27 глава

Арс

Она мечется взглядом между мной и Артемом — как зверек, угодивший в силки. Глаза огромные, испуганные, губы все еще припухшие после поцелуя. В уголке нижней — крохотная трещинка, будто она слишком долго их кусала.

Моего поцелуя…

Черт. Не планировал. Вообще ничего не планировал — просто услышал «исключи меня из списка», и что-то внутри щелкнуло, сорвалось с предохранителя. Руки сами нашли ее лицо, губы сами нашли ее губы — и мир на секунду сузился до привкуса ее бесцветной клубничной помады и сбившегося дыхания.

Два месяца.

Два гребаных месяца она избегала нас, как чумы. Не отвечала на сообщения, не подходила на парах, смотрела сквозь — будто мы пустое место, будто той ночи не было, будто ничего не было… Заблокировала. Я ловил себя на том, что ищу ее взглядом в толпе, слежу за светлой макушкой, замечаю, как она сутулится все сильнее с каждой неделей.

А потом я увидел ее лицо, когда ручка зачеркивала ее имя.

Не равнодушие. Не облегчение.

Боль. Такая яркая, такая живая, что у меня самого заныло в груди. Горло сдавило чужим отчаянием — ее отчаянием.

— Пропустите, — ее голос срывается, — мне на пару.

— До пары пятнадцать минут, — Артем не двигается с места. — Успеешь.

— Мне. Нужно. Идти.

Она делает шаг вправо — он смещается, перекрывая проход. Влево — та же история.

Смотрю на ее спину. Плечи напряжены так, что, кажется, сейчас треснут лямки рюкзака. Тонкие, хрупкие — я помню, как они ощущались под моими ладонями тогда, в библиотеке, когда накидывал на нее кофту. Теплые сквозь тонкую ткань. Вздрагивающие от каждого прикосновения.

— Почему ты не едешь? — спрашиваю.

— Не хочу.

— Врешь.

Она оборачивается. В глазах — злость. Хорошо. Злость лучше, чем та мертвечина, которую я видел последние недели. Хоть что-то живое в этом потухшем взгляде.

— С чего ты взял?

— С того, что ты записалась одна из первых. Аня вчера хвасталась — мол, даже наша Вероника едет, значит, точно будет круто.

Молчит. На виске бьется жилка — быстро, испуганно.

Артем ловит мой взгляд поверх ее головы. Одними губами: «Дави».

Киваю.

Из-за нее мы с Авериным уже почти лучшие друзья, черт подери.

— Что случилось между вчера и сегодня? — делаю шаг ближе. Чувствую ее запах — что-то цветочное, нежное. — Что изменилось?

— Ничего.

— Ника.

Имя срывается мягче, чем хотелось. Она вздрагивает, будто я ударил. Ресницы трепещут — длинные, чуть слипшиеся.

— Отстаньте от меня, — почти шепот. — Пожалуйста. Просто отстаньте.

— Нет.

Артем отлипает от стены, и теперь мы оба — близко, слишком близко, она зажата между нами, и я чувствую, как дрожит вся она.

— Мы не отстанем, — его голос тихий, вкрадчивый, скользит по ее коже. — Не в этот раз, синичка.

Она зажмуривается. Кулаки сжаты так, что костяшки белеют. Заметил — ногти обкусаны до мяса. Раньше такого не было.

— Это не ваше дело.

— Ты два месяца делаешь вид, что нас не существует, — говорю ровно, хотя внутри все горит, скручивается в тугой узел где-то под ребрами. — Два месяца мы пытаемся понять, что, черт возьми, произошло. А теперь ты отказываешься от поездки, которую ждала — я видел, как у тебя глаза загорелись, когда ты записывалась. Видел, Ника. И ты говоришь — это не наше дело?

Тишина.

Давящая, вязкая. Где-то вдалеке хлопает дверь, гудят лампы над головой.

А потом — трещина. Маленькая, едва заметная. Ее плечи опускаются, голова склоняется, и я вижу, как она ломается — медленно, по кусочкам. Будто что-то внутри нее наконец сдалось, устало держать оборону.

— Родители, — выдыхает. — Мама. Она не отпускает.

Переглядываемся с Артемом. Он хмурится, между бровей залегла глубокая складка.

— В смысле — не отпускает? — он делает шаг ближе. — Это же учебное мероприятие, обязательная программа…

— Ей плевать.

Голос — мертвый. Тусклый. Такой же, каким она говорила последние два месяца, когда вообще открывала рот. Голос человека, который давно перестал бороться.

— Она проверяет мой телефон. Каждый день. Читает переписки. Следит, во сколько я прихожу домой. Если опаздываю на пять минут — допрос. Если кто-то звонит — допрос. Если…

Обрывает себя. Горло дергается, будто она давится словами.

Молчит.

Потом — совсем тихо, едва слышно:

— Два месяца назад она нашла решила, что я больше не девственница, раз ходила на ту вечеринку… доказать я этого тоже не могу, потому что… ну, в общем… С тех пор я… Она заботится обо мне… Мне нельзя никуда. Вообще никуда, понимаете? Только универ и дом. Все.

Чувствую, как внутри поднимается что-то темное, удушливое. Сжимаю челюсть так, что скулы сводит.

Что за пиздец?

