Глава 21

Дверь жалобно скрипнула, будто бабы разом навалились на неё. Доски вздрогнули, железная щеколда звякнула, и Фекла так резко вскинула голову, что платок съехал ей на плечи.

- Не открывай, мы не справимся, - тихо сказал Матвей Карпову.

За окном мелькнуло лицо - быстро, почти вплотную к стеклу, как если бы кто-то хотел заглянуть не в дом, а прямо в душу. Потом второе. Тень качнулась вдоль стены.

Снаружи негромко, почти ласково позвали снова:

- Феклуша… ты чего заперлась-то? Мы ж по-хорошему.

У меня по спине прошёл холод - не тот, что с улицы, а внутренний, тяжёлый, липкий, от которого сразу немеют пальцы.

Фекла обеими руками закрыла уши.

- Господи… Господи…

Из-под пола едва слышно донесся глухой плач. Будто там кто-то в темноте ударился плечом о доски и всхлипнул.

Матвей шагнул к двери.

Карпов уже был рядом, плечом в косяк, ладонь на засове.

- Не подходите, - сказал он коротко.

Снаружи будто усмехнулись.

- А кто ж у тебя там, Фекла? Мужики? Гости из города?

И в тот же миг ударили.

Так, что дверь сразу выгнулась внутрь, крюк вырвало наполовину, и по дереву пошла длинная трещина.

Фекла вскрикнула.

Я сама не заметила, как отступила к печи, рукой нащупав тёплый край лежанки.

Второй удар оказался ещё сильнее.

Карпов навалился всем телом.

- Матвей Сергеевич! Она сломается сейчас!

Матвей уже тянул из-за пояса револьвер.

- Фекла, от подпола отойди!

Третий удар и дверь сорвало.

В дом ворвался морозный воздух, снег закрутился по полу, и вместе с ним вошла первая женщина с серпом в руке. Лицо у неё было белое, неподвижное, только глаза блестели лихорадочно.

Она сразу ударила не глядя и не целясь. Просто замахнулась и опустила руку.

Карпов успел заслонить Матвея плечом, и серп вошёл ему в бок с каким-то влажным, страшным звуком, от которого у меня подломились колени.

Карпов охнул, резко выдохнул и всё же ударил её локтем в грудь, прежде чем упасть. Я увидела кровь - тёмную, густую, показавшуюся мне почти чёрной.

Матвей выстрелил. В тесном доме грохот ударил в уши так, что на миг всё вокруг исчезло.

Женщину качнуло назад. Пуля вошла ей в плечо, и она ударилась спиной о косяк, но не упала.

За ней уже лезли другие.

Фекла метнулась к печи, схватила первое, что попалось - тяжёлый чугунок, чёрный от копоти.

- Не тронь! - крикнула она так, что голос сорвался.

В этот момент поднялась крышка подпола.

И тут одна из вошедших, низкая, с узким лицом и в сером платке, рванулась туда. Не ко мне. Не к Матвею.

К подполью. Будто знала, что девушка там.

Фекла дёрнулась и ударила её. Чугунок описал короткую дугу и с хрустом пришёлся женщине в висок.

Звук был такой, что у меня внутри всё оборвалось.

Та рухнула сразу, как подкошенная, лицом вниз, и серый платок медленно сполз ей на шею.

Фекла так и осталась стоять с поднятыми руками, будто не верила, что это сделала она.

- Господи… Господи… - только и шептала.

- Назад! - рявкнул Карпов в проём и, попытался толкнуть лавку - та опрокинулась.

Лавка ударила одну из женщин в колени. Она завалилась в снег прямо на пороге.

Матвей схватил другую за плечо, оттолкнул, но она вцепилась ему в рукав так, что ткань затрещала.

Я увидела её лицо - перекошенное, злобное, в котором не осталось ничего человеческого.

И в ту же секунду из подпола выбралась девушка.

