Глава 12 · Печальный демон, дух изгнанья

После месяца, проведенного в имении, просыпаться в тишине было странно: не слышно крика петуха, скрипа ворот, голосов со двора, сквозь тонкие летние рамы они доносились до ее тонкого слуха необычайно отчетливо и за этот месяц она узнала массу того, что было ей совершенно не интересно: что истопник частенько выпивает, но свои обязанности блюдет, и поэтому управляющий имением, пожилой Семен Афанасьевич, смотрит на его «художества» сквозь пальцы. Дочка кухарки родила мальчика, муж второй кухарки с кем-то подрался, и, как будто, из-за Маньки… нет, Манька — не корова и не коза, так отчего-то звали личную горничную госпожи, Марию, которую она брала с собой. А как же — кто будет делать ей прически по последней французской моде? Не косу же ей плести? Так и совсем опроститься можно.

В деревне случилось много всякого, один раз жизнь Ксении подверглась серьезной опасности. Но, благодаря заступничеству святой блаженной Ксении Петербургской (образок, оправленный в белое золото, княжна носила не снимая), все закончилось хорошо, герои происшествия пообещали молчать о нем вплоть до дня последней исповеди… можно сказать, гроза счастливо миновала.

И сейчас Ксения блаженно жмурилась, наслаждаясь тишиной и покоем городского особняка и вспоминая хороший, хотя и несколько фривольный сон. Сон — это же не считается, это так… навеяно.

И, право, просватанной невесте было совершенно незачем стыдиться того, что в том сне она танцевала вовсе не с женихом.

Не глядя на часы, по солнцу, чьи лучи тихонько заглядывали в комнату, преодолев нешуточное заграждение из толстых штор, княжна уже поняла, что пора вставать. Завтрак подавали в половине одиннадцатого, а, значит, времени оставалось не так ужи много.

Она сладко потянулась, зашуршала шелковая сорочка — и тут же у кровати тихой тенью возникла Мария с теплой водой для умывания.

В ванной комнате, наполненной ароматом роз и лаванды, Ксения совершала неторопливый ритуал: умывалась, расчесывала свои длинные, пепельного цвета волосы, наносила тонкий слой пудры на кожу. Одевание — это был второй отдельный ритуал, он сопровождался шёпотом шелка и хрустом кружева. Каждое платье, каждое украшение, каждая деталь подчеркивали её статус — наследницы знатного рода.

Единственной наследницы. Если не считать сколько-то юродного племянника Павлика, пригретого в княжеском доме из милости.

Алексей Андреевич, старший брат, гордость рода, сложил голову в одной из турецких кампаний. В память о нем на ковре в кабинете отца висела наградная сабля с витой гравировкой: «За доблесть.»

Второго брата унесла тяжелая пневмония.

И замужество Ксении, из дела личного, ну, может быть, немного — семейного, сразу превратилось в важнейшее Дело Рода Трубецких. Третьему сыну Олениных, с которым они «немножко дружили», держались за руки и даже один раз быстро поцеловались в беседке — немедленно отказали от дома. Со всеми положенными политесами, но твердо.

А о том, кто получит руку Ксении и довольно большое приданое, договорился лично папА. Ей полагалось поблагодарить родителя за заботу и дать согласие. Не просто поручиться своим словом, а подписать некий хитрый документ, который делал разрыв помолвки абсолютно невозможным. Ни для одной из сторон.

Обычно так не поступали, хватало устного обещания и объявления о грядущей свадьбе, никто из их круга не отступил бы от данного публично слова, ведь это скандал, а следом, скорее всего — дуэль.

Но в случае с Ксенией поступили иначе… Почему так?

Задумавшись, девушка почти исчезла из мира и в себя ее вернул болезненный укол шпильки. Она вздрогнула.

— Простите, барышня, дурочку криворукую, — Мария постаралась побыстрее закончить прическу, заторопилась и уколола княжну второй раз.

— Да что с тобой такое сегодня? — Ксения была далека от того, чтобы сердиться, но, пожалуй, удивилась.

