Глава 29

Первые дни мая в Петербурге уже приносили ощущение тепла. Днём в городе становилось заметно мягче: воздух прогревался, иногда доходя до почти летней температуры в солнечные часы. Но к вечеру всё быстро возвращалось в привычное состояние - сырость усиливалась, воздух тяжелел, снова становился прохладным, чуть тягучим, как будто ленился хранить весеннее тепло.

Громких дел, связанных с проявлениями нечистой силы или необъяснимыми воздействиями, за последние недели не появлялось. Во всяком случае тех, где я могла быть полезной.

Из текущих случаев были лишь обращения в таком духе:

в деревне Тайцы крестьяне со страхом рассказывали о жутких голосах в заброшенной избе, грешили на призрак покойного Демидова. Однако при осмотре выяснилось, что звуки «голоса» оказались следствием вполне бытовой причины: крысы прогрызли ход в подполе, где со временем образовалась полость с тянущимися пустотами. При порывах ветра воздух проходил через эти щели и отверстие, создавая глухие, протяжные звуки - то усиливающиеся, то затихающие, с интонацией, которую легко было принять за человеческую речь на расстоянии. Из-за акустики старого строения шум складывался в тоскливые, почти осмысленные «голоса», особенно в ночное время, когда остальные звуки деревни стихали.

Ещё одно дело касалось «порчи на скот», но после расследования стало ясно, что причиной были ядовитые травы в сене - болиголов, лютик, чемерица, а не вмешательство извне.

Отдельный печальный случай - женщина, причинявшая себе вред - травмы, порезы - утверждала, что её «ведут бесы», но при проверке это оказалось следствием душевной болезни.

В ведомстве без Карпова работа шла медленнее: он по-прежнему находился в госпитале с тяжёлой травмой плеча и не мог разбирать поступающие обращения. Из-за этого почти каждый выезд приходилось проверять лично, без привычного фирменного “карповского” отбора на месте - где есть признаки нечистого, а где обычная бытовая причина.

Дольше всего возились с жалобами из одной небольшой часовни на окраине Петербурга. Люди там начали терять сознание во время вечерних служб: кому становилось дурно, кого просто «вырубало» прямо в помещении. Сначала это пытались объяснить чем угодно - порчей, бесами, иным каким лихом, в общем - «дурным местом». Но при проверке всё оказалось проще: старая печная система работала с обратной тягой, и при определённом ветре дым и угар частично возвращались внутрь. В плохо проветриваемом помещении это давало ровно такие симптомы, которые легко принять за что угодно - кому что страх подсказывал.

Все эти эпизоды требовали внимания и времени, но не выходили за рамки объяснимого.

Ведьма по-прежнему оставалась под усиленной охраной в отдельном помещении ведомственного содержания. Состояние её не менялось: та же неподвижность, отсутствие реакции, полная внутренняя закрытость. Последующие попытки допросов не дали результата.

За это время были привлечены специалисты по символике и редким знаковым системам. Матвей даже в другие города выезжал. Но ни один из них не смог дать внятного объяснения изображению, которое появилось во время контакта.

Общий вывод сводился к тому, что знак либо не относится ни к одной известной системе, либо не является внешним мистическим символом в привычном смысле.

Один из специалистов туманно предположил, что речь может идти не о реальном знаке, а о моём субъективном восприятии - “внутреннем образе, не имеющем объективного соответствия, кхе-кхе”.

Это объяснение не давало ничего. Наоборот, лишало единственной зацепки.

После серии допросов часть деревенских женщин, попавших под влияние “сестры” была признана введёнными в заблуждение. Эти женщины были направлены в монастыри на покаянное содержание и наблюдение.

Две женщины остались под следственным арестом. По ним материалы готовились к дальнейшему судебному разбирательству, хотя общая картина дела оставалась незавершённой. А знак, увиденный мной, оставался единственным следом, который никто кроме меня не мог ни подтвердить, ни опровергнуть.

Наши отношения с Матвеем развивались медленно, осторожно, почти неуловимо. И это было не случайно - я сама удерживала этот темп. При том, что всё во мне тянулось к нему - и сердце, и разум, и какое-то более глубокое, трудно объяснимое чувство - я не позволяла себе идти вперёд так быстро, как могла бы.

Мы оба знали. Знали, что так или иначе окажемся рядом, что это не случайная встреча и не мимолётное увлечение. И в этом знании была странная двойственность: с одной стороны - уверенность, почти покой, с другой - отсутствие того самого трепета, той необходимой неуверенности первых робких чувств.

Я ловила себя на том, что мне не хватает именно этого - простого, человеческого незнания и неуверенности.

И потому я сделала для себя выбор: всё, что я знала наперёд - как будто отодвигала в сторону. Не отрицала - это было бы невозможно, но и не давала этому знанию определять каждое моё движение. Я позволяла себе жить так, будто этой уверенности нет, будто всё ещё может сложиться иначе, будто каждое его слово и взгляд имеют значение сами по себе, а не как подтверждение уже известного.

Потому что знать всё - это не дар. Во всяком случае, не всегда. Особенно когда речь идёт о собственной жизни, в которой, как ни странно, остаётся не так уж много пространства для настоящего выбора.

И, может быть, именно поэтому я так бережно относилась к каждому шагу, который мы делали навстречу друг другу.