В одной рубахе, босая, волосы спутаны, лицо мокрое от слёз.

Она даже не встала толком - просто вывалилась на колени и тут же закрыла голову руками.

- Мамынька…

У той, что держала Матвея, взгляд мгновенно переменился, она увидела цель.

И рванулась к девушке, как зверь к добыче.

Матвей успел перехватить её, но тут ворвалась ещё одна баба с ножом и лезвие полоснуло его по виску. Кровь сразу залила щёку. Я вскрикнула. Матвей только выдохнул сквозь зубы и ударил её рукоятью револьвера в лицо.

Женщина отлетела к столу, опрокинула миску, а по полу покатился хлеб.

Снаружи вдруг послышался звон сбруи. Резкий, быстрый.

Потом мужской голос. Ещё один. К дому подъехали сани.

Кто-то с разбега влетел во двор.

- Держи левую!

- Не пускай к сараю, сбежит сейчас!

Суриков. И Дроздов. Я узнала их голоса сразу.

Я подалась вперёд машинально, хотела предупредить об опасности, но Матвей удержал меня за руку.

- Не выходите!

У него кровь текла по лицу, стекала за воротник, а голос был такой ровный, будто ничего не случилось.

Фекла опустилась прямо на пол возле дочери и обеими руками прижала её к себе.

Девушка дрожала так сильно, что слышно было, как стучат зубы.

А в дверях, поверх лежащего тела, появилась ещё одна баба, старая и дряхлая.

Она не стала входить. Стояла на пороге, смотрела прямо на нас и вдруг сказала спокойно:

- Опоздали мы.

Время как будто замерло, а внутри отдалось болью, как удар.

Слова старухи ещё стояли в ушах, когда во дворе снова грохнуло - теперь уже не ломали, а валили в снег, с короткими мужскими выкриками, тяжёлым сапожным топотом, скрипом полозьев, звоном упряжи.

- Держи! - крикнул Суриков так близко, будто стоял уже под самым окном.

Одна из женщин резко дёрнулась назад, пытаясь выскользнуть в темноту, но Матвей успел схватить её за рукав. Она рванулась так сильно, что клочок ткани остался висеть лоскутом, однако уже в следующую секунду мелькнули серые шинели, и двое мужчин буквально сшибли её с ног.

Карпов приподнялся.

- Ребятушки, подоспели…

Я только теперь поняла, как много крови успело натечь: доски у двери блестели тёмно, а пол вокруг был в страшных пятнах.

- Левицкий, сюда, быстро! - резко бросил кто-то с улицы.

Фекла сидела на полу, прижав к себе дочь, и только качалась из стороны в сторону, шепча без остановки молитву, в которой слова путались и ломались.

Танюшка уткнулась ей лицом в плечо, вся белая, синие губы дрожали, босые ступни были в грязи и крови - я сперва даже не поняла, своей ли, чужой.

Но дальше произошло то, чего никто не ожидал.

Из темноты сеней, медленно вышла ещё одна женщина, молодая - та самая, из двора Пестовых, старшая дочь, что всё лицо прятала под платком.

Теперь платок сбился.

И пятно на щеке, большое, тёмное, будто ожог, было видно полностью. Я сразу узнала её взгляд - неподвижный, прямой, без страха.

Именно она держалась так, словно происходящее её не ломало, а только раздражало.

- Суриков, вяжите, - тихо сказал Матвей.

Она даже не отвернулась.

Только подбородок подняла чуть выше.

- Руки, - коротко приказал Суриков.

Когда к ней подошли, она ударила одного из солдат так резко, что тот не удержался на ногах. Второго успела царапнуть по лицу ногтями. Лишь втроём её скрутили, и всё равно она продолжала молчать, только дышала часто, зло, будто внутри неё ещё оставалась сила, которую некуда было девать.

- Это она главная, - сказала я, сама не сразу поняв, что говорю вслух. - Не Марфа. Эта.