В большом зеркале она разглядела лицо личной горничной, в деталях: Мария была аккуратно одета и причесана, но красные, натертые глаза выдавали бессонную ночь.

— Что случилось? — спросила Ксения, как она умела, мягко, но так властно, что не подчиниться было совершенно невозможно.

Как была, с гребешком в руках, горничная повалилась на колени. Шпильки посыпались из рук, стуча по паркету.

— Простите великодушно, Ксения Андревна, нечистый попутал, как есть — попутал! — Мария перекрестилась, — казните как хотите, хоть на весь день перед святыми иконами, голыми коленями на гречку — все истерплю…

— А подробнее? — в голосе княжны звякнуло железо.

— Вы же знаете, матушка Ксения Андревна, что сирота я горькая, и если б не Татьяна Дмитриевна, спаси ее Господь, так бы и сгинула я в нищете и голоде, и ангел хранитель бы не спас…

— Не настолько подробно.

Мария мгновенно подобралась. И доложила: кратко и на диво внятно, соображать девчонка умела, за что и была приближена из обычной челяди.

— Татьяна Дмитриевна сильно тревожилась, что за дела такие объявились у вас с учителем Павлушеньки. О чем это вы так часто с ним беседуете, да за закрытыми дверями — и нет ли тут чего непристойного.

Ксения нахмурилась несколько растерянно.

— Отцу все известно. Мы занимаемся физическими опытами и пишем статью в журнал Русского физико-химического общества. Он одобрил.

— Так то батюшка ваш, он человек просвещенных взглядов, — живо возразила Мария. Она быстро собрала все шпильки, не поднимаясь, впрочем, с колен. Значит, не во всем еще покаялась, сделала вывод княжна. И тем же непререкаемым тоном поторопила:

— Дальше что было.

— Упросила Татьяна Дмитриевна меня за вами присматривать, и, если только заподозрю что нехорошее, так тотчас войти, якобы с поручением от нее.

— Вот ведь лиса! — восхитилась и разозлилась Ксения.

— Истинно так, — поддакнула Мария, — а я подумала, что если чего и увижу, так молчать буду. Может, Господь мне за то попеняет, зато вы, барышня, не оставите своей милостью. — приободренная молчанием молодой хозяйки, горничная закончила, — вот вчера делали вы эти ваши опыты, а потом тетрадку — то в стол убрали, как всегда, и на ключ закрыли. Да только Павлуша, неугомонная душа, до тех опытов и до тетрадки той сам не свой. Он шпильку вашу подобрал и долго в замке ковырялся. Я думала — не сладит, так ничего и делать не придется. Ан, сладил!

— И что, — похолодела Ксения. Предчувствие беды, даже не так — катастрофы накрыло ее, как приливная волна — крабов.

А Мария продолжала трещать:

— Вытащил неслух тетрадку вашу и нос в нее сунул. Уж не знаю, что он там понять хотел, — девушка усмехнулась, — я отняла, конечно.

— Так что, журнал у тебя? — кажется, можно перевести дух.

— Ох, нет, барышня. Простите дурочку. Подумала, что, раз повадился Павлуша лазить, так и еще раз залезет, за ним же не уследишь, такой шебутной! Я эту тетрадку взяла, думала, вам отнесу. А на полдороги мне возьми и попадись Татьяна Дмитриевна. «Что это, — говорит, — Машенька, у вас в руках? Уж не дневник ли секретный моей дочери?»

— А ты соврать не могла?

— Так Татьяна же Дмитриевна! — удивилась девушка, — она как вы, ей и не соврешь. Только подумаешь, а язык уже все сказал как есть. Я ей честно ответила, что тетрадка эта про физические опыты. А она руку протянула, да и выхвати ее, быстро так! «Почитаю, — говорит, — на сон грядущий, что там за опыты такие! А то за иную физику и вожжами выпороть не грех!»

— Ох, — Ксения схватила себя за щеки и нервно ущипнула, — Что ж ты наделала? Ты же погубила и меня, и господина учителя.

