Глава 16

Торн с тяжелым сердцем смотрел Оливии вслед. Не может быть, чтобы она решила перечеркнуть все, что было между ними. Говорят, что опасность сближает людей… Но они не просто сблизились, а провели вместе ночь любви! Неужели для нее это ничего не значит?

«Не значит, если она убеждена в том, что все, что ты говорил и делал, было лишь ради того, чтобы унизить ее, отомстить за обиду», — сам себе ответил Торн. Если уж быть честным перед собой, то единственной причиной произошедшего была его трусость. Трусость и малодушие. Страх того, что Оливия отреагирует именно так, как оно и случилось.

Торн не придумал ничего лучше, чем отправиться за ней следом и попробовать ее переубедить.

Но когда он вышел в коридор, Оливии там уже не было. Поднявшись на этаж, где находилась ее спальня, он увидел, как она заходит в комнату — но не в свою, а своей мачехи. Такой поворот событий сильно усложнял задачу, которую поставил перед собой Торн.

И все же он подошел к двери и постучал. И, ожидаемо, не получил ответа. После третьего стука дверь распахнулась. На пороге стояла леди Норли. Она обнимала за плечи Оливию.

— Я уже сказала вам, ваша светлость, — с непроницаемым лицом сказала Оливия, — я не могу выйти за вас.

Леди Норли была мрачнее тучи.

— Мы уезжаем, ваша светлость. Спасибо за гостеприимство, но я вынуждена просить вас отдать распоряжение слугам, чтобы они подали к дому нашу карету. За вещами я пришлю потом.

У Торна пересохло горло.

— Вы не можете ехать ночью, когда на дорогах полно разбойников. К тому же мы ничего так и не узнали о том злодее, что нанял Элиаса. Не исключено, что он где-нибудь поблизости и следит за нами. Вы не должны подвергать свою жизнь и жизнь вашей падчерицы такой опасности! Вы должны убедить ее дождаться хотя бы утра!

А за это время он постарается и сам ее переубедить.

— Дорогая, давай подождем до рассвета, — озабоченно обратилась к Оливии леди Норли. — Сейчас слишком темно, кучер может сбиться с дороги.

— С тобой приехали еще двое наших лакеев, верно, мама? Так что охрана у нас имеется. И у кучера есть фонарь.

— Лакеи вооружены? Потому что в противном случае они бесполезны, — сказал, глядя на Оливию, Торн.

Она спокойно встретила его взгляд.

— Мы уезжаем, и это решено.

— Тогда я пошлю с вами еще двух лакеев, и они будут вооружены, — сдавленно проговорил Торн. — И это не обсуждается, — добавил он, увидев, что Оливия собирается ему возразить.

— В своем репертуаре, — процедила сквозь зубы Оливия.

Ее мачеха проявила больше любезности:

— Спасибо, ваша светлость, вы очень добры.

Следующий час прошел в приготовлениях к отъезду, и, хотя Торн и делал попытки заговорить с Оливией, она была тверда как кремень.

Торн злился, понимая, что у него есть возможность переубедить Оливию очень быстро: надо лишь признаться ей в любви. Но, черт возьми, он не желает ей угождать! И потом, он уже попросил прощения. Чего же еще ей надо?

И тут ему пришло в голову, что сказать: «мне жаль, что так вышло» — и взять на себя вину — не совсем одно и то же.

— Заткнись! — приказал он собственной совести и услышал голос Гвин:

— Опять говоришь сам с собой?

Гвин куталась в шаль, которая, как и ее платья, уже не скрывала беременности.

Отчего-то, взглянув на ее живот, Торн почувствовал прилив острой жалости к себе. Оливия из-за своего упрямства лишала его возможности стать счастливым отцом своего наследника. Потому что после всего случившегося свататься к кому-либо он не станет никогда в жизни!

И вдруг ему стало страшно при мысли, что он потеряет ее и закончит жизнь старым холостяком вроде дяди Оливии, известного химика. Кстати, с ним Торн тоже знаком не был.