Матвей Сергеевич быстро посмотрел на меня.

- Уверены?

- Да.

Марфа-травница, которую привели последней, уже со связанными руками, опустив голову, рядом с этой казалась просто старой уставшей женщиной.

А та, с пятном, стояла ровно. Будто даже верёвка ей не мешала.

До рассвета всех пятерых пришлось распределять по разным дворам.

И тут оказалось труднее всего.

Отец Павел, бледный, но собранный, сразу сказал:

- Вместе нельзя их. Не под одной крышей.

- Это мы уже поняли, - отозвался Суриков, вытирая руки снегом.

Доктор зашивал рану Карпова прямо за столом, и тот терпел, стиснув зубы, только один раз глухо выругался.

- По одной их ведите, - сказала я. - Не рядом. И чтоб между ними был человек.

- И без разговоров между собой, - добавил Матвей.

Марфу оставили у старосты. Ещё одну отправили в пустую амбарную пристройку при церкви. Двух - в разные дома, где были сильные мужчины.

Старуху - отдельно, под присмотром двух человек.

А ту, с пятном, привели в дом священника.

Мы хотели, чтобы она была на глазах, под присмотром. Понимая, что даже связанные руки не делали её безопасной. Она шла сама, не сопротивляясь. Села на лавку, как будто пришла в гости.

Верёвка стягивала запястья так туго, что кожа уже потемнела. Я подавила в себе желание чуть ослабить эту верёвку. Да пусть хоть руки отвалятся, её нельзя было жалеть.

На столе коптила лампа. Матушка тихо прибиралась, стараясь не смотреть в сторону пленницы. Та долго молчала.

Потом подняла голову.

Пятно на лице в тусклом свете лампы казалось почти чёрным.

- Что, думаете, я враз такая стала? А вы, барышня, - сказала она негромко, глядя прямо на меня, - пробовали жить в такой шкуре?

Голос оказался неожиданно высокий и нежный.

Я не ответила. Она усмехнулась.

- Когда женихи только к подругам приходят. Когда мать велит лицо закрывать, чтоб людей не пугать. Когда с малолетства слышишь: эта - ладная, эта - белая, а ты - будто чертом помеченная.

Матушка у печи перекрестилась.

Женщина продолжала:

- Когда на тебя смотрят, как на порчу. Когда за столом молчат, если ты вошла. Когда в ярмарочный день чужие дети пальцем тычут.

Она слегка подалась вперёд.

- А потом приходит кто-то и говорит: хочешь, чтоб хоть раз в жизни на тебя посмотрели иначе?

Снаружи за окном скрипнул снег - кто-то проходил мимо дома.

Матвей стоял у двери, молча слушал, с перевязанной головой.

- И вы решили за свою обиду платить чужими жизнями? - спросил он.

Она медленно повернула к нему голову.

- А что мне ещё оставалось, коли своя жизнь не удалась? Смотреть, как другие радуются?

В её голосе впервые мелькнула усталость.

Не раскаяние - именно усталость.

Я смотрела на неё и понимала: вот она - не старая ведьма из страшилок, не сказочная нечисть, а человек, которого сначала годами ломали, а потом научили ломать других.

И от этого становилось только тяжелее.

- Девчонку зачем потащили? Она ведь не понимала ничего. - спросила я.

Она помолчала.

- Потому что круг пустой стоять не должен. Там бы такая сила появилась…

- А если бы замкнули?

- Тогда вы бы сегодня нас не вязали.

И впервые за всё время её голос дрогнул. Совсем чуть-чуть.

Будто она сама только теперь увидела, как близко подошла к краю.

За стеной тихо закашлялся Карпов. Доктор Левицкий что-то сердито ему сказал.

А я вдруг поняла: ночь закончилась, но история эта ещё не отпустила никого из нас. Хотя, в общем, можно было возвращаться домой.