— Это ты называешь заботой? — голос звучит резче, чем хотелось.

— Это она называет заботой.

Смотрит на меня — снизу вверх, и в ее глазах столько всего, что я не могу разобрать. Усталость? Смирение? Мольба? Тени под глазами — темные, глубокие, будто она неделями не спала нормально.

— Теперь вы знаете. Довольны? Можно мне идти?

Артем молча отступает в сторону. Я тоже — каждый шаг дается с усилием.

Она проскальзывает между нами — быстро, не оглядываясь, — и исчезает за углом. Стук ее шагов затихает, растворяется в гуле коридора. После нее остается только слабый цветочный след в воздухе.

Молчим.

— Твою мать, — Артем первым нарушает тишину. Проводит ладонью по лицу, будто пытается стереть что-то невидимое. — Я думал, она нас игнорит, потому что мы ей противны. А она просто...

— Заперта.

Заперта. В собственном доме, в собственной жизни. Два месяца — в клетке под замком, пока ее мамаша играет в надзирателя.

Кулаки сжимаются сами собой. Костяшки ноют — хочется ударить что-нибудь, кого-нибудь.

— Нужна Лиза, — говорю вслух то, что уже оформилось в голове.

— Что?

— Единственная, с кем она общается. Если кто-то и может вытащить ее на эту поездку — то только через нее.

Артем прищуривается. В глазах — знакомый расчетливый блеск.

— У Лизы есть мать. Если две мамаши договорятся между собой…

— Именно.

Он усмехается — хищно, остро. Уголок губ ползет вверх.

— Найдем ее на большой перемене?

— Найдем сейчас, нахер ждать? Или тебе нужно больше решимости?

— Тебе бы не помешало ее поменьше.

Лиза обнаруживается в библиотеке — уткнулась в учебник, накручивает прядь волос на палец. Солнце из окна падает на ее стол косыми лучами, пылинки танцуют в воздухе.

Подхожу первым. Артем — чуть позади, перекрывает путь к отступлению. Она поднимает голову и замирает, уставившись на нас круглыми глазами. Рука с прядью волос застывает в воздухе.

— Эм... привет?

— Привет, — сажусь напротив. Стул скрипит в тишине читального зала. — Разговор есть.

— О... о чем?

— О Нике.

Ее лицо меняется мгновенно — настороженность, защита, готовность ощетиниться. Плечи напрягаются, подбородок упрямо вздергивается.

— А вам-то что?

— Она едет в горы, — говорю, игнорируя вопрос. — Ты поможешь это устроить.

Лиза моргает. Несколько раз.

— Она же отказалась. Я слышала, как она говорила…

— Ее мать не отпускает, — Артем присаживается рядом, и Лиза оказывается зажата между нами. — Но если твоя мама позвонит ее маме, скажет, что вы едете вместе, что ты присмотришь за ней, что это важно для учебы…

— Погодите, — она мотает головой, волосы взлетают вокруг лица. — Вы хотите, чтобы моя мама врала?

— Мы хотим, чтобы твоя мама помогла вытащить подругу из-под прессинга, — поправляю, наклоняясь ближе. — Это не вранье. Вы правда едете вместе. Ты правда присмотришь. Просто… подашь это под нужным соусом.

Лиза переводит взгляд с меня на Артема и обратно. Глаза сужаются, изучают.

— Зачем вам это?

Вижу, как Артем напрягается рядом. Знаю, о чем он думает — о том же, о чем и я. О той ночи. О ее смехе — тихом, звенящем, неожиданно открытом. О том, как она выглядела в свете уличных фонарей — маленькая, открытая, доверившаяся нам…

О поцелуе под лестницей, который до сих пор горит на губах. О ее вкусе — сладком и таком, что я готов и сам ее ехать отпрашивать, но был бы толк.

Зачем нам это?

Потому что она — наша. Была нашей, хотя бы на один вечер, хотя бы на несколько часов. И я не собираюсь отдавать ее какой-то помешанной на контроле мамаше. Не собираюсь смотреть, как она гаснет день за днем.

Но этого Лизе знать не нужно.

— Не твое дело, — отвечаю ровно, держа ее взгляд. — Сделаешь?

Она молчит долго. Смотрит изучающе, будто пытается понять что-то, разгадать нас. Прочитать то, что мы прячем за каменными лицами.

Потом вздыхает. Плечи опускаются.

— Если Ника узнает, что это вы подстроили — она меня убьет.

— Не узнает.

И вряд ли она будет на тебя злиться, дорогая…

Еще одна пауза. Она закусывает губу, барабанит пальцами по учебнику.

— Ладно, — наконец говорит она. — Я попробую. Но вы мне должны.

Поднимаюсь. Стул отъезжает назад.

— Договорились.

Артем хлопает ее по плечу — легко, почти дружески.

— Умница.

Выходим из библиотеки. Дверь закрывается за спиной с мягким щелчком.

В коридоре он поворачивается ко мне, и в его глазах — тот же голодный блеск, который я чувствую у себя внутри. Тот же огонь, тот же азарт охотника.

— Три дня в горах, — говорит медленно, растягивая слова. — Никакой мамочки. Никакого контроля.

— Только мы и она.

Улыбаемся друг другу — одинаково, хищно.

Синичка и не подозревает, что летит прямо в расставленную сеть.