Глава 37

Карты до этого медленно кружили над полом, но теперь кольцо сжалось, стало плотнее. Я не могла оторвать от них взгляд. От старых потёртых карт исходило странное ощущение силы, накопленной за долгие годы чужих судеб, вопросов и ответов.

В следующую секунду дверь с такой силой ударилась о стену, что весь дом содрогнулся. Внутрь ворвался ледяной порыв ветра, а вместе с ним - стая ворон. Огромные чёрные птицы заполнили пространство под потолком. Их крылья с шумом рассекали воздух, красные глаза вспыхивали в полумраке, а хриплые крики отражались от стен и множились эхом. Мне показалось, будто дом пытается слиться с этой живой чёрной бурей.

Я невольно прижалась к Аделаиде сильнее. И только потом поняла, что вороны лишь расчищали дорогу той, кто шла следом.

Она появилась не через дверь: воздух загустел, серый свет внутри помещения потемнел, и из этой странной полутьмы начала собираться женщина. Сначала я увидела распущенные седые волосы, потом тонкую руку с перстнем, потом чёрное платье, будто сотканное не из ткани, а из сажи и старой тени. Лицо проступило последним. Острые скулы, тонкие губы, сеть морщин и глаза, в которых зелёный огонь горел так ровно, будто его кто-то бережно поддерживал веками. Голос её прозвучал не изо рта. Он прошёл по потолку, по брёвнам, поднялся из-под пола и вернулся к нам со всех сторон сразу.

- Какие приятные гости. Я ждала вас.

Аделаида, стоявшая рядом со мной внутри круга карт, чуть крепче сжала мою руку. Я почувствовала, как напряглись её пальцы, но голос её прозвучал почти ровно:

- Не могу сказать, что взаимно.

Ведьма рассмеялась. Смех её был слишком лёгким для этого дома и оттого особенно неприятным. Он не звенел, а будто скользил по стенам, оставляя после себя холод.

- Этот дом не просто жилище, милые мои. Это место силы. Оно давно не получало настоящей жертвы.

- Не надо лгать, - сказала я прежде, чем успела подумать, стоит ли вообще отвечать. - Вы недавно собирали женщин. Вербовали их, морочили, втягивали в свой круг.

Она повернула ко мне лицо, и я впервые ощутила, что её взгляд действительно касается кожи. Не так, как смотрит человек. Скорее так, как пробуют пальцами ткань, решая, годится ли она для шитья.

- Эти пустышки? Они могли только поддержать дом, чтобы он не осыпался от голода. Лёгкая закуска, не больше. Чтобы место снова стало сильным, нужны другие. Женщины с даром. С волей. С внутренним огнём. Те, из кого жизнь сама рвётся наружу.

- И, конечно, вы решили, что мы идеально подходим, - произнесла я.

- А разве нет? - она улыбнулась, и в этой улыбке показалось слишком много зубов. - Одна несёт древнюю кровь и знает, как обращаться с тем, чего не понимает. Другая видит то, что спрятано от всех остальных. Дом будет вам рад.

Аделаида резко выдохнула, но не отступила. Карты вокруг нас всё ещё держались в воздухе, медленно вращаясь против часовой стрелки. Соль, которой она успела очертить круг, светилась тусклым, почти серебряным светом. Я чувствовала, как между нами двумя пульсирует тёплая сила, поднятая тем самым отчаянным толчком дара. Но её, казалось, было слишком мало против того, что наполняло дом.

- Дом будет гореть, - сказала Аделаида.

- Смелые слова, - ведьма шагнула вперёд и тут же остановилась. Между ней и нами будто возникла прозрачная стена. Соль вспыхнула ярче, карты ускорили движение. Ведьма прищурилась.

- Ах вот как. Круг. Карты. Соль. Славно. Правда, ненадолго.

- Нам и не нужно долго, - ответила я. Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. - Достаточно понять.

Она посмотрела на меня с насмешливым интересом.

- Что вы можете понять? Я старше этого города. Я была здесь, когда кругом стояли болота, лес и туман. Я видела первых людей, первых мертвецов, первые страхи, принесённые сюда вместе с ними. Этот дом питал меня, а я питала его. Вы две самонадеянные девчонки, решившие, что нашли логово ведьмы. А нашли сердце.

Мне хотелось ответить резко, но в этот раз я промолчала. Потому что она не врала. В её словах было слишком много правды. Не всей, конечно. Такие существа, наверное, вообще не умеют говорить всю правду целиком. Но дом действительно был связан с ней глубже, чем я хотела признать. Я чувствовала это кожей, висками, тем мучительным внутренним зрением, которое уже не спрашивало разрешения. Женщина в тюрьме была оболочкой. Телом, куклой, одеждой, как она сама вскоре и сказала с почти ленивым презрением. А это место было не воспоминанием и не следом. Здесь находилось то, что переживало тела.