— Полно, Ксения Андревна. Ваша матушка женщина редкого ума, да только, сдается мне, в физике вашей она понимает примерно как я, а то и поменьше. Мне все же довелось в деревне кое-то повидать, а она и того не видела. Полистает, убедится, что честь свою вы блюдете, да и отдаст назад тетрадку. Только бы в печи не сожгла. С нее станется, — Мария озабоченно посмотрела на княжну.

— Да пусть бы и сожгла, — махнула рукой та, — как из огня вернуть, мы с тобой уже знаем, не трудно это. А вот если покажет кому… кто в науке больше нее понимает…

— Так, барышня, небось из под подушки у матушки вашей тетрадку вытащить не труднее, чем из пепла возвернуть? — в первый раз улыбнулась горничная.

— Не следовало бы такие вещи часто творить, — в голосе Ксении недоставало уверенности. Она и сама это чувствовала.

— Так прошлый раз две седьмицы назад был, в аккурат на именины Павлуши. Не так то и часто… А если уж так вышло, что положение наше безвыходное, барышня?

— Иди, — отмахнулась Ксения, — я думать буду. Посмотрим, что мамА за завтраком скажет, оттого и плясать станем. Ты жди меня, никуда не исчезай. Кто захочет поручение дать, скажешь, барышня мигренями всю ночь маялась и отлучаться не велела.

— Мигренями, на случай, если… — сообразила горничная и быстро сама себе закрыла рот двумя ладонями.

— Умница, — похвалила ее Ксения, — вставай, да будь готова.

— Жизнь за вас положу, барышня, как бог свят, — перекрестилась та и исчезла так же бесшумно, как и появилась.

* * *

Кабинет подполковника Андрея Владимировича Шуваева, начальника Ярославского губернского жандармского управления, был тесен, но обставлен с педантичной строгостью. Стены, оклеенные выцветшими обоями в мелкий цветочный узор, несли на себе печать времени и, казалось, самой государственной службы. В углу стояла массивная дубовая тумба, на которой возвышался бюст императора Александра III. Пол покрывал персидский ковер, не выдающийся по красоте, но крайне практичный. Стол был завален бумагами, среди них лежала развернутая карта губернии, прижатая с одной стороны массивным пресс-папье, с другой — наградным револьвером.

Когда дверь приоткрылась, несколько донесений с печатями губернского правления Шуваев без стеснения смел в ящик стола и демонстративно запер его на ключ.

Подполковник был поджар, как охотничий пес. В темно-синем мундире, с золочеными петлицами и шитьем, соответствующим его чину, выглядел, как говорили уездные красотки, «интересно».

Напротив, вытянувшись в струнку, стоял штабс-ротмистр Борисов — молодой, но уже потерявший изрядную долю надежд на быстрое продвижение по службе.

— И что же такое удивительное случилось? — отстраненно спросил подполковник, продолжая перебирать бумаги и не поднимая глаз на подчиненного. — Как вас, профессионала высочайшего класса, если верить вот этому письму из столицы, — двумя пальцами он приподнял лист линованной бумаги за уголок и с непередаваемым выражением лица договорил, — разоблачили в течении четверти часа?

Штабс-ротмистр, стягивая перчатки, словно пытаясь вернуть себе собранность, сдержанно ответил:

— Князья Трубецкие, ваше высокоблагородие… Высшая аристократия. Наш агент… хоть он и был подготовлен, но никак не смог сойти за своего. Сами понимаете, князья с кем попало не якшаются. Они сразу заподозрили неладное.

Шуваев резко поднял голову, его холодные серые глаза уставились на Борисова, отбросив бумаги, которые даже не пытался читать, он предельно вежливо уточнил:

— Трубецкие… Думаете, я не знаю, кто такие Трубецкие? Я не об этом. Операцию по внедрению разрабатывали лично вы. Что же, эти соображения, такие очевидные сейчас, не пришли вам в голову раньше? Почему ваш человек так легко попался? Или вы мне хотите сказать, что Трубецкие не только высшую аристократию, но и каждого рядового своей… шайки знают в лицо?

Борисов кашлянул и шагнул ближе к столу.

