Глава 23

Пока ехали, мне ещё казалось, что стоит только оказаться в знакомых стенах моей квартиры, как сразу станет легче: достаточно будет умыться, переодеться, выпить горячего чаю - и тяжесть последних суток понемногу отпустит.

Но стоило переступить порог, как тело, будто дожидавшееся именно этого момента, вдруг решило больше не держаться.

Я медленно расстегнула ворот платья, стянула перчатки и только тогда заметила, что пальцы у меня снова дрожат. Казалось, что я с трудом могу согнуть их.

Служанка, Прасковья, видимо как раз пришла передо мной: в передней стоял её узелок, и корзинка с покупками.

- Сударыня, Ксения Дмитриевна! С возвращеньицем! Продрогли вы ой как - ажно губы синие! Вам бульону погреть? - спросила она, но разглядев внимательно моё лицо, осеклась.

- Нет, Прасковья, ступайте домой, - ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Завтра утром придёте как обычно.

Она ещё помедлила, явно не решаясь оставить меня одну.

- Может, самовар всё-таки поставить?

- Не нужно. Я лягу - устала с дороги.

Она кивнула, но всё равно задержалась, сняла с кресла забытый плед, поправила на столе книгу, будто искала повод не уходить сразу.

- Если что - у соседей мальчишка дома, можно послать.

- Ступайте, Прасковья. Спасибо большое.

Тогда она, наконец, ушла, осторожно прикрыв за собой дверь.

В квартире стало тихо.

Не той тишиной, к которой привыкла здесь, когда я в одиночестве - когда слышно, как на улице катятся экипажи, а где-то за стеной кто-то судачит, - а совсем другой: густой, неподвижной, как бывает после долгого напряжения, когда собственное дыхание кажется слишком громким.

Я прошла в комнату, не снимая ещё дорожного платья, и села на край кровати.

Шаль милой заботливой матушки я так и не выпускала из рук - она словно успокаивала меня.

Я распустила прическу; шпильки одна за другой звякнули о фарфоровое блюдце на туалетном столике. Волосы заструились по плечам, тяжелые, обычно блестящие - сегодня они были тусклыми какими-то, безжизненными.

Взглянув на себя в зеркало, я увидела в глазах незнакомое мне пугающее выражение. Поняла, почему Матвей стал настаивать на отдыхе, почему Прасковья испуганно на меня смотрела.

Я всё же заставила себя переодеться: сняла дорожное платье, накинула домашний халат, ещё подумала, что надо бы разобрать сумку и помыться как следует. Но мысль оборвалась прямо на полпути.

Тело уже решило за меня. Всё потом.

Я легла поверх покрывала, даже не укрывшись, только подтянула ближе шаль, пахнущую чужим спокойным домом и верой в хорошее, - и ещё успела заметить, как за окном медленно густеют ранние зимние сумерки.

Сон пришёл сразу, без обычного медленного проваливания.

Снилось сначала бессвязное: снег, тёмные окна, шаги по деревянному полу.

Потом опять деревня. Кто-то тихо стучит в стекло.

Кто-то зовёт по имени.

Я во сне понимаю, что нельзя подходить к окну, но всё равно иду.

А потом вдруг слышу уже другой звук - обычный, городской: далёкий колокольчик экипажа, чей-то голос во дворе, скрип светлых ворот и большой красивый дом, где меня ждут и волнуются обо мне.

Проснувшись, я улыбнулась последним обрывкам сна - это было что-то очень хорошее. В комнате было светло - уже следующее утро, позднее, спокойное, почти белое от зимнего дневного света.

Я сначала даже не поверила, что проспала столько.

В теле оставалась ломота, однако внутри впервые за долгое время не стоял постоянный внутренний звон тревоги.

Я долго сидела на кровати, глядя в окно, прислушиваясь к себе.

И только теперь поняла: да, Матвей был прав - одной ночи пусть даже качественного сна мало. И если мне велят приходить в себя ещё пару дней - соглашусь, пожалуй.

Я погрузилась в утреннюю рутину - с удовольствием приняла ванну, оттерев себя до скрипа жесткой мочалкой и облив ледяной водой напоследок. Расчесалась, заметив, что волосы вновь заблестели.

Заварила целый кофейник кофе, разобрала корзинку, которую принесла вчера Прасковья - там были сухие грибы, капуста, крынка молока, варенье из клюквы, круг колбасы и половина пирога с мясом.

Я сглотнула, вспоминая, когда ела в последний раз. И там же, на кухне, набросилась на холодный пирог, откусывая большие куски - как голодная собака, и запивая его молоком прямо из крынки. Мне было так вкусно, что даже плакать захотелось. Но я понимала - я выздоравливаю.

