эту породу, только помани!
— И, что? — смотрю, прищурился, понял, куда клоню.
— А, то, что раздену его прямо перед тобой, — давай, давай злись на меня! Хоть, что-то! Я тебя в гневе ещё не видела ни разу, — а потом сама разденусь! Вот так! — начинаю раздеваться и вправду. Медленно, соблазнительно, насколько могу, стервозно. И Сержа не упускаю из поля зрения. Вижу, что по мере моего разоблачения, его глаза наливаются знакомой чернотой, очень знакомой! В конце концов, из одежды на мне остаётся бюст и, что-то типа трусов, так, одно название из трёх верёвочек. И да, ещё чулки! Я по-прежнему верна себе, с эльфом никаких колготок…
— Что не веришь? — задираю его дальше.
— Не-а, — бедняга, хоть бы головой мотнул, — только из глаз искры.
— Ну, так, смотри и облизывайся! На это ещё способен?! — завожу руки за спину, нахожу застёжку бюста, — кстати, того парня, кажется, тоже Сергеем звать, — бросаю, как бы невзначай, — так, что можешь представлять, что к тебе обращаюсь, если в порыве страсти имя его кричать буду! Сама высовываюсь в коридор, так что он меня теряет из вида, громко распахиваю дверь, потом притворяю тихонько, но чтобы он не услышал, и ору,
— Серёжа! Будь другом, зайди! Будет интересно! — возвращаюсь, лифчик в руках уже и…
- Стерва! — вместе с этим словом, выплюнутым, как пуля, в меня летит чашка с утренним кофе! Я даже не увёртываюсь, потому, что офигеваю! Мой ангел, больше смахивающий сейчас на разъярённого демона, сидит, свесив ноги с постели, упершись в неё руками! Раскрасневшийся, косматый, а из глаз молнии мечутся!
— Любимый! — кидаюсь к нему — ты смог! Ты, всё-таки, сумел!
— Ксень! — остывает, глядит на меня растерянно, а я вся в кофе и в типа, трусах, с чулками, без ничего более, ползаю перед ним на коленях, ноги щупаю,
— Чувствуешь? Что чувствуешь?
— Тебя! — сообщает радостно, порывается встать, но тут же со стоном оседает разочарованно.
— Не всё сразу, любимый, не всё сразу! — поднимаюсь к нему. Целую во всё подряд: глаза, нос, щёки, губы. Чувствую солёный вкус, это мои слёзы или его? Не понимаю…
Он тянется ко мне, осторожно касается, как в первый раз, не веря сам себе, не веря чуду, которое с ним произошло. Касайся, любимый, касайся! Как же я соскучилась по твоим рукам!
— Ксень! Ксень! — похоже, на радостях эльфа совсем заклинило. Ладно, пускай привыкает. Пересекаемся взглядами, я знаю эту магическую черноту, появляющуюся из центра зрачков, жаль, что полетать, не получиться, но поцеловаться-то хотя бы, можно! Хотя бы один раз, чтобы запомнить вкус твоих губ.
Оторваться не могу, что-что, а целоваться он не разучился, эта магия с ним навсегда. Это наш первый и последний поцелуй за прошедший месяц и за всю оставшуюся мне жизнь. Если бы он захотел, был бы не единственный и не последний. Но с эльфом не поспоришь, делает только то, что хочет. Зато, как! Таю, распадаюсь на микрочастицы счастья и удовольствия, не оторваться. Эта зависимость навсегда…
Минут через сорок я, наконец, собираю свою одежду, кое-как одеваюсь и бегу радовать мир! Сначала реабилитолога, потом звоню его маман беспокойной, потом своей, пусть порадуется тоже, потом Артурычу и Галине Михайловне…
***
Вскоре прибывает делегация: папа, мама и брат Архангельские, потом Артурыч. Среди всей суматохи мне удаётся умыкнуть Ирину Фёдоровну в оранжерею. Она упирается, но поняв, что не отстану, следует за мной.
— Мне надо с Вами поговорить, Ирина Фёдоровна, долго не задержу.
— Ну, хорошо, детка, — елозит от нетерпения в кресле, — я вся внимание!
— Мне надо уехать, — поражаю её в самое сердце.
— Почему? А Серёжа? — заводит она капризно.