— Ваше высокоблагородие, они знают… И не только ближний круг, как оказалось. Все здесь настолько плотно связаны, что новичка сразу заметно. Я пытался провести агента, но…

— Но? — Шуваев подался вперед. — Что, Борисов? Он просто не подошел для этой роли, верно?

Штабс-ротмистр кивнул.

Подполковник ударил ладонью по столу, заставив стопки бумаг дрогнуть:

— В каком виде вы нашли своего агента, запамятовал…

Не уловить скрытую издевку было нельзя. Собственно, она и скрытой не была, так, формально замаскированной под требование. Но подчиниться ему штабс-ротмистр был обязан… может, в этом издевка и состояла?

— Агент, ваше высокоблагородие, обнаружился в половине восьмого утра у парадного подъезда губернского жандармского управления. На лавочке…

— Он был мертв?

Борисов мотнул головой:

— Ваше высокоблагородие, он был пьян до перерыва в биографии. Я велел жандармам протрезвить его с помощью ледяной воды из колодца, но даже после этого агент не смог вспомнить, как оказался у подъезда. Последнее, что он помнит — как его представляют некоему Ангелу, кажется, какой-то небольшой чин в их шайке. После — все!

— Все, — со значением повторил Шуваев. — Вы понимаете, что над вами… над нами просто поострили в своей манере. А мы должны были их перехитрить… Вторая неудача подряд, штаб-ротмистр и это наводит на размышление: не слишком ли рано вы получили свою должность.

Это была уже угроза, ничем не прикрытая, и оттого — не страшная совсем. Борисов поднял глаза и спокойно отчеканил:

— Это как вам будет угодно, ваше высокоблагородие. Я служу престолу и смогу это делать честно в любом звании. А что касается того случая в деревне — не все там было так просто, как кажется на первый взгляд. План с личной горничной был продуман блестяще, от и до. Я одобрил его лично, это был шедевр агентурной работы…

— И он блестяще провалился, — покивал Шуваев, — бывает.

— Все не так просто, — упрямо проговорил Борисов, — эта шайка словно знала наперед каждый наш шаг.

— Ищите тайного осведомителя, неужели вас даже этому нужно учить?

— Если бы все было так просто, — штаб-ротмистр прищурился, — Андрей Владимирович, вы вправе не верить и поступать согласно вашим представлениям о моей работе и эээ… о жизни вообще…

Шуваев поднял глаза, острые, как штопальные шила.

— Я был там, в этой деревне и, понимая важность операции, руководил лично. Это всего лишь ощущение, которое к делу не подошьешь…

— Но?

— Осведомленность шайки о наших действиях выходила далеко за рамки того, что может предоставить информатор. Даже если этот информатор я сам. Несколько раз мне пришлось импровизировать, я менял план на ходу, но оппоненты узнавали об этом почти мгновенно. Голуби ночью не летают, телефона в этой Грабиловке сроду не бывало, а в яснознание я не верю.

Высокоблагородие чуть прикрыл глаза тяжелыми веками, Борисову сразу стало легче. И с интересом спросил:

— Как вы это себе объяснили?

— Есть три варианта…

— Целых три? Удивите меня, штаб-ротмистр. Мне вот пришел в голову только один.

Борисов пожал плечами:

— Первый: у меня раздвоение личности. Одна часть служит престолу, другая — преступной шайке князя. Мы обо всем договорились заранее и вовремя операции я вел свою партию, заранее согласованную с Ангелом. Или с кем-то выше. Второй: все мои люди куплены на корню. И третий — на шайку и правда кто-то работает. Но это не человек.

Если бы у Шуваева была искусственная челюсть — самое время ей упасть на пол. Вот только зубы у него были свои, хоть и пожелтевшие от табака.

— Это шутка? Нет⁈ Кто же это был по-вашему? Печальный демон, дух изгнанья?

— Сверхъестественное существо, — отрубил Борисов, — большего сказать не могу. Я с такими не сталкивался, и о его возможностях не осведомлен.

— И что же, вам выдать святой воды и серебряные пули? Или прикомандировать к вашей команде какого-нибудь батюшку?

— Не откажусь. Ни от чего, — так же спокойно, отчетливо проговорил Борисов. И глаз не отвел.