В этот момент раздался стук в дверь.

Матвей стоял на площадке, обеспокоенный. Но когда увидел меня - лицо его просветлело.

На нём было тёмное дорожное пальто, ворот поднят, в руках перчатки, которые он зачем-то то сжимал, растягивал.

- Слава Богу, вы в порядке.

- А были сомнения? - спросила я, отступая, чтобы впустить его.

- Были. После того, как вы вчера выглядели, я бы не удивился, если бы мне открыла ваша сердитая Прасковья и не пустила бы на порог.

- Прасковья вот-вот должна прийти, кстати. И не возводите напраслину на добрую женщину - она сердится реже, чем вам кажется. Это она принимает серьёзный вид, как солдат перед командиром. - Я почти дурачилась, болтая.

Однако, Матвей как мне показалось, был все так же напряжён внутренне. Хотя моё настроение его заметно порадовало.

- Что-то случилось? - спросила я.

- Ничего дурного, - ответил он слишком быстро. - Напротив. Вам нужно собрать вещи.

- Какие вещи?

- Ну… ваши, Ксения Дмитриевна. На три-четыре дня.

Я даже не сразу поняла, шутит он или нет.

- Простите?

- Ну что считаете нужным. Тёплое платье, дорожное, несколько перемен удобных домашних нарядов, на ваше усмотрение, может быть, книгу, которую читаете - хотя там есть. Остальное несущественно. Простите, я не знаю, что там берут с собой в поездку женщины, - он смутился.

- Матвей Сергеевич, вы сейчас говорите загадками. Куда мы едем?

- Ксения Дмитриевна, ну позвольте мне объяснить потом. Потому что если сейчас - вы начнёте спорить.

- А если я уже хочу спорить?

- Поздно, - сказал он, и в глазах мелькнуло что-то почти мальчишеское, но тут же снова уступило место внутреннему напряжению. - Экипаж ждёт.

Я смотрела на него ещё несколько секунд.

Он явно был серьёзен.

И при этом заметно волновался - не служебно, не из-за спешки, а иначе: будто заранее просчитывал десяток возможных моих отказов. Как будто я имела право отказаться.

- Мне хотя бы позволено знать, не в ссылку ли вы меня собрались отправить? У нас новое дело?

- Нет. А в ссылку было бы с официальной бумагой. И под конвоем. - непонятно было - шутит он или нет.

- Да уж, озадачили, так озадачили…

Но всё-таки я пошла в комнату.

Он остался у стола, не садясь, только взял лежавшую рядом книгу, раскрыл, тут же закрыл, переложил на другое место. Потом подошёл к окну, посмотрел на двор, вернулся обратно. Как будто его за ниточки дергали. Я впервые видела его таким.

Я достала дорожную сумку, быстро перебирая вещи. Платье, шаль, гребень, записная книжка. Подумав, добавила ещё пару платьев. Почему домашних, что он задумал?

Платок, который я второпях положила на край стола, тут же соскользнул вниз.

Мы наклонились одновременно. И в следующее мгновение наши пальцы встретились. Я была без перчаток, но не успела отдернуть руку.

Чужая мысль - его, Матвея - пришла мгновенно, как всегда бывало при слишком прямом прикосновении.

Короткая, ясная, почти болезненно откровенная:

«Только бы ей стало там легче.»

И сразу за ней, будто вторым ударом:

«Если же нет - я полный осел и буду выглядеть как полный осёл»

Я подняла глаза.

Он уже тоже понял, что произошло.

Лицо его осталось внешне спокойным, только в скулах появилась напряжённость, а уши заметно порозовели.

Руку он убрал медленно, словно опасаясь сделать это слишком резко.

- Простите, - сказал он ровно.

- За что именно? За мысли?

На секунду он замер.

Потом всё-таки усмехнулся - коротко, почти обречённо.

- За неосторожность.

- Ваша неосторожность, Матвей Сергеевич, ничего из вашей тайны мне не открыла.

Я аккуратно сложила платок и убрала его в сумку.

- Хорошо, господин начальник, - сказала я, защёлкивая саквояж. - Но если по дороге выяснится, что вы везёте меня на какой-нибудь модный курорт, где варьете и танцы - я выпрыгну из экипажа на ходу.

На этот раз он улыбнулся уже по-настоящему.

- Обещаю: это не входит в мои планы. Только если вы сами захотите.

Ехали мы долго. Город не отпускал: серые дома, тёмные пролёты арок, редкие прохожие, поднявшие воротники от сырого ветра, торговки у лавок, мальчишки, перебегающие мостовую перед самыми лошадьми. Колёса экипажа глухо стучали по камню, и этот привычный петербургский звук тоже действовал успокаивающе.

