Глава 13 · Утро которого не было

Солнечные лучи, пробравшись сквозь занавески из тонкого белого льна, уже давно разгоняли остатки ночной тьмы в светлой комнате. На огромном дубовом столе, покрытом белоснежной скатертью ручной работы, был уже сервирован завтрак, который мамА называла «легким», а Ксения подозревала тайный способ убийства путем злостного и ничем не прикрытого обжорства… о, разумеется, так грубо она никогда бы не выразилась… но мысленно-то можно?

Поутру, в полдевятого-девять, мамА уже выпили свой чай со сливками и белым хлебом — калачами или солеными бубликами. Сейчас предстояла обильная трапеза с чем-нибудь горячим и запросто даже мясным: битками, котлетами, оладьями, сырниками, яичницей, а часто и всем сразу…

Княгиня Татьяна Дмитриевна, женщина средних лет, в утреннем платье из шелка нежного голубого цвета, с тонким кружевом по линии пышной груди, сидела во главе стола. Для всех домочадцев это служило четким сигналом — глава семьи отбыл на службу.

От тонкостенной фарфоровой чашки с нежным расписным узором из синих цветов поднимался дивный запах свежесваренного кофе. Полные, но при этом удивительно изящные пальцы, в скромных кольцах, нежно обхватывали ручку чашки.

Пожелав доброго утра, Ксения опустилась на стул рядом. Ее завтрак состоял из яиц и булочки с джемом из клубники.

Две горничные, одетые в строгие синие платья с белыми фартуками, неустанно двигались, обслуживая своих господ. Одна из них, девушка с румяными щеками и косичками, налила в чайник кипятка, еще один подогреваемый над спиртовой лампой стоял на маленьком столике. Другая, девушка с хрупкой фигурой и большими любопытными глазищами, осторожно поставила на стол небольшую хрустальную вазу с розами, освежая и без того роскошный интерьер.

Пахло кофе, сливочным маслом и розами. Над столом висела большая хрустальная люстра, солнечный луч запутался в сотне с чем-то там подвесок и истерично разбрасывал радуги… Со стен смотрели мужчины, обязательно в мундирах и с орденскими лентами, дамы в париках и с лорнетами, пухлощекие детки обязательно с кудряшками…

«Прочла или еще нет…» — раздумывала княжна. На матушку она не смотрела: пытаться угадать, о чем думает Татьяна Дмитриевна, по ее лицу, было чистейшим искусством ради искусства. В умении «держать» его она дала бы фору любому карточному шулеру и с легкостью выиграла.

Ну а то, что она не скажет ни слова, кроме: «Приятного аппетита», «Сегодня, кажется, не слишком жарко» и «Аленка, поменяй салфетки» — пока не окончится завтрак… ну, это само собой разумелось.

Вообще, кого и стоило бы завербовать в тайное общество, так это Татьяну Дмитриевну. В умении выведать чужие тайны ей не было равных даже в жандармском управлении, а уж свои собственные она берегла, как швейцарский сейф сложенные в него банкноты.

Завтрак шел своим путем, неторопливо и размеренно, и ничего удивительного, что в конце концов закончился. Все самое лучшее в этом мире либо быстро заканчивается, либо вредно для зубов… А бывает и оба вместе.

Повинуясь движению даже не руки — густых темных бровей княгини, девчонки исчезли быстро, едва слышно шелестя мягкими туфельками по паркету.

— Приятного дня, мамА, — Ксения сложила салфетку, улыбнулась и привстала.

— Останься, — бросила женщина, — нам надо поговорить.

«Значит, прочла… Ох и попадет мне от драгоценного папеньки, была бы маленькой, заперли в комнате на неделю, не меньше. Но сейчас вопрос стоит не так, как я буду выкручиваться. Много ли она поняла?»

Татьяна Дмитриевна смотрела на дочь долго, внимательно. Словно старалась забраться взглядом под кожу и найти что-то, ведомое ей одной. Ксения терпеливо ждала.

— Эта поездка в деревню не пошла тебе на пользу, — наконец заговорила княгиня, — ты, как будто, умудрилась веснушками покрыться.

— Откуда бы? — Ксения так удивилась, что на мгновение позабыла про утраченный журнал, — я же не рыжая.

— Уж не знаю, а вот есть! И на плечах, небось, вылезли — а там и не запудришь особо. Прямо не знаю, что с тобой делать. Прием у супруги Половцева вот-вот, а тут веснушки.

Ксении сделалось смешно, но, усилием воли она удержала неуместную улыбку. В парадигме маменьки прием у супруги губернатора был событием важным, и веснушки тут были совершенно неуместны.

— Может, еще сойдут.

— Простоквашей гуще мажь, — велела Татьяна Дмитриевна, — на ночь обязательно. И чтобы я тебя под солнцем без шляпки и с голыми плечами не видела!

Ксения склонила голову, в знак того, что услышала и повинуется.

— На приеме будет Михаил.

Напоминание о женихе было лишним. Или, наоборот, очень своевременным… Оно, конечно, бывают сны, а бывают и просто сны. Но все же совсем без повода молодым девицам всякие Ангелы не снятся.

Кто он, этот Ангел? Принадлежит ли к ее кругу, очень узкому кругу высшей аристократии Империи… Хотя бы дворянин? Чем больше Ксения размышляла об этом, вспоминая голос — уверенный, насмешливый, даже немного ехидный, без угодливого «с» в конце фраз, резкие жесты, прямой взгляд, странные слова и еще более странные умения — тем больше утверждалась в мысли: нет, не аристократ. Ни на богатого бездельника, ни на блестящего офицера он не был похож совершенно. Какой-нибудь разночинец. Среди них много таких, бесцеремонных. Считающих, что старая кровь — это так, ничего не стоящая мелочь. И на княжну Трубецкую можно смотреть вот так… так… Даже и не сказать, как!

Нахально? Восхищенно? Насмешливо — все сразу и ничего из этого. Ангел смотрел неуловимо иначе. Лишнего слова не сказал, не зубоскалил. Но все же, все же Ксению не оставляла мысль, что там, под своей маской он смеется.

Над княжной Трубецкой? На каторгу шли и за меньшее!

И все же там, в деревне, он спас ей жизнь и даже больше, чем жизнь. Он спас ее репутацию.

— У Половцевых ты должна быть безупречна. Будь ласкова, займись собой. А не этой, твоей… физикой, — Татьяна Дмитриевна едва заметно поморщилась, словно само слово ей не нравилось, имело неприятный привкус, — Надо все ж посмотреть, что там у вас за опыты. Вчера руки не дошли, а сегодня…

Договорить княгиня не успела. Истеричный вопль: «Павлуша!» — ударил по ушам, и в крике том была боль.

Ксения метнулась к окну, опередив мать. Двор, вымощенный брусчаткой и залитый солнцем быстро заполнялся народом, в основном — прислугой Трубецких. Тонко завыла какая-то женщина.

Прямо под окнами темнело пятно, в котором угадывалась изломанная фигурка.

— Что там? — спросила Татьяна Дмитриевна.

— Ничего хорошего, — бросила Ксения и метнулась к дверям, а оттуда по лестнице вниз. Что случилось, она догадалась сразу: великий охотник за чужими тайнами решил во что бы то ни стало почитать интересный журнал, который у него сначала отняла Мария, а потом припрятала хозяйка дома. Дверь в комнаты Татьяны Дмитриевны запиралась на ключ, а вот окно, по случаю жары, оказалось приоткрытым. И Павлик решил туда влезть. По карнизу, узкому, осыпающемуся от времени, по которому и кошка не пойдет.

У кошки-то ума больше!

— Все прочь! — властно бросила она, — Немедленно разошлись!

Мальчишка не шевелился. рука вывернулась под неестественным углом, но вовсе не это было самым ужасным — его глаза, большущие, серые смотрели прямо на солнце и не щурились.

Ксении понадобилось несколько секунд, чтобы совладать с зашедшимся сердцем. Подобрав рукой подол домашнего платья, она шагнула к мальчику, присела и поднесла к его рту небольшое карманное зеркальце.

Оно осталось абсолютно чистым.

Как же так-то?

Похоже, лицо ее в этот миг было красноречивым и однозначным, как заголовок в «Губернских ведомостях». Сказать девушка ничего не успела, лишь повернулась — а в толпе уже заголосили, да так громко и надрывно, что подхватили соседские собаки.

Княжна шагнула прочь, не слушая распоряжений на счет «дохтура» и «батюшки». Куда несли ее глупые ноги — бог ведал… вот только далеко не унесли. Ее перехватили знакомые руки личной горничной и тихий быстрый голос мягко, по-ярославски «окая», быстро заговорил:

— Барышня, Ксения Андревна, посмотрите на меня! Ну-ка, не пугайте так. И не убивайтесь, не нужно. Уж вы-то знаете, что это вовсе даже и не конец… Можно успеть. Если прямо сегодня…

* * *

Настроение в особняке Трубецких царило мрачное. Подумав здраво, не стали дергать главу семьи со службы, сделать-то все равно уже ничего нельзя… только послали нарочного, известить.

Послали и за лекарем, но тот, узнав, что помощь его уже не требуется, обещался быть только к вечеру, чтобы выправить все нужные бумаги, и, положа руку на сердце, осудить его не получалось. Хороший лекарь всегда где-нибудь нужен, так жизнь построена. Неудобно, конечно, но не нам судить, на это имеются другие инстанции, повыше.

Вот, представитель этой инстанции, явился сразу. Отец Александр сразу прошел к Татьяна Дмитриевне, был деловит и в утешениях его то и дело проскальзывали властные нотки. Ничего удивительного, если разобраться, в миру батюшка был офицером и сан принял после той же компании, которая унесла жизнь старшего Трубецкого.

Пока Павлушу соборовали, Ксения стояла рядом с матерью у закрытых дверей и поддерживала ее под локоть… толку в этом было чуть, случись княгине упасть в обморок, такая основательная дама и княжну бы придавила, та и пискнуть не успела б. Но рядом с ней матери было чуть легче и Ксения не смела отойти даже на минутку.

К счастью, Маше обстоятельных инструкций не понадобилось, девушка поймала взгляд княжны, коротко кивнула: «Исполню, мол, барышня, не извольте беспокоится» и исчезла из дома тихонько, через задние двери.

Денег на извозчика у нее не было, весь неблизкий путь ей предстояло пройти пешком, так что ждать ее назад стоило только к ночи. Что ж, до монастырский ворот успеет до света — и ладно, а получив известие, что племянник княгини отошел к Господу, ей и двери откроют, и просьбу сочтут вполне законной и выполнят.

Осталось только перетерпеть и дождаться.

Прибыл со службы князь, его провели к телу. Он постоял не больше минуты, перекрестился, обнял жену и тихонько сказал что-то. Ксения расслышала лишь окончание фразы: «Неужто Господу угодно, чтобы род наш пресекся…»

Разбирая на ночь косу перед завешенным зеркалом, княжна ждала, что стукнет калитка, не закрывала форточку, рискуя напустить в комнату комаров. На улице быстро темнело. Правда, девушку с посохом паломницы не рискнули бы тронуть даже самые отпетые мазурики, но всегда был риск нарваться на какую-нибудь пьянь, или бездомную злую собаку.

Мария вернулась, лишь когда большие напольные часы в холле пробили одиннадцать ударов.

Горничная запыхалась, щеки разрумянились. На губах то и дело вспыхивала неуместная улыбка… Ксения не сердилась. Поручение Маша исполнила в точности, а больше от нее ничего и не требовалось.

— Три глотка? — спросила она, принимая тяжелую глиняную флягу.

— Не знаю, — девушка помотала головой, — матушка настоятельница провела меня к озеру и велела самой черпать, я и зачерпнула сколько вышло.

— Удивила. Похоже, и в монастыре не все слава Богу, раз за водой следить бросили. Ничего необычного не углядела, востроглазая?

— Торопилась я, Ксения Андревна, — виновато отозвалась Маша, — вроде все как всегда. Если только… матушку постоянно отвлекали, то и дело подходили монахини, а один раз трудница подошла.

— Простая трудница? Удивительные дела. Вот только не наши, — Ксения взяла флягу, качнула на руке, — тут нам обеим хватит. Это хорошо, меньше риска. Если одна забудет, вторая напомнит. Ты ведь со мной?

— Хоть на Калинов мост, — уверила горничная, спокойно, без горячности, как о деле давно решенном.

— Тогда пей. Два глотка, не больше. Я следом…

Когда обе девушки «причастились» от фляги и спрятали ее в стол.

— Пойди, разведай, все ли спят. Будет досадно, если у маменьки свет горит, она может и до утра своих девок гонять!

— Легла Татьяна Дмитриевна, лекарь ей настойку боярышника дал.

— Хоть на что-то сгодилась