Глава 20

К дому отца Павла мы возвращались уже в сумерках. День и без того был короткий, а теперь серый февральский свет и вовсе осел в снег, будто его втоптали вместе с дорожной грязью.

Я всё ещё не могла согреть руки. Пальцы ныли, словно их долго держали в ледяной воде, и даже под варежками они оставались чужими. Матвей шёл впереди, Карпов рядом со мной. И всё время оглядывался назад, будто ждал, что кто-то выйдет следом из-за тёмных дворов.

- Значит, до ночи ничего не делаем, - вопросительно сказал он, когда мы уже вошли во двор священника.

Матвей Сергеевич снял перчатку, открыл калитку и только тогда ответил:

- Пока нет.

- А если они девчонку к ночи заберут?

- Не заберут, - сказал Матвей спокойно.

Я подняла глаза.

- Почему вы так уверены?

Он задержался у крыльца, стряхнул с сапог снег.

- Мать не даст, поднимет шум. Они этого боятся. А вот позже могут.

Мы вошли в дом.

Сразу ударило теплом, запахом печной золы, картошки и кислой капусты. После мороза это тепло почти оглушало, даже в ушах зашумело. Матушка, увидев нас, поспешно поднялась от стола, где перебирала сушёные яблоки.

- Господи, да на вас лица нет, - сказала она, глядя прежде всего на меня. - Совсем закоченели. Садитесь скорее.

Она тут же стала выставлять на стол чугунок с картофелем, квашеную капусту, солёные грибы. Всё это делала быстро, привычно, но при этом всё время косилась на наши лица - видно было, что ей не терпится узнать, что мы принесли с собой, кроме мороза.

Отец Павел уже сидел у стены под образами. Очки съехали на кончик носа, в руках раскрытая книга, но он не читал, а смотрел на нас настороженно хмурясь.

- Ну что? - спросил он, не поднимая голоса.

Матвей Сергеевич снял шинель, аккуратно повесил её на спинку стула и только после этого сказал:

- Всех нашли.

Матушка замерла с ложкой в руке.

- И семую? - переспросила она тихо, перекрестившись.

Карпов сел ближе к столу, потёр ладони.

- И её тоже. Только седьмой она так и не стала.

Я опустилась на лавку у печи. От её жара кружилась голова.

Матушка поставила передо мной кружку с горячим отваром.

- Пейте.

Я взяла кружку двумя руками, чувствуя, как пальцы понемногу отходят и начинают болеть ещё сильнее.

- А кто седьмая? - спросил отец Павел.

Матвей Сергеевич посмотрел на меня, кивнул.

Я медленно поставила кружку.

- Дочь вдовы, - сказала я. - Девушка от них сбежала, но они надеются её вернуть в дело.

Матушка перекрестилась снова, быстро, почти машинально.

- Господи, спаси и сохрани…

Отец Павел снял очки.

- И что дальше?

- Дальше мы до ночи сидим тихо, - сказал Матвей. - Никаких лишних движений.

Карпов нахмурился.

- А коли не успеем?

- Идти нужно к полуночи, - упрямо ответил Матвей.

Матушка поставила на стол ещё хлеб.

- Ешьте хоть, - сказала она почти сердито.

Но никто сразу не притронулся к еде.

За окном уже совсем стемнело. В стекле отражался огонь лампы, и мне всё казалось, что за этим отражением кто-то стоит на улице и смотрит в дом.

В печи осыпался уголёк.

Этот звук в наступившей тишине прозвучал особенно отчётливо.

- Она ждёт их сегодня ночью, - тихо произнесла я, глядя в темноту за окном, - вдова ждёт.

Матвей Сергеевич медленно положил карандаш, с которым сидел над картой, прочерчивая пунктирные дорожки к дому вдовы, что-то рассчитывая.

- Значит, - сказал он, - мы будем ждать вместе с ней.

Матушка убрала со стола почти нетронутую еду, поправила занавеску у окна и всё время, пока двигалась по кухне, негромко шептала молитву. Иногда слова обрывались, и тогда слышно было только, как она вздыхает.

