Глава 38

Боль пришла раньше памяти. Сначала я почувствовала именно её. Тяжёлую, тупую, разлитую по всему телу. Казалось, меня долго и старательно били камнями, а потом решили проверить, осталось ли хоть одно место, которое ещё не болит.

Я попыталась пошевелиться и немедленно пожалела об этом. Боль вспыхнула в боку, прострелила плечо и отдалась где-то в челюсти так сильно, что из груди вырвался невольный стон.

- Тише. Тише, голубушка. Голос показался знакомым. Я медленно открыла глаза. Потолок. Белый. Потом размытое пятно света. Потом чьё-то лицо.Ещё несколько секунд ушло на то, чтобы мир перестал расплываться.

- Вот так, — облегчённо произнёс доктор Левицкий. — Замечательно. Просто замечательно. Он сидел возле моей кровати. Уставший, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Почему-то именно это напугало меня сильнее всего.Если Левицкий выглядит так, значит со мной произошло что-то действительно серьёзное.

Я попыталась спросить, сколько прошло времени. Получилось какое-то невнятное мычание. И тут же пришла новая вспышка боли. Я зажмурилась.

- Не надо говорить, — быстро произнёс доктор. — Пока не надо. Челюсть пострадала довольно сильно. Не перелом, к счастью, но трещина и вывих. Мы вправили. Вам будет больно разговаривать ещё несколько дней.

Челюсть. Точно. Я осторожно пошевелила губами. Даже это оказалось неприятно. Только теперь я начала замечать подробности в деталях. Правая рука лежала поверх одеяла в гипсе. Левая просто была туго перебинтована. Рёбра стягивала повязка. Даже шея двигалась с трудом.

- Не пугайтесь, — продолжал Левицкий. — Вы выглядите лучше, чем себя чувствуете. Жить будете долго. Очень долго. Всем нам на радость.

Я посмотрела на него. Он улыбнулся. Но глаза почему-то были влажными. Словно он только что перестал волноваться, а до того и сам не верил, что я открою глаза.

И тут память начала возвращаться. Дом. Ведьма. Вороны. Огонь. Крик. Белая вспышка. Аделаида. Я резко попыталась подняться, но не смогла.

- Осторожнее!Левицкий удержал меня за плечо.- Ксения Дмитриевна, если вы сейчас начнёте геройствовать, я вас привяжу к кровати.

Я упрямо посмотрела на него.

- А… да… - Говорить оказалось больно. Но вопрос был важнее боли.

Левицкий понял сразу.

- С Аделаидой Ивановной всё хорошо.

Я замерла. Кажется, даже дышать стало легче.

- Жива - более чем. Уже успела переругаться со мной, с Матвеем Сергеевичем и половиной больницы.

Уголок моих губ невольно дрогнул. Да. Это было похоже на Аделаиду.

- Она приходила несколько раз. Каждый день всю неделю.

Каждый день. Сколько? Значит... Я нахмурилась.

Левицкий тут же догадался.

- Семь суток. Я уставилась на него. Семь. Целых семь дней. Господи. Неудивительно, что тело ощущалось чужим — меня изрядно помотало.

- Сейчас, — сказал доктор, поднимаясь. — Сначала сделаем вам укол, потом будете разговаривать.

- Мат…вей...

- Здесь.

Только теперь я заметила его чуть дальше. Что с ним стало за эту неделю, божечки. За всё время знакомства я не видела его таким. Он похудел, осунулся, щёки запали. Под глазами залегли глубокие тени. Даже волосы будто потемнели. И самое невообразимое — его взгляд. Я никогда не видела в его глазах столько страха. Левицкий понимающе кашлянул.

- Я оставлю вас на несколько минут.

Дверь за ним тихо закрылась. Мы остались вдвоём. Несколько секунд Матвей просто стоял рядом. Смотрел на меня. Будто не верил. Будто боялся, что я снова исчезну. Потом осторожно опустился возле кровати и взял мою относительно здоровую руку. Очень бережно. Словно она была хрустальной.

- Ксеничка — Голос его сорвался.

Я никогда раньше не слышала, чтобы у Матвея дрожал голос. Он наклонился и прижался лбом к моей ладони. Я почувствовала, как его плечи едва заметно вздрогнули. И вдруг поняла. Он плачет. Матвей Вяземский, который, казалось, не боялся на Бога, ни чёрта, сейчас плакал, уткнувшись лицом мне в руку. В груди болезненно сжалось.

Я попыталась пошевелить пальцами. Получилось плохо.Но он сразу это почувствовал, поднял голову, посмотрел на меня. И в этот момент дар снова сработал. Совсем легко, без усилий. Как прежде. Я просто увидела его мысли обрывками, вспышками.