Но он вернет ее, вернет непременно! Он вступит в альянс с ее мачехой, а та вправит ей мозги. Но сколько для этого понадобится времени, одному Богу известно.

— Что происходит? — спросила Гвин, глядя на двух лакеев, тащивших из дому сундук.

Торну удалось уговорить леди Норли велеть своей горничной заняться упаковкой вещей. Сделал он это в надежде хоть ненадолго задержать отъезд. Но воспользоваться отсрочкой Торн не сумел. Разве что услышал из уст баронессы обнадеживающие слова. «Дайте ей время», — шепнула она ему.

— Леди Норли и Оливия уезжают.

— Среди ночи? Что ты натворил?

— Почему ты считаешь, что я что-то натворил?

— Потому что тебе особенно хорошо удается отталкивать людей, которые тебе дороги.

— Мы уезжаем, ваша светлость. Благодарю за гостеприимство, — сказала подошедшая попрощаться леди Норли и, улыбнувшись Гвин, добавила: — Спасибо вам обоим. Оливия уже в экипаже, и она попросила меня попрощаться за нее.

— Понимаю, — с трудом выдавил Торн.

— Я не знаю, что между вами произошло, но я с ней поговорю, — обнадежила Торна, похлопав его по руке, баронесса.

— Я был бы вам признателен, — заставил себя ответить Торн, хотя и понимал, что, как только леди Норли узнает, в чем, собственно, дело, сразу перейдет на сторону дочери.

Леди Норли направилась к выходу и уже у двери оглянулась и сказала:

— Я пришлю вам ваших слуг, как только мы доберемся до дома.

— Так вы едете в Суррей? Не в Лондон? — спросил Торн, поймав себя на мысли, что не знает, где именно расположено имение барона. Не знает не потому, что эту информацию от него скрывали, а потому, что не счел нужным поинтересоваться. И ему стало стыдно за себя.

— Да, домой. Но здесь недалеко, завтра к вечеру слуги будут у вас.

Торн облегченно вздохнул, подумав, что слуги будут знать дорогу.

Леди Норли вышла, а Торн, как завороженный, смотрел в окно, пытаясь через окно кареты разглядеть Оливию. Тщетно.

— Ты, похоже, сильно ее разозлил, — философски заметила Гвин у него за спиной.

— Иди спать, сестричка, — не оглядываясь, бросил Торн.

— Не пойду, пока ты мне все не расскажешь. На этот раз я на твою провокацию не поддамся. Мы и так слишком долго делали вид, что чужие друг другу. Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь.

— Тогда мне не надо объяснять, что случилось в общих чертах, верно? Или тебе нужны пикантные подробности?

— Я могу лишь предположить, что ее желание заниматься химией после замужества не встретило у тебя понимания, хотя лично я не вижу причин лишать Оливию любимого дела. Конечно, химия — занятие опасное, но не более опасное, чем верховая езда или что-то в этом роде. Верно?

Торн молчал, и по его лицу невозможно было определить, о чем он думает. Он долго тренировался, пока не достиг совершенства в искусстве скрывать свои мысли.

— Понятно, не угадала, — сказала Гвин. — Тогда дело в пьесах.

— Каких пьесах? — воскликнул Торн, забыв о необходимости соблюдения конспирации.

— Тех, что пишешь ты, а Джанкеру велишь выдавать за свои.

— Ты угадала, — опустив глаза, признался Торн.

— При чем тут догадка? — возмутилась Гвин. — Я давно об этом знаю.

— Давно? Откуда?

Гвин принялась загибать пальцы.

— Во-первых, я видела одну из этих пьес, нашпигованных эпизодами из нашего общего детства в Берлине.

— Джанкер — мой друг. А друзьям много чего рассказывают.

— Если бы Джанкер включал в свои пьесы то, чем ты с ним по-дружески делился, то к пьесе номер шесть он бы точно перестал быть твоим другом. Я тебя знаю. Пока ты думаешь, что те, кто смотрит твои пьесы, да и сам Джанкер, считают все написанное выдумкой, а если не выдумкой, то никак к тебе не относящимся, ты спокоен. Отсюда вывод — пьесы писал не Джанкер, а ты.