В один из дней Матвей появился у меня, как обычно, когда у нас не было нового дела, перед ужином. Он никогда не приходил с пустыми руками, а сегодня принёс несколько длинных веток вербы, покрытых чудесными пушистыми серыми почками. Кроме этого в руках у него была корзинка с разнообразной выпечкой: бублики, рогалики, маковые булочки и совершенно умопомрачительные пирожки с рыбой - я их просто обожала.

- Спасибо большое, Матвей Сергеевич! Какая красота… и вкуснота. Сейчас ужинать будем. Прасковью я отпустила сегодня, а то устала бы от безделья. Я приготовила солянку, надеюсь вам понравится.

Матвей смотрел на меня, словно любуясь - я чувствовала это. Я и сама так рада была его видеть, как будто мы как минимум неделю не виделись. А прошло чуть меньше двух дней.

- У меня есть новости для вас. Вернее, для всех нас, Ксения Дмитриевна. У меня предчувствие, что наше ведьминское дело может статься и с мёртвой точки сдвинется, - Матвей говорил всё это, раздеваясь. Я забрала у него ветки и корзинку и слушала с большим интересном. Очень уж хотелось разобраться с этими ведьмами и успокоиться, забыть про них.

- Пойдёмте за стол, и рассказывайте сразу. Какая верба красивая - эти почки… ну как птенцы!

- Или мышки, - пошутил Матвей.

- Фу, нет, - рассмеялась я, разливая по тарелкам солянку, - только не мыши. Так что там с делом?

Съев с удовольствием несколько ложек, Матвей принялся рассказывать.

- В управлении появилась новая девушка-стражница. Коллега наша, Ксения Дмитриевна. Дар её частично схож с вашим. Сам я не встречался с нею, но беседовал с её куратором.

- А чем же дар её может помочь нам, если он схож с моим?

- Дело в том, что она гадает на картах - на прошлое, на возможные исходы. Может даст какое-то направление. Но меня больше заинтересовало другое: у неё редкая память, говорят - феноменальная, и если она когда-либо сталкивалась с таким знаком: видела или хотя бы слышала о нём - она вспомнит.

- Было бы очень здорово. Как её зовут?

- Постойте, я записал… Вот. Госпожа Аделаида Крестовская. Мы, конечно же, вместе все встретимся.

- Аделаида Крестовская… - задумчиво повторила я и улыбнулась, - буду рада познакомиться с новой стражницей. Жаль, что с остальными девушками мы так редко пересекаемся и только по делу. Мы ведь по сути единственные родные души здесь.

Матвей нахмурился полушутливо.

- Единственные родные? Вот сейчас было очень обидно, Ксения Дмитриевна. Только ваша вкуснейшая солянка может утешить меня, - и он с аппетитом доел свою порцию, - в качестве компенсации требую две ложки добавки.

- Простите великодушно, - подхватила я со смехом, - готова поставить перед вами всю супницу. Будете есть, пока я не буду прощена. Скажите, а из имения вашего были новости? Соскучилась я и по Анне Петровне, и по Николаше. Фросю бы потискать всласть.

- Две недели уж письма не было, - ответил Матвей, - да всё хорошо у них, иначе я бы знал. Наверное, там совсем уж снег сошёл и всё зелёное стоит - матушка все дни в саду проводит, как пить дать. Скоро яблони зацветут, да клумбы её любимые, розарии.

Я невольно бросила взгляд на серость за окном.

- Так хочется увидеть яблони в цвету, - вздохнула и взглянула на Матвея с улыбкой.

- Мы поедем обязательно, - кивнул он в ответ, - на пару дней хотя бы.

- Это прекрасно. А когда у нас встреча с госпожой Крестовской?

- Завтра мне сообщат. Чем бы вы хотели заняться после ужина?

Я пожала плечами и откинулась на спину стула.

- Прогулка, театр, чтение вслух по ролям, дрессировка моего дара?

Матвей рассмеялся.

- Что пожелаете, Ксения. Я счастлив делить с вами каждую минуту, вы же знаете.

Вздохнув, я согласилась:

- Знаю, Матвей Сергеевич, знаю больше, чем хотелось бы. А поэтому, позанимайтесь со мной, пожалуйста.

Дело в том, что весь последний месяц мы с Матвеем занимались, если можно так выразиться, укрощением моего дара. Я поставила себе задачу - научиться отключать его тогда, когда он мне не нужен. В монастыре старцы говорили, что это возможно, но на момент моего отъезда это умение мне так и не далось. А после того как я несколько раз, совершенно того не желая, прочла мысли Матвея, я окончательно решила: дальше так нельзя, дар должен подчиняться мне, а не наоборот.

С тех пор несколько вечеров в неделю проходили у нас весьма своеобразно. Матвей что-нибудь загадывал - слово, образ, иногда целую сцену, а я, держа его за руки, старательно делала всё, чтобы не узнать что именно он загадал. Приходилось действовать почти против собственной природы: не вслушиваться, не тянуться, не поддаваться этому тихому внутреннему движению, которое всегда вело меня к чужим мыслям. Я училась останавливаться на пороге.

Иногда это выглядело, должно быть, довольно странно со стороны: двое сидят друг напротив друга, держатся за руки, один сосредоточенно думает, другая с не меньшим усердием старается ничего не понять. Кому-то приходится развивать дар - мне же пришлось учиться ставить ему границы.

Получалось не всегда. Но, к моему тихому удовлетворению, потихоньку, понемножку - получалось.