Отец Павел ушёл в соседнюю комнату, но дверь оставил приоткрытой. Свет от лампы ложился на пол длинной полосой.

Карпов ходил от печи к двери и обратно, будто не мог найти себе места.

Половицы под ним поскрипывали через равные промежутки, и скоро я начала угадывать, где именно сейчас будет следующий шаг.

Я сидела у печи, поджав ноги, и наконец почувствовала, что тепло дошло до спины. Но внутри всё равно оставался тот неприятный холод, который не имел отношения к морозу.

Матвей Сергеевич первым нарушил молчание.

- Если они начали круг, - сказал он, не поднимая головы, - значит, бросать не станут. Времени у них мало.

Я посмотрела на него.

- Почему мало?

Он провёл пальцем по краю карты, будто искал там ответ.

- Потому что такие вещи не делают когда придётся. Есть срок, к которому они привязаны. День, ночь, церковная дата, луна - что угодно. Но если начали, значит, рассчитывали закончить сейчас.

Карпов сел наконец напротив.

- А если уже поняли, что девчонка спрятана?

Я не удержалась:

- Поняли.

Оба посмотрели на меня.

Я медленно выдохнула.

- Тут и дураку понятно будет.

Матвей Сергеевич чуть сузил глаза.

- Пожалуй соглашусь. Баба сидела дома, подводу не искала, никто в деревне ничего не знает - кто ей поверит. Только тот, кому дела нет.

Он повернулся ко мне.

- Как вы, Ксения Дмитриевна? Вам, в сущности, не обязательно идти - свою работу вы сделали уже.

Смогу ли я снова войти туда, где под полом сидит чужой страх, а над домом уже собирается то, что мы ещё даже не видели.

Я ответила не сразу, хотя ответ для меня был очевиден.

За окном поднялся ветер, бросил в стекло сухим снегом.

- Смогу, - сказала я.

Карпов потянулся за шинелью.

- Тогда лучше до полуночи. Пока деревня не уснула совсем.

Матвей мотнул головой.

- Нет. Позже.

- Почему?

- Потому что если придут, придут тогда, когда будут уверены, что все спят.

Он говорил спокойно, как всегда, но я уже знала этот его тон: решение принято.

Матушка сняла со спинки стула старую шерстяную шаль и молча подала мне.

- Возьмите, - сказала она. - Ночью мороз ещё крепче будет.

Я взяла шаль. Она пахла дымом, сушёной мятой и домом.

Почему-то именно от этого запаха мне вдруг стало тревожнее, чем от всех разговоров за вечер.

А впереди была ночь, в которой шесть женщин, возможно, уже знали, что мы им мешаем.

К полуночи дом совсем притих.

Лампу на столе Матвей велел притушить, и теперь в избе держался мягкий жёлтый полумрак: огонь едва дышал под стеклом, а по стенам шевелились длинные тени от печи и от людей.

Матушка сидела у самого образа, шептала что-то беззвучно и вздыхала неслышно, будто боялась лишним звуком нарушить тишину.

Через некоторое время отец Павел перекрестил нас, благословил и снова ушёл в соседнюю комнату, где вскоре послышалось его ровное молитвенное чтение.

Я несколько раз подходила к окну. На улице было почти ничего не видно: только белёсые пятна снега и тёмные силуэты плетней. Мороз к ночи стал резче - стекло затянуло узором.

- Пора, - сказал наконец Матвей.

Карпов уже стоял в шинели, застёгивая воротник.

Матушка поднялась резко вздохнув.

- Крест с собой возьмите. Он… особенный. - она протянула Матвею старинное распятие. Вроде бы серебряное.

Матвей коротко поблагодарил, взял со стола фонарь, но тут же погасил его.

- А, нет. Свет только если понадобится.

Мы вышли.

Снаружи мороз ударил сразу в лицо - остро, сухо, будто воздух стал стеклянным. Дыхание перехватило, ресницы как будто покрылись инеем.

За домом снег лежал нетронутый. Мы шли один за другим, обходя сарай, потом огород, где из сугробов торчали чёрные колья.