«Живая…»

«Слава Богу…»

«Спасибо…»

«Только живи…»

«Только не уходи больше…»

И столько любви было в этих коротких мыслях, что у меня защипало глаза. Именно тогда я окончательно поверила, что всё закончилось. Что мы действительно выбрались. Что дома больше нет. Что ведьмы больше нет. И что я жива.

Сквозь этот поток чувств вдруг мелькнула ещё одна мысль. Совсем другая. Маленький мальчик. Коленька, сынок... Светлые вихры. Смех. Анна Петровна, безуспешно пытающаяся его поймать. Живой. Здоровый. Шумный. Я улыбнулась слабо, но искренне.

- Всё… хорошо? - Челюсть ныла при каждом движении, но я не могла не спросить.

- Всё хорошо. - Он даже рассмеялся тихонько, а взгляд его просветлел.- Николаша доводит бабушку до отчаяния. Доказывает, что совершенно здоров.

Я закрыла глаза на мгновение. Спасибо, Господи, спасибо. Потом снова открыла. Посмотрела на собственный гипс, на бинты, на перевязанную грудь. И хрипло попыталась пошутить:

- И как же завтра на службу?..

Матвей несколько секунд смотрел на меня. Потом покачал головой.

- Что ты говоришь...

Я улыбнулась.

- Ну а что…

- Нет. - Он поднялся, как будто решившись на что-то.

- Нет, Ксения Дмитриевна. Уже отправлен рапорт господину Победоносцеву. Вам положен длительный отпуск для восстановления. Я ходатайствовал о последующей отставке.

Я хотела возразить, но вдруг поняла, что совершенно не хочу. После последних месяцев. После леса. После дома. После ведьмы. После смерти, которая несколько раз проходила совсем рядом. Я действительно устала. Очень. И впервые за долгое время мысль об отдыхе не вызвала во мне чувства вины. Жить хочется. Любить. Детей рожать и растить.

Матвей внимательно посмотрел на меня. Потом спросил осторожно:

- Может быть совсем… хватит?

- Чего?

- Службы.

Я моргнула .Он продолжил уже тише:

- Сколько можно рисковать собой? Эта погоня закончилась. Всё закончилось.Я смотрела на него. Понимала, что он говорит искренне. И всё равно не могла представить себя без работы.

- И что я буду делать?

- Что угодно.

- В деревне пропавших коров искать?

Матвей рассмеялся по-настоящему, отёр рукавом лицо. Потом всмотрелся в меня как-то по-особенному. И именно тогда я поняла, что сейчас произойдёт что-то важное. Потому что он вдруг стал серьёзным. И медленно опустился перед моей кроватью на одно колено.

- Ксения Дмитриевна… Знаете, в чём заключается самая большая несправедливость моего дара?

Я удивлённо посмотрела на него. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке.

- Я всегда видел лишь свою судьбу. Не чужую. Не будущее мира. Не ответы на вопросы. Только собственную дорогу. Иногда смутно. Иногда отчётливо. Иногда через годы и десятилетия. Но одну вещь я знал всегда. - Он смотрел мне прямо в глаза. Так спокойно и серьёзно, что у меня перехватило дыхание. - Я знал, что однажды встречу вас. Именно вас.

На несколько секунд в палате стало совсем тихо.

- Не знал имени. Не знал лица. Не знал, где и когда это случится. Но я видел вас душой — женщину, ради которой я буду готов отдать всё, что имею.

Он чуть крепче сжал мои пальцы.

- И когда судьба наконец привела меня к вам, я понял, что не ошибся. Это не просто видение. Это знамение, по-настоящему любовь моя.

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы.

- Поэтому я не стану в который раз говорить, что люблю вас вас. Это вы и так знаете. — Голос его стал тише. - Я не стану говорить, что считаю вас своей судьбой. Это тоже давно сказано без слов. Он ненадолго замолчал. А потом произнёс именно то, что было главным.

- Но судьба — это не приказ. Не цепь и не приговор. Я всегда знал, что вы предназначены мне. Но выберете ли вы меня — решать только вам.

У меня защемило сердце. Как же он был благороден...

- Поэтому я спрашиваю вас сейчас, Ксения Дмитриевна. - Он склонил голову.- Окажете ли вы мне честь стать моей женой?

Я смотрела на него и понимала, что никакого другого ответа у меня никогда не было, кроме как принять этот дар судьбы тоже. Правая рука была в гипсе. Левая перебинтована. Поэтому я смогла лишь чуть шевельнуть пальцами в его ладони. И прошептать:

- Да.