- А та, что сидит сейчас под замком? - спросила я. - Что она для вас?

- Изношенная вещь, - ведьма даже не сразу сообразила, что этим признанием только подтвердила мои мысли. - Тело, нужное для вашего материального мира. Когда оно портится, я беру другое. Всегда найдётся подходящая.

Аделаида зло усмехнулась.

- Древнее зло, значит.

- Да.

- Древнее, как навоз на болотной кочке.

Ведьма рассмеялась снова, но теперь в её смехе появилась резкая нота. Наш круг ей мешал, и это придавало нам сил. Я вдруг поймала себя на том, что перестала бояться её речей. Пугал дом. Пугало то, что я не видела его границ. Но сама ведьма, вся эта её древность, спесь и голод вызывали уже не ужас, а холодную злость.

- Я тоже люблю шутки, - сказала она. - И принесла вам одну.

Она щёлкнула пальцами, и дверь, которую я уже перестала ощущать как настоящую дверь, медленно распахнулась. На пороге стояли Маша - прислуга Аделаиды и мальчик.

У меня внутри всё оборвалось, я отказывалась верить и узнавать.

Маленький, бледный, в грязной рубашке, босой, с тёмными кругами под глазами. Он стоял слишком тихо. Так не стоят настоящие дети. Даже напуганные дети всё равно дышат, моргают, шевелят пальцами, ищут глазами взрослого. Этот смотрел в никуда.

- Николаша! - крикнула я.

Он повернул голову. Медленно, неестественно плавно. И улыбнулся чужой улыбкой.

Я сделала шаг вперёд, но Аделаида удержала меня за руку.

- Не верь ей, - сказала она быстро и тихо. - Это морок.

- А если нет?

Я сама услышала, как сорвался мой голос, и возненавидела ведьму ещё сильнее за то, что она сразу поняла, куда бить.

- Они настоящие, - ласково сказала та. - Настолько настоящие, насколько мне нужно. Я взяла их, чтобы вы не тянули время.

- Что вы с ними сделали? - спросила я. Уже не холодно. Уже не рассудительно. Сердце моё разрывалось.

- Позаимствовала. Ненадолго. Или навсегда, если будете упрямиться.

- Что вам нужно?

- Всё, что в вас есть. Дар. Сила. Жизнь. До последней капли.

Помимо того, что меня разрывало на части, я чувствовала и Аделаиду - этого маленького бесстрашного бойца. Видела мысленно то, что она не знала материнской любви, её боль от потери близких - отца, бабушек. Что за такой силой скрываются горе и потери.

От этого хотелось защитить и её тоже, чтобы меня хватило на всех. Резко появился прилив сил и я вскинула голову.

Аделаида сильно сжала мои пальцы, и я поняла, что она чувствует то же самое: сила между нами растёт, но ей всё ещё не хватает резкого удара, той последней искры, которая могла бы разорвать дом изнутри. Ведьма тоже это знала. Именно поэтому она привела моего мальчика.

Она подошла к нему и провела острым, как игла, ногтем по его щеке. На бледной коже выступила кровь. Мальчик застонал.

Я дёрнулась вперёд, но Аделаида вцепилась в меня так, что кажется сломала мне палец.

- Ксения, нет!

Ведьма улыбнулась шире.

- А так?

Она подняла руку к лицу ребёнка и вонзила палец ему в глаз.

Я не буду вспоминать это спокойно. Никогда. Даже если всё, что мы видели, было мороком - в ту секунду я видела Николашу. Видела кровь, слышала крик, и во мне не осталось ничего, кроме ярости. Ни рассуждений, ни проверки, ни дара, ни осторожности. Я рванулась так, что круг разорвался под ногами. Карты вспыхнули и рассыпались в стороны, соль потемнела, будто её залили грязной водой.

- Я убью тебя! - крикнула я и сама не узнала своего голоса.

Ведьма распахнула руки. Дом словно обрадовался. Воздух вокруг меня взорвался вороньим криком. Чёрные птицы возникли из стен, из балок, из самого пола; они били крыльями, царапали лицо, путались в волосах, рвали ткань на плечах. Меня рывком оторвало от пола. В первое мгновение я даже не поняла, что больше не стою. Потом потолок оказался слишком близко, а Аделаида внизу - маленькой, бледной, с поднятым ко мне лицом.

Я не висела безвольно. Страх пришёл позже. Сначала была злость. Я пыталась разорвать то, что держало меня, хотя руками не могла поймать ничего, кроме воздуха и перьев. Красные нити кровавыми жилами тянулись ко мне со всех сторон: от стен, от щелей между брёвнами, от пола, от тех самых кругов, по которым ходили женщины до нас. Они не просто опутывали тело. Они искали вход глубже. К дару. К памяти. К тому месту внутри, где я обычно открывалась чужим мыслям. Вот тогда я испугалась по-настоящему, потому что поняла: ведьма не собирается меня убивать. Она собирается сделать хуже. Вплести в дом.

