28 глава
Ключ проворачивается в замке с привычным металлическим щелчком — привычный звук обычного вечера, очередное возвращение в клетку, которую принято называть домом. Но сегодня что-то не так: мама стоит в коридоре, не на кухне за ужином и не в своей комнате перед телевизором, а здесь, прямо у двери, словно караулила мой приход. Руки скрещены на груди, губы поджаты в тонкую линию — и от этой позы, от этого знакомого выражения лица внутри все сжимается в тугой комок.
— Можешь ехать.
Замираю с рюкзаком в руках, не успев даже скинуть кроссовки, и несколько секунд тупо смотрю на нее, пытаясь понять, не ослышалась ли.
— Что?..
— В свою поездку. Можешь ехать.
Сердце пропускает удар, а потом срывается в бешеный галоп — так быстро и сильно колотится о ребра, что становится трудно дышать. Это ловушка, мелькает паническая мысль, это обязательно должна быть ловушка, какой-то подвох, какое-то «но» — потому что так просто не бывает, не с моей мамой…
— Я… спасибо, мам, — голос звучит хрипло, неуверенно. — Спасибо огромное…
— Не меня благодари.
Ее голос режет, как и всегда — холодно, отстраненно, с привычной ноткой раздражения. Она разворачивается и идет на кухню, а я плетусь следом на негнущихся ногах, чувствуя себя провинившейся собакой, которую то ли помиловали, то ли ведут на новую экзекуцию.
— Маму Лизы благодари, — бросает она через плечо, гремя посудой. — Позвонила мне, все подробно объяснила: что это учебное мероприятие от университета, что мальчики будут жить в отдельном домике, что она знает преподавателей, которые едут с вами и присмотрят за вами.
Киваю, стараясь сохранить нейтральное выражение лица.
Отдельный домик. Ага. Конечно.
— Ты и сама могла бы мне это сказать, — мама оборачивается, и в ее глазах плещется знакомый, годами отточенный упрек. — Вместо того чтобы молчать, надуваться и обижаться, ты могла бы просто объяснить нормально — что там будет, как все устроено, что никаких мальчиков рядом не предвидится. Я ведь не монстр какой-то, Вероника.
— Да, мам. Прости.
Слова вылетают автоматически. Она не знает, что никакого отдельного домика не будет, что Лизина мама соврала ради меня. Она не знает, что я стою сейчас и молчу только потому, что если открою рот и скажу хоть слово лишнее — все рухнет, рассыплется, как карточный домик.
— Иди собирайся. Автобус в семь утра, отец отвезет.
Киваю еще раз и разворачиваюсь, заставляя себя идти медленно, спокойно — а не нестись в комнату сломя голову, как хочется.
И только когда дверь за мной закрывается, только когда я оказываюсь в своих четырех стенах, в своем крохотном личном пространстве — позволяю себе выдохнуть. Долго, шумно, почти со стоном.
Три дня.
Руки дрожат, пока запихиваю вещи в сумку — свитер, джинсы, термобелье на случай холодных ночей, зубная щетка, расческа. Много не беру — Лиза предупреждала, что база простая, почти спартанская, там не до нарядов и не до красоты. Да мне и не нужно ничего лишнего. Только бы вырваться. Только бы уехать…
Три дня свободы.
Утро пахнет бензином, выхлопными газами и ранним осенним холодом, который забирается под куртку и покусывает кожу.
Папина машина останавливается у университетского корпуса, и я вижу, что площадка перед входом уже забита людьми — рюкзаки и сумки свалены в кучи, повсюду сонные помятые лица, кто-то допивает кофе из картонных стаканчиков, кто-то зевает так широко, что, кажется, вот-вот вывихнет челюсть. Старый желтый автобус урчит на холостых, выпуская в морозный воздух клубы сизого дыма, и выглядит он не слишком надежно — потрепанный, видавший виды — но мне и на это плевать.
— Ника, — папин голос звучит мягко, осторожно, словно он подбирает слова. — Не злись на маму. Она просто волнуется за тебя. По-своему.
Моя рука уже лежит на дверной ручке — хочу открыть, выйти, уйти, раствориться в толпе.
— Я не злюсь, пап.
— Она хочет как лучше. Ты же понимаешь?
— Понимаю.
Не понимаю. Никогда не понимала и, наверное, уже не пойму. Но сейчас мне все равно, совершенно все равно — потому что я вижу их.
Арс стоит в стороне, с парнями из своей компании — темная куртка, руки засунуты в карманы, воротник поднят. Он смеется над чьей-то шуткой, запрокидывая голову, но даже отсюда, через стекло машины, я чувствую в нем какое-то напряжение — в линии плеч, в том, как он держит голову. Словно ждет чего-то. Или кого-то.
Артем — у самого автобуса, в окружении своей компании. Показывает что-то в телефоне, остальные ржут и толкают его в плечо.
Они не смотрят в мою сторону. Ни один из них не повернул головы.
Но я знаю — видят. Чувствуют мое присутствие так же остро, как я чувствую их.
— Да, пап, конечно, ты прав, — выпаливаю, хватая сумку и уже распахивая дверцу. — Мне пора. Позвоню, когда доедем, обещаю.