— Скажем так, у меня есть на это свои мотивы, о которых я умолчу. У Сергея всё плохое позади, теперь он восстановится и без меня. Осталась одна проблема, которую Вы должны помочь мне решить.
— Что угодно, Ксения! Я Ваша должница! Всё, что попросите, обещаю исполнить! — клянётся Ирина Фёдоровна. Ведь она не знает, какую плату я с неё спрошу.
— Вы должны поменять своё отношение к сыну.
— Не понимаю, о чём Вы?
— Начните его просто любить. Любить безусловной любовью матери, а не издеваться, будто облагодетельствовали и имеете на это право!
— Да, как Вы смеете! — Ирина Фёдоровна наливается гневом прямо на глазах.
— Смею! Я не слепая! — затыкаю сразу, не давая ей развернуться, — Что Вы мне рассказывали? Взяли мальчика к себе? Приняли, как родного? Нет, Вы превратили его в раба, который Вам должен даже фактом своего существования! Вернитесь к истокам! Что сказала Светочка? Отдай ему свою любовь, которую приготовила для меня! А Вы периодически вскрываете ему вену, это я образно, конечно, и присасываетесь к ней, как вампир! Это не Вы его облагодетельствовали, а он Вас! Потому, что не отказывается, подкармливает эмоционально. А остальные видят и молчат! Их ведь, не трогают! И волки сыты, и овцы целы! Другой бы, будь послабее, давно в психушку загремел или сбежал, куда глаза глядят, а этот терпит! Не думайте, что он не понимает ничего, понимает всё намного лучше других! А Светочка Ваша, думаете, счастлива там! — тыкаю пальцем в небо, — когда Вы здесь ангела мучаете, которого она вместо себя отправила? Который согласился поменяться? — выдала всё и выдохлась! Смотрю на Ирину Фёдоровну, и не узнаю, будто шарик воздушный спустила.
— И, что мне делать? — шепчет.
— К психологу идти! Если не поможет, к психиатру, таблетки пить, если назначат! Я не специалист, извините!
— Обещаю! Я обещаю, — сползает на колени передо мной и руки начинает целовать, — спасибо Вам за всё, Ксения!
— Ну, это уж лишнее, — вырываюсь осторожно, — мне пора, Ирина Фёдоровна. Всем привет. И не ищите! Не надо…
***
Прошло два с половиной года. Два с половиной долгих и, в то же время, стремительно коротких года… Сегодня у меня знаменательный день — я танцую! Танцы вошли в мою жизнь вместе с Сержем, и больше уже не покинут никогда! Они стали моей моральной поддержкой в самое трудное время. Иначе, не знаю, как бы я справилась со всеми проблемами, которые свалились на мою голову…
В общем, так. Я ушла, исчезла. Почему? Потому, что наступило время перемен. Покинуть тот город я собиралась давно, так что всё совпало. Долг свой перед эльфом отработала. Подбив его на взлёте, подняла, как сумела, пора было отпускать. Да, я осознала, что люблю его, но поздно. Успев слишком много напортачить и принести в его жизнь боль и предательство. Он заслужил большего, и в этот мир пришёл явно не ко мне. В рулетку с судьбой я, всё-таки, выиграла, но выигрыш опять оказался не востребован. На этот раз не мной… Как говорится: насильно мил не будешь. Да я и сама понимала, что этот подарок для меня слишком дорог, и не могла себе позволить, сделать его несчастным. Для ангела наверняка уготована иная спутница, порядочная и благородная, а не такая жестокая тиранка и дрянь, воспользовавшаяся его любовью и растоптавшая её, какой оказалась я. Он создан, чтобы летать, и я не вправе тянуть его к земле своим несовершенством. Так что, ушла по-английски, не прощаясь. И дверь за собой закрыла на все замки, оборвав все контакты. Он должен быть свободен от болезненного и вероломного прошлого, чем быстрее забудет, тем скорее обретёт настоящее счастье. И мне ни к чему ложные надежды, я не хочу кидаться к телефону на каждый звонок, надеясь, что любимый меня ищет, это сведёт с ума, а мне надо собрать себя снова и жить, тем более, на это есть веская причина. Новую жизнь надо начинать с чистого листа…
***
Было не просто, но я устроилась в другом городе, далеко, почти на краю земли. Слава Богу, врачи нужны везде. И, даже получила специализацию, как хотела. И Ангелина мне не помешала. Да, моя белокурая дочка. А, как я ещё могла бы её назвать? Она же дочь ангела. Знала ли я, уходя от Сержа, что беременна? Уже да, но разве это изменило бы что-то? Разве вправе была его привязывать своей оплошностью? Да и зачем? Без взаимной любви, счастье невозможно… Тяжело ли мне было, отказаться от любви, вырвать её из души? Да я и не вырывала, она, как горела в моём сердце, так и сейчас продолжает гореть! И всё это время сжигает изнутри и согревает одновременно… Если бы не подарок ангела — дочь, я бы всю жизнь и так хранила его образ в своей душе, с лёгкостью могу в любой миг, зажмурившись, увидеть его улыбку, темнеющую зелень глаз, хмурую морщинку между бровей и широко раскинутые во сне крылья … Но мне и зажмуриваться не надо: вот она копия — поминутное напоминание мгновений моего потерянного счастья, всегда передо мной: и улыбкой, и глазами, в которых всё чаще ловлю изумрудные искорки, и даже в раскинутых руках, когда спит. Спасибо тебе, любимый, за такой бесценный дар!..