Я попыталась закрыться, как училась с Матвеем. Не слушать. Не впускать. Не позволять чужому проходить внутрь. Но дом был слишком близко. Он говорил сразу сотнями женских голосов, и ни один не был живым. Я слышала плач, смех, молитвы, обрывки имён, просьбы отпустить, обещания служить, хриплое дыхание тех, у кого уже забрали почти всё. И среди этого - голос ведьмы, довольный, мягкий, почти материнский.

- Иди к нам. Стань частью места.

Внизу Аделаида что-то кричала. Я видела, как она бросается к Маше, как зовёт её, как хватает свечу с пола. Ведьма повернулась к ней, и на мгновение давление вокруг меня ослабло. Я успела вдохнуть. Птицы всё ещё рвали воздух крыльями, но красные нити дрогнули. Аделаида подняла свечу, и даже сверху я увидела, как маленький огонёк вдруг стал белым. Не жёлтым, не оранжевым, а белым, таким ярким, что от него заболели глаза.

Ведьма смеялась. Она не верила в опасность. Наверное, за долгие века привыкаешь считать людей мелкими и слабым, а молодых женщин - особенно удобной и вкусной добычей. Это была её ошибка.

Свеча полетела к ней не как свеча. Огонь сорвался с фитиля плотным светящимся шаром, и хотя ведьма отбила его, воздух в доме уже изменился. Я почувствовала это всем телом. Что-то пошло по стенам. Не пожар ещё, скорее память огня, его обещание. Аделаида стояла внизу посреди разорванного круга, и вокруг неё вспыхивали карты. Одна за другой. Маленькими резкими огнями. Соль начала гореть тонкой светлой линией, будто кто-то заново чертил границу там, где она уже была уничтожена.

Вороны закричали.

Они падали первыми. Срывались из воздуха, бились о пол, рассыпались чёрным пеплом. Красные нити, державшие меня, натянулись, потом начали лопаться. Каждая рвалась с тихим звоном, который я не столько слышала, сколько чувствовала внутри костей - они хрустели под этим натиском, какие-то кажется даже ломались. Дом застонал. И вот тогда я увидела то, чего, кажется, не видела Аделаида: горели не брёвна. Не доски. Не потолок. Горели связи. Тонкие, бесчисленные, уходящие из стен в прошлое, в чужие тела, в забытые имена, в те женские судьбы, через которые эта тварь протягивала себя столетиями. Огонь Аделаиды не просто жёг дом. Он вырывал из него ведьму.

Она это поняла тоже.

- Прекрати! - закричала ведьма, и впервые в её голосе появился страх.

Я всё ещё висела в воздухе, но уже могла дышать. Нити вокруг рук таяли. Птиц становилось меньше. Сквозь дым и белое пламя я видела, как ведьма рванулась к Аделаиде и наткнулась на стену огня. Её волосы задымились. На лице выступили чёрные трещины. Она больше не казалась величественной и древней. Только голодной. Злой. Испуганной. Дом кричал. Не голосом ведьмы. Своим. Потолок трещал, стены вспыхивали красными знаками, пол ходил под нами так, будто снизу поднималось что-то огромное. Я уже не понимала, падаю или лечу, где верх, где низ. Последнее, что я увидела внутри дома - Аделаиду, стоящую в огне с поднятой рукой, и ведьму, которая наконец перестала смеяться.

Потом была вспышка.

Когда я пришла в себя, дома не было.

Надо мной было серое небо. В лицо пахнуло холодной землёй, гарью и мокрой травой. Я лежала на поляне в одной нижней сорочке и какое-то время не могла понять, почему так холодно. Потом попыталась приподняться и закашлялась. Перед глазами плавали чёрные точки. Рядом, на выжженной земле, стояла Аделаида. Лицо в саже, руки чёрные, волосы растрёпаны, но живая. Целая. Я посмотрела туда, где только что стоял дом. Там был лишь круг пепла.

Неподалёку валялись две маленькие соломенные куколки, перевязанные лоскутами ткани.

Меня затрясло. Уже не от холода.

- Аделаида? - позвала я, и голос прозвучал слабее, чем хотелось. - Что это было?

Она посмотрела на свои руки, потом на пепел, потом на меня. В её лице смешались усталость, изумление и такая растерянность, что я вдруг поняла: она сама не до конца знает, что сделала.

- Не знаю, - ответила она честно. - Но, кажется, мы победили.

Я опустила голову обратно на землю и закрыла глаза. Победили. Может быть. Но где-то далеко, на краю сознания, ещё дрожала последняя оборванная нить, и я не знала, было ли это эхом погибшего дома или предупреждением.