Не дожидаясь ответа, выскакиваю из машины, захлопываю дверь и ныряю в толпу, позволяя ей поглотить себя, спрятать, растворить.
Лиза находит меня первой — появляется откуда-то сбоку и виснет на шее, пища прямо в ухо от восторга.
— Ты здесь! Получилось! Боже, я до последнего не верила, что твоя мама отпустит!
— Спасибо, — бормочу ей в плечо, крепко обнимая в ответ. — Лиз, я даже не знаю, как ты это провернула, как твоя мама…
— Моя мама умеет убеждать, — она отстраняется и заговорщически подмигивает. — Главное — правильно подать информацию. А уж подать она умеет, журналистская школа все-таки.
В автобусе садимся где-то в середине — не на самых задних «блатных» местах, но и не впереди под носом у кураторов. Сиденья продавленные, обивка потертая и местами прожженная, в воздухе висит запах пыли и чего-то кислого — то ли старой обивки, то ли чьих-то забытых бутербродов. Лиза плюхается к окну, я устраиваюсь рядом, запихивая сумку под ноги.
— Слушай, — понижаю голос, когда автобус наконец трогается и корпус университета уплывает назад. — Насчет того отдельного домика для парней, про который твоя мама сказала моей…
— А, это, — Лиза беспечно машет рукой. — Это только для твоей мамы, чтобы успокоить. На самом деле там обычные домики, все вместе живут. Ну, в смысле, комнаты раздельные, парни с парнями, девчонки с девчонками, но сами домики общие, никакого разделения. Твоей маме знать об этом совершенно необязательно, правда?
Киваю, чувствуя, как что-то сжимается внутри — не страх, нет, скорее предвкушение.
Необязательно, конечно.
За окном мелькают городские дома — серые, одинаковые — потом они сменяются желтыми полями, уходящими за горизонт, а потом начинается лес, темный и густой, обступающий дорогу с обеих сторон. Дорога петляет все сильнее, автобус потряхивает на ухабах, кто-то сзади уже жалуется на тошноту. Лиза болтает без умолку — про эколога, который будет вести лекции и который, по слухам, настоящий фанатик своего дела, про костры и ночные походы, про то, как давно мечтала выбраться из города хоть куда-нибудь.
Слушаю вполуха, киваю в нужных местах, поддакиваю.
А думаю о другом.
О поцелуе Арса в университетском коридоре, под лестницей. О его губах — жестких, требовательных, помнящих вкус моих… О словах Артема, сказанных тихо, почти шепотом, но врезавшихся в память намертво: «Мы не отстанем».
Три часа тянутся бесконечно, как густой кисель, — и одновременно пролетают слишком быстро.
А потом — горы.
Они вырастают из-за деревьев неожиданно, величественные и темные на фоне серого низкого неба. Склоны покрыты хвойным лесом, верхушки теряются в облаках. На поляне, зажатой между холмами, разбросаны деревянные постройки — база выглядит именно так, как я представляла по Лизиным рассказам: простенько, почти по-спартански, но с удобствами. Небольшие домики с покатыми крышами, большое здание в центре — видимо, главный корпус, — и костровище с грубо обтесанными бревнами вокруг вместо скамеек.
Выгружаемся из автобуса, разминая затекшие ноги. Воздух здесь совсем другой — холодный, чистый, сладкий, он пахнет хвоей и дымом, забивается в легкие и кружит голову после городской гари.
— Внимание! — куратор, женщина средних лет в безразмерном растянутом свитере и с уставшим лицом, машет руками, привлекая внимание. — Все сюда, быстро! Есть изменения в программе и жилье!
Толпа нехотя стягивается к ней, переговариваясь и переглядываясь.
— В одном из жилых домиков ночью прорвало трубу, там сейчас потоп и холод собачий. Пока не починят, а это минимум два дня, по словам местного мастера, часть из вас будет жить в домике с другими ребятами… Часть пойдет ночевать в главный корпус… В тесноте, да не в обиде, так ведь?
По толпе прокатывается ропот: кто-то недовольно стонет, кто-то нервно смеется, кто-то начинает возмущаться.
— Там достаточно места для всех, — куратор повышает голос, перекрикивая гомон. — Для девочек поставим дополнительные кровати. Мальчики любезно согласились обойтись спальниками на полу.
Любезно согласились.
Медленно, словно невзначай, поворачиваю голову.
Арс стоит в нескольких метрах от меня, чуть в стороне от своей компании. Смотрит прямо на меня, не отводя глаз, не скрываясь. Уголок его губ дергается вверх — едва заметно, почти незаметно для окружающих, но я вижу.
Рядом с ним — Артем. Тоже смотрит, чуть склонив голову набок, и в его взгляде пляшет что-то похожее на предвкушение.
Они знали.
Откуда-то из глубины живота поднимается жар — тягучий, тяжелый, расползающийся по телу горячей волной. Тот самый жар, который я так старательно давила последние два месяца, прятала, загоняла в самый дальний угол сознания.
Две ночи.
Один зал, набитый людьми.
Никакой мамы с ее бдительностью и подозрениями.
Только я — и они.