Родители всё продали и приехали ко мне, иначе бы не справилась. Так что, мы все начали новую жизнь, и она нам нравится. Зарплата хорошая, я теперь узкий специалист, мои услуги пользуются большим спросом. И никаких ночных дежурств. Мама отпустила меня на работу, когда Ангелине было полгода, так что всё сложилось удачно. Я даже нашла время всерьёз заняться латино. Если бы ты знал, эльф, как оказалось всё просто, не надо никаких плёток и ремней, никаких оков и наказаний, мне достаточно танца. В нём моя разрядка. Около года, как у меня появился постоянный партнёр. Мы прекрасно сработались, чувствуем друг друга на раз, два. Танцуем всё: сальсу, самбу, бачату… только не кизомбу. Это — табу! Самый сексуальный, самый горячий и эротичный танец остался вместе с тобой, эльф…
***
Сегодня конкурс, мы долго готовили свой номер, и сейчас наш выход. У меня сногсшибательное чёрное платье с открытыми плечами и короткой пышной юбкой и, конечно, никаких колготок, я помню, что танцевать латино в колготках это почти, грех!
Родители тоже в зале вместе с Ангелиной, вон они в третьем ряду. Мой кудрявый белый ангел, ещё мало что смыслит в танцах, но вполне попадая в такт, крутит попой на руках у деда. Но где же партнёр? Отпросился на одну минуту и пропал, уже стихли овации предыдущей паре, а его всё нет!
Начинается музыка, нет, не наша, значит, я ошиблась, сейчас выйдет кто-то другой… Боже, какая знакомая мелодия, вязкая, но в то же время ритмичная, так и заволакивает соблазном, так и разрывает сердце, неужели, кто-то танцует под ту самую музыку? Нашу с эльфом?! Опускаю голову, иначе все увидят мои слёзы…
— Что хочешь? — этот голос мне не спутать, ни с каким другим. Наверное, помешательство: его музыка, его голос и такой знакомый вопрос. Поднимаю глаза, смотрю и не верю, мой белокурый эльф, как принц из сказки: чёрные брюки, белая шёлковая рубашка, светлые волосы, собранные в хвост, — что танцуем, любимая?
— Сам знаешь! — больше ни слова! Он уносит меня в центр зала, и я отдаюсь ему всецело. У нас не было репетиций, мы не согласовывали движения. Но та связь, которая между нами возникла однажды, никуда не исчезла. Я танцую свою жизнь, эти невыплаканные два с половиной года без него, он танцует свою, тоже не простую… Наши дорожки и переходы, кружения и восьмёрки, объятия и отталкивания, чтобы снова слиться воедино, ничто иное, как постоянное движение навстречу, неосознанное, но предопределённое, и мы… летаем!
Музыка смолкает, в зале овации. Поднимаю глаза, этот оттенок хорошо мне знаком: оливковая зелень начинает искрить изумрудом, а потом темнеть. Наступает момент, когда губы неумолимо хотят встретиться в поцелуе, и он неизбежен. Вдруг, среди шума и рукоплесканий, прорывается мгновение тишины,
— Мама! — это моя Ангелина. Поворачиваем головы, моя радость тянет ручонки, просится ко мне. Наблюдаю реакцию Сержа, сначала недоумение, потом, понимание и досада, потом, искра узнавания,
— Моя?!