Ночь была удивительно светлая: снег сам отдавал свет, и на его фоне каждый тёмный предмет казался резче.

Я старалась ступать след в след за Матвеем. Карпов шёл последним, иногда оборачивался назад.

Когда мы дошли до двора вдовы, у меня снова появилось то ощущение - не страх даже, а будто воздух перед домом стал чуть плотнее, холоднее, чем вокруг.

Калитку Матвей открыл осторожно, придерживая рукой, чтобы не скрипнула.

Во дворе было тихо.

Ни света в окнах, ни движения.

Только дым из трубы шёл тонкой струёй вверх, прямо в неподвижное звёздное небо.

- Она ждёт, - шепнула я.

Матвей Сергеевич бросил на меня быстрый взгляд.

Дверь открылась почти сразу, как только он постучал.

Словно вдова стояла за ней всё это время. Она действительно ждала.

- Я вас увидела, когда к дому подходили. Помогите нам!

Мы, торопясь, вошли в избу и захлопнули за собой дверь.

Женщина вдруг резко повернулась ко мне.

- Она не хотела… - сказала шёпотом, так быстро, будто слова сами вырвались. - Не хотела она…

Матвей сразу поднял голову.

- Кто?

Вдова опустила глаза.

- Дочка моя…

Я сделала шаг ближе.

- Расскажите.

Она судорожно сглотнула.

Свеча дрогнула, отбрасывая на стену длинную тень её головы.

- Сначала всё просто было… гадали, пели, веночки плели… потом и по вечерам… Марфа их к себе звала… Дочка весёлая приходила, а я и радая была, дура старая.

Её голос стал ещё тише.

- А потом прибежала ночью. Босая по снегу. В рубахе одной. Исцарапанная вся, как будто кошки драли - страх Божий.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

- Что сказала? - спросил Матвей.

Женщина закрыла глаза.

- Что грех на ней… что велели стоять… кругом… что молитву читать нельзя… А потом Агафья стала слова наоборот говорить и крест вверх ногами класть. Дочка испужалась, вскрикнула, говорит, да перекреститься хотела, а Марфа ея за енто по губам наотмашь! Она и побёгла. Я её, дочку мою, исколотила со страху, да и ревела с нею вместе. Они ж не отступят от неё теперича, ведьмы проклятые!

Вдова всхлипнула и уткнулась в платок.

В избе стало тихо, слышно было, как в печи потрескивают дрова.

И в этот самый момент снаружи что-то скрипнуло. Кто-то открыл калитку.

Вдова вся сразу вытянулась, будто в неё вбили тонкий кол.

Руки её, до того стиснутые у груди, опустились и повисли безвольно.

Матвей поднял ладонь, требуя тишины.

Карпов уже стоял у стены возле двери, чуть в стороне, так, чтобы его не было видно, если дверь распахнётся.

Я сама не заметила, как задержала дыхание.

Во дворе хрустнул снег. Один шаг. Пауза. Ещё шаг.

Не торопясь. Не крадучись даже - спокойно.

Потом другой звук - кто-то вошёл следом.

И почти сразу шаги уже с другой стороны двора.

Они пришли все - одна за другой.

Хозяйка побелела так, что даже в темноте стало видно.

Из-под пола не доносилось ни звука, но мне вдруг ясно представилось, как там, в темноте, девушка зажала рот ладонью, чтобы даже дыханием себя не выдать.

У окна мелькнула тень, угадывалось только движение платка.

Потом тихий, почти ласковый голос:

- Феклуша…

Хозяйка вздрогнула всем телом.

Голос повторил, чуть ближе:

- Феклуша, ты не бойся.

Кто-то очень легко постучал в стекло ногтем.

Три коротких касания.

Тук. Тук. Тук. А потом скрип, как будто какой-то знак на стекле чертили.

С другой стороны дома под окном тоже кто-то прошёл. Снег там хрустел уже совсем рядом, под самым венцом стены.

Ещё один голос, старше, с сипотцой:

- Покличь Танюшку.

Фекла закрыла глаза.