Видит бог, его сестра была умнее, чем Торну того хотелось бы.

— Ты победила.

— Мы не могли бы разговаривать сидя? Мне приходится носить куда больший вес, чем тебе.

— Да, да, — виновато сказал Торн и под руку повел сестру в гостиную.

— Во-вторых, — продолжила Гвин, когда они оба устроились поудобнее, — чтобы убедиться в правильности моего предположения, я прочла все твои пьесы. Найти их не составило труда. Ты хранишь их в нижнем выдвижном ящике стола.

— Запертом на ключ ящике!

— А ключ хранишь в верхнем, — как ни в чем не бывало продолжила Гвин. — Может, ты и сам этого не сознаешь, — пожав плечами, добавила она, — но ты словно напрашивался на то, чтобы твой секрет раскрыли.

— Я никак не ожидал, что моя сестра станет рыться в моих вещах без спросу, — недовольно пробурчал Торн.

— Ты ранил мои чувства, — в шутовском жесте прижав руку к сердцу, насмешливо сообщила Гвин. — Я думала, что тебе будет приятно узнать, что, посмотрев пьесу, я была настолько впечатлена, что захотела прочесть что-то еще тобой написанное, а начав читать, не могла остановиться. У тебя и вправду талант.

— Сомнительный комплимент, — пробурчал Торн.

— В-третьих, — продолжила Гвин, — твоя странная манера общения с «другом» Джанкером. В-четвертых, история твоих отношений с Оливией…

— Что ты знаешь об истории моих отношений с Оливией? — с трудом ворочая языком — во рту у Торна пересохло, — спросил он сестру.

— Все, — радостно заявила она. — Грей со мной поделился, когда я спросила его, почему вы с Оливией так странно ведете себя на моем балу.

— Не думал, что наш единоутробный братец — заправский сплетник, — процедил Торн.

Гвин приподняла бровь.

— По старой дружбе я готова сделать вид, что этого не слышала.

— Ну ладно, я погорячился, — поспешил уступить ей Торн. Не хватало еще и с Гвин поссориться.

— Только не говори, что Грей также догадался, что…

— Что мисс Норли и ее мать — леди Замани-Обмани и Держи-Хватай? Смею думать, что об этом никто не догадывается.

— Кроме тебя.

— Кроме меня. Но мы — близнецы, если ты не забыл. Хотя для меня остается загадкой то, как она сама об этом не догадалась.

— Во-первых, в реальной жизни ни хитрость, ни коварство ей никогда не были свойственны. И…

— Она поняла, прототипом кого явилась, лишь когда узнала, что ты — автор пьес.

— Как ты это делаешь? Ты что, обладаешь каким-то тайным знанием? — печально покачав головой, сказал Торн.

— Никакого волшебства. Чистой воды дедукция. В тот вечер, когда мы ужинали с Джанкером, она явно ни о чем не догадывалась. Я бы вела себя, как она, просто для того, чтобы тебя помучить, если бы знала правду. Но она — не я. Она не умеет хитрить и лгать, и ты понял это, лишь когда у Грея в имении побыл рядом с ней какое-то время и узнал ее лучше.

— Да, — кивнул Торн. — Я бы никогда не сделал ей предложение, если бы не видел, какой она человек. Как только я ее узнал, то сразу проникся к ней самыми лучшими чувствами. Мы смотрим на мир одинаково. Мы оба неуютно чувствуем себя в обществе, — сказал Торн, а про себя добавил: «Только способы выбрали разные для решения проблемы». И она, в отличие от него, выбрала путь куда более полезный для общества, чем он, что бы он там ни говорил о необходимости развлекать падших женщин и утешать несчастных в браке светских дам.

Торну вдруг сделалось ужасно больно от сознания того, что потерял ее, и он, спрятав в ладони лицо, простонал:

— Гвин, что мне делать?

— Скажи ей правду.

— Она знает правду, потому и решила со мной порвать. И я перед ней извинился.