На мгновение он закрыл глаза. Будто благодаря безмолвно за ответ. А потом осторожно коснулся губами моей руки. И впервые за долгое время мне показалось, что впереди нас ждёт не очередная битва, а просто счастье.

Выздоравливала я медленно. По крайней мере, мне так казалось. Левицкий утверждал обратное.

На самом деле я прекрасно понимала, что обязана жизнью не только Аделаиде и её безумной выходке с огнём. Если бы не Левицкий, неизвестно, поднялась бы я вообще на ноги после того, что сотворил с нами проклятый дом. Первые несколько дней я почти постоянно спала. Просыпалась, ела через силу, снова засыпала. Иногда сквозь дрёму чувствовала, как кто-то осторожно касается моих рёбер или плеча. Это был Левицкий.

Однажды, открыв глаза среди ночи, я увидела его сидящим возле кровати. Доктор сидел, прикрыв глаза, а его ладони зависли в нескольких вершках над моей грудью. Воздух между руками и телом едва заметно дрожал. Я уже знала, что так работает его дар.

Он не любил говорить о нём. Не хвастался. Не объяснял. Просто делал своё дело. Иногда после таких сеансов боль становилась слабее. Иногда мне удавалось уснуть без лекарств. Иногда утром я обнаруживала, что могу пошевелиться чуть свободнее, чем накануне.Левицкий же только ворчал на мои благодарности:

- Организм молодой. Жить хочет. Вот и помогает мне.

Я подозревала, что дело не только в организме. Часами он сидел рядом со мной, помогая срастаться трещинам в костях, унимая боль, вытягивая из измученного тела последствия того, что нам пришлось пережить.

Уже через неделю я могла самостоятельно сидеть в постели. Ещё через несколько дней — вставать. Левицкий был доволен настолько, насколько вообще способен быть доволен человек его склада. В тот день я впервые добралась до зеркала. Посмотрела на своё отражение. Синяки ещё не сошли до конца. Лицо осунулось. Под глазами залегли тени. Но это была я. Живая. Настоящая. И глаза горели.

Тогда я повернулась к доктору.

- Степан Ильич, дорогой.

Он поднял голову от каких-то записей.

- Что?

- Вы будете почётным гостем на нашей свадьбе.

Левицкий несколько секунд смотрел на меня. Потом медленно снял очки.

- Я правильно понял? Меня только что официально пригласили?

- Самого первого.

- Даже раньше родственников?

- Даже раньше родственников.

Он неожиданно рассмеялся.

- Тогда придётся вас окончательно поставить на ноги. Не могу же я явиться на свадьбу к собственной пациентке и признаться, что плохо работал.

Самым счастливым днём за всё время болезни стал день приезда Анны Петровны и Николаши. Матвей организовал поездку из имения, хотя потом честно признался, что главной движущей силой была именно Анна Петровна. Она заявила, что больше не может ждать писем и хочет лично убедиться, что её будущая родственница жива и здорова.

Я услышала шум ещё в коридоре. Потом знакомый детский голос. Потом топот. А потом дверь распахнулась и в палату влетел Николаша. Увидев его, я даже не успела подумать. Ни о том, что он племянник Матвея. Ни о том, что мы не связаны кровью. Ни о чём вообще. В голове возникло только одно: Сыночек, роденький. Так неожиданно и так естественно, что я сама испугалась этой мысли.

А потом вспомнила дом, ведьму. Тот страшный морок. Кровь на детском лице. Крик. И сердце болезненно сжалось. Николаша уже стоял возле кровати, живой, здоровый, растрёпанный и совершенно настоящий.

Я притянула его к себе здоровой рукой.

- Мой хороший…

Он удивлённо замер, потом радостно заёрзал. А я прижалась губами к его макушке. Потом ещё раз. И ещё. Будто пыталась убедиться, что это действительно он. Тёплый. Живой. Настоящий.

- Ксения Дмитриевна, задушите ребёнка, — строго заметил Левицкий из угла палаты. Но голос его звучал подозрительно, как будто он смаргивал набежавшие слёзы. Анна Петровна отвернулась к окну и принялась зачем-то поправлять занавеску. Матвей же смотрел на нас с такой улыбкой, что мне вдруг стало совершенно спокойно.

Николаша немедленно принялся рассказывать о лошадях, собаках, каком-то найденном жуке и ещё десятке важнейших событий своей жизни. Я слушала его болтовню и понимала, что впервые за много месяцев не пытаюсь вслушиваться в шёпот чужих мыслей. Не ищу опасность, не жду беды, не пытаюсь кого-то спасти. Я просто сижу рядом с дорогими мне людьми. И, пожалуй, именно в тот момент начала по-настоящему выздоравливать.