Матвей сделал к ней шаг, но она словно не заметила.

- Покличь, Феклуша, - сказал тот же голос уже мягче. - Чего ж ты её прячешь.

Теперь постучали в дверь. Тихо. Костяшками пальцев.

Карпов чуть сдвинулся, перехватывая рукоять револьвера, но пока не вытаскивая.

Снова постучали.

И почти сразу третья женщина подошла к окну, которое было ближе ко мне.

Я увидела сначала тёмный силуэт, потом лицо, которым женщина почти прижалась к стеклу.

Обыкновенное бабье лицо, широкое, платок надвинут на лоб. Если бы встретить её днём у колодца - ничем бы не запомнилась.

Но сейчас глаза у неё были неподвижные. Она смотрела прямо в темноту комнаты, будто точно зная, кто где стоит.

- Фекла, - сказала она. - Не доводи до беды.

Изба будто уменьшилась.

Бревенчатые стены, ещё недавно казавшиеся более-менее надёжной защитой от непрошенных гостей, теперь стали как будто зыбкими.

Фекла вдруг дёрнулась, как будто в спину толкнули - её качнуло к двери.

Я схватила её за рукав и, развернув к себе, покачала головой. Женщина скривилась, будто вот-вот заплачет.

- Они ж не уйдут… - проскулила она тоненько и жалобно.

Снаружи кто-то негромко засмеялся.

Не зло - почти устало.

- Да куда ж нам уходить, Феклуша, - сказала женщина у окна. - Мы ж по-хорошему пришли.

И опять:

- Танюшку покличь.

Под полом что-то брякнуло и покатилось.

Совсем негромко.

Но Фекла услышала. И женщины снаружи, кажется, тоже.

Потому что у двери сразу наступила тишина.

Потом голос у двери произнёс уже совсем другим тоном:

- Здесь она. Открывай, Фекла. А то хуже будет.

Матвей шагнул вперёд в пятно света от окна.

Женщина за стеклом отпрянула на полшага.

- Карпов, будьте готовы в любую секунду, - сказал Вяземский негромко.

- Эх, не подоспели наши, - прошептал Карпов, с сожалением, - ну ничего. По три злыдни на каждого, Матвей Сергеич - одолеем.

Тени во дворе зашевелились.

Одна тень метнулась к калитке, другая - к углу.

Но никто не ушёл со двора. Они только перестроились.

Как стая, которая вдруг увидела перед собой преграду, на дороге к добыче.

Карпов уже встал рядом с дверью открыто.

- Назад от окон, - резко сказал он, - Матвей Сергеич, давай без церемоний ваших - глушить по голове, а после - вязать.

И тогда одна из женщин, та, что стояла дальше всех, наконец вышла вперёд.

Невысокая, сухая, в тёмном платке, закрывавшим половину лица.

Фекла, увидев её, тихо всхлипнула и затряслась в моих руках. Это была не Марфа. Не та, кого в деревне боялись открыто, у кого лечились, на кого думали.

“Это ведь та, с пятном… Тихая. Как её… Старшая дочь Пестовых!”

Она подошла ближе к окну.

И лицо её в свете луны стало видно отчётливо. Почти бесстрастное.

- Ты зря, Фекла, - сказала она. - Совсем зря.

Голос у неё был тихий, но именно от него у меня по спине прошёл холод - от его мертвенно-спокойной уверенности.

Как будто она уже знала исход.

Под полом снова послышалось движение - теперь отчётливее. А потом - отчаянное девичье рыдание, громко, взахлёб.

И в ту же секунду Фекла рванулась из моих рук. Не к двери - к середине комнаты, к крышке подпола, заслоняя её собой.

- Не троньте! Не отдам! - крикнула она истошно, в полный голос.

За окном заговорили все разом.

Тихо, вполголоса, почти шёпотом, но от этого стало ещё страшнее.

Матвей Сергеевич резко приказал:

- Карпов, дверь.

Потому что в этот момент кто-то уже дёрнул ручку - в дверь начали ломиться, и она заскрипела под натиском озверелых ведьм.