Я сидела напротив Матвей, держа на коленях ридикюль и наблюдала за ним.

Он слишком старательно делал вид, что совершенно спокоен.

То поправит лежащие рядом перчатки, хотя они и так лежали ровно. То посмотрит в окно, ничего там не видя. То вдруг спросит у кучера через приоткрытую дверцу, не пора ли сменить лошадей, хотя до станции было ещё далеко.

Наконец, когда город начал редеть и за окнами пошли заснеженные окраины, я сказала:

- Теперь, полагаю, вы уже можете сообщить, куда именно меня похитили?

- Похитили? - он чуть улыбнулся.

- Иначе это назвать трудно. Человека увозят без объяснений, велят брать вещи, не дают права на возражение.

- Право на возражение у вас есть всегда. Только я надеялся, что вы им сегодня не воспользуетесь.

- Пока не воспользовалась. Но терпение моё не беспредельно. - Я прятала улыбку, как могла.

Он немного помолчал, словно ещё раз проверяя, готов ли сказать.

- Потерпите ещё немного.

- Матвей Сергеевич! Ну…

- Это сюрприз, ладно?

Я вздохнула и отвернулась к окну.

После недавнего сна усталость ещё держалась где-то внутри, но уже иначе - без того глухого свинца, который был вчера. За окном тянулись зимние поля, редкие деревни, чёрные полосы лесочков вдали. Снег лежал ровно, нетронуто, и на этом белом фоне всё казалось слишком тихим для моего мира, в котором ещё вчера существовали кровь, крики и запах сырого подпола.

На первой станции остановились ненадолго, передохнуть.

Матвей настоял, чтобы мне подали горячий чай, и сам стоял рядом, пока я, не особенно желая, всё-таки выпила несколько глотков.

- Вы ведёте себя так, будто я сейчас упаду без чувств, - заметила я. - Видели бы вы, какого размера пирог я умяла перед самым вашим приходом. Не волнуйтесь за меня.

- После последних дней подобная осторожность не выглядит чрезмерной, - он сказал это очень серьёзно и от того трогательно.

- Вы сегодня необычайно категоричны.

- Иногда приходится.

Лес подходил ближе, потом снова отступал, мелькали низкие станции, колодцы, домишки с заметёнными ступенями.

Потом мы болтали. О пустяках. Матвей рассказывал - я слушала. Я-то о своём прошлом ничего не могла, начиная вязнуть мыслями в густом противном сиропе. Поэтому с удовольствием слушала о его детстве, о родителях. Потом мы даже пытались играть в слова, но я постоянно спотыкалась на том, что некоторые не могу произнести, по причине того, что их ещё не существовало, а помнить их - не могла. Я даже успела подремать некоторое время. И проснулась только от тряски.

Был уже поздний вечер. Я увидела, что дорога свернула в сторону от большого тракта.

Лошади пошли медленнее по узкой аллее, обсаженной старыми липами.

За деревьями показался дом.

Не городской особняк и не показная усадебная роскошь, а настоящий старый дворянский дом - широкий, светлый, с высокой крышей, с большими окнами, в которых уже горел тёплый вечерний свет.

Снег на ступенях был аккуратно расчищен.

Слева темнели хозяйственные постройки, дальше виднелся сад, весь белый, тихий, почти неподвижный.

Я посмотрела на Матвея.

И именно теперь он вдруг смутился сильнее, чем за весь этот долгий день.

Он первым отвёл взгляд, потом сказал негромко:

- Вот.

- Вот? - переспросила я.

- Мы приехали. Это моё родовое гнездо.

Я невольно снова посмотрела на дом.

А он добавил:

- Это самое спокойное и благодатное для меня место. Здесь я всегда отдыхаю душой. И я имел смелость привезти вас сюда. Точнее… я струсил, и не сообщил вам об этом.

Экипаж остановился у крыльца. Из дома уже спешили навстречу слуги.

В одном из окон мелькнула женская фигура и помахала рукой, приветствуя знакомый экипаж.

Матвей быстро вышел первым и подал мне руку.

Лицо его выражало какое-то внутреннее облегчение - словно главное испытание он уже прошёл: довёз, не встретив отказа, и теперь оставалось только надеяться, что всё остальное тоже окажется правильным.

Когда я поднялась по ступеням, он вдруг тихо сказал, почти вполголоса:

- Если вам здесь не понравится, можете сказать сразу - и мы уедем.

Я повернула к нему голову.

- Матвей Сергеевич, после последних недель, место, где не кричат, не умирают и не пытаются никого принести в жертву, уже заранее вызывает у меня симпатию.

Он тихо рассмеялся.