— Я не эту правду имела в виду. Ей кажется, что весь мир тычет в нее пальцем и смеется над ней. До сих пор она считала, что ты на ее стороне. Что вам обоим одинаково неуютно в этом мире. И то, что ты — герцог, а она лишь дочь баронета, лишь подтверждало тот факт, что ваше единомыслие — уникально, что вас свела сама судьба. И вдруг в один миг все перевернулось, и тот, кого она считала своим единомышленником, своим другом, оказался по другую сторону баррикад, и теперь она одна против всего мира, не считая разве что ее матери — еще одной жертвы твоего жестокого розыгрыша.

— Да, видит бог, ты права, — сказал Торн, охваченный стыдом. — Я очень ее обидел. Не знаю, сможет ли она когда-нибудь меня простить.

— Тебе остается одно — доказать ей, что вы на одной стороне.

— Как это сделать?

— Прости, но здесь я ничем тебе помочь не могу. Придется тебе самому выдумывать способ. Ты сделал ей предложение. Полагаю, и в любви ей уже признался…

Гвин пристально посмотрела на брата.

— Нет? Господи, какие же вы, мужчины, глупые!

— Но она тоже не сказала мне, что любит.

— Отчего-то меня это не удивляет. Может, она просто тебе не доверяет? После всего, что узнала?

«Да, Оливия что-то подобное говорила», — припомнил Торн.

— Что, если я и сам не знаю, люблю ли ее? — сказал Торн. — Я не хочу ей лгать.

— Господи, что тут непонятного?! Конечно, ты ее любишь. Если бы ты ее не любил, страдал бы так сейчас?

— Я от всей души хотел бы верить, что любви между нами нет. После того как я девять лет прожил с уверенностью в том, что наш отец не любил нашу мать, что бы нам по этому поводу ни говорили…

— Почему ты так думал?

И только тогда Торн вспомнил, что так и не сказал Гвин о шантаже баронессы. И раз уж теперь ему было точно известно, что шантажистка блефовала, наверное, сейчас тем более не стоит об этом рассказывать, чтобы Гвин не стала относиться к леди Норли с предубеждением.

— Я услышал одну сплетню. И поверил в нее. Потом у меня появились доказательства ложности того слуха. Я лишь хотел сказать, что любовь не приносит ничего, кроме боли, и, чтобы не страдать, лучше нарастить на сердце мозоль.

— Да, братец, ты циник.

— Но когда я думаю об Оливии, цинизм куда-то исчезает. Или нет. Я не знаю.

— Ну тогда, прежде чем налаживать отношения, ты должен разобраться в себе. Женщины хотят быть любимыми. И мужчины в своем большинстве тоже.

— Она хочет моей любви, — кое-что припомнив, сказал Торн. — Она сама мне сказала, что хочет моей любви и уважения.

— Мне кажется, что, если ты просишь у меня совета в том, как ее вернуть, ты не готов ее отпустить.

Получается, он все же не умеет скрывать свои чувства. По крайней мере, перед сестрой. Но Торн, как и любой другой человек, не может быть напрочь лишен эмоций.

— Ты сам вскоре все поймешь, — сказала Гвин. — Только послушай меня: если попытаешься выколотить из себя способность любить, пускаясь во все тяжкие, знай, что сделаешь себе только хуже.

— По личному опыту знаешь? — не без иронии спросил Торн.

— Отчасти, — аккуратно ответила Гвин. — Любовь — чувство странное. Отдайся ему, и ты испытаешь нечто настолько прекрасное и неповторимое, что никогда доселе не испытывал. Но если ты станешь противиться этому чувству, тебе его не победить, пока что-то не сломается в тебе самом и ты перестанешь быть прежним. Все равно что пытаться заставить компас показывать туда, куда хочешь ты. Ничего не выйдет, пока не сломаешь компас. Но сломанный компас никому не нужен.

Нет, Торн не хотел превратить себя в сломанный компас. Он больше не хотел быть циником. И не хотел быть один.

А раз так, ему предстоит придумать, как вернуть Оливию.