— Есть сомнения? — смеюсь.
— Но, когда?!
— Слишком азартно мы летали, так, что я обо всём забыла!
— Но потом в больнице? — пытается логически мыслить.
— А, там, вообще, не до того было…
Но ему уже не важно, в два прыжка по проходу эльф преодолевает расстояние до дочери и подхватывает её на руки. Родители его узнали и не протестуют. Правда, Ангелина сначала сомневается, но дядя, так похожий на неё, слишком нежно целует в пухлую щёчку, чтобы взять и зареветь…
Наконец-то, я счастлива…
Сергей
Она бросила меня опять! В самый неподходящий момент! Я только её почувствовал, только ожил, а она исчезла, словно испарилась. Почему?
Зачем? Зачем так сложно, любимая? Почему опять плутаешь извилистыми тропами, отвергая прямую дорогу к счастью? Гордость, да понимаю, что это такое, тем более, в твоем исполнении. Сто раз назвала себя предательницей, сто раз прокляла и казнила. Но я-то, ведь, не проклинал! Если и вёл себя холодно и отчуждённо, так только потому, что не хотел быть обузой, камнем, живым укором на твоей и так измученной совести. Какая жизнь была бы уготована тебе, если бы не сумела меня оживить! Но ты подняла, чудом, непонятной силой! Вернула крылья! Методы, конечно, дорогая, у тебя садистские, но, как оказалось, эффективные. По-другому, видимо, никак… Никто не смог бы, а ты сумела, но потом, вместо того, чтобы насладиться заслуженной победой, сбежала! Что с тобой такой, делать?
Я остался один, силы вернулись, организм требовал нагрузки, а душа любви. Но любовь так спряталась, исчезла бесследно, что никак не удавалось её отыскать. Начал трясти всех подряд.
Санька был не в курсе. С тех пор, как Ксения выгнала из клиники, больше её не видел. Просил прощения, а я уж простил давно, понимаю, что такое терять любовь… Да, кстати, Петровские вместе. Дом покупать собираются. Дурь прошла. Сначала разошлись, а потом, сошлись снова, когда Катя сделала ребёнку тест ДНК и доказала, что мальчик — Сашкин сын. Я был у них однажды, нечего и думать, пацан, как две капли воды — Санька, такой же черноглазый…
Потом, пытал Артурыча, но тот тоже не порадовал. Док уже пенсионер, занят своим хозяйством, решили с женой кроликов разводить. Гостям всегда рад, просил не забывать…
В больнице тоже ничего не удалось узнать, все, как воды в рот набрали, только плечами пожимали. Даже Галина Михайловна, самый близкий человек, как мне сказали, лишь руками развела, мол, ничего не знаю…
Потом, поехал на родину любимой, хотел поговорить с родителями. Оказалось, уже больше года, как уехали. Телефоны вне зоны доступа и у Ксении, и у них, видимо, поменяли номера. Обошёл соседей, опять стена: никому ничего не сказали, продали квартиру, не торгуясь, и съехали, не оставив координат.
Куда ж ты подевалась, любимая, где спряталась так, что не оставила ни одного знака, ни одной метки, ничего?..
Я вернулся к танцам, сначала, в качестве полезной разминки после травмы, потом, всерьёз. Из МЧС пришлось уйти по состоянию здоровья, хотя, я в прекрасной форме. Работа балетмейстера требует не меньших физических сил и нагрузок. Для будущих чемпионов, которых готовит наш клуб на мировое первенство, я вообще, пример и эталон! Мог бы сам выступать, но нет! Для меня возможна только одна партнёрша, с которой я бы этого хотел…
Ксению продолжал искать, штудировал соц. сети, сайты медицинских сообществ — глухо, как в танке, ни-че-го!
Поисковая система предложила мне уйму Ксений Смирновых, но моей там не нашлось…
И тогда, окончательно потеряв надежду, от отчаяния, что ли, схватился за последнюю соломинку, начал изучать всё, что касается латино. Любые заметки, любые статьи в заштатных районных газетёнках, любые упоминания о самых крошечных конкурсах. Я потратил на это больше года, пока, наконец, мне не улыбнулась удача: не могло быть ещё одной претендентки на первое место в городском конкурсе по латиноамериканским танцам с именем Ксения Смирнова. Не могло!
И, вот я здесь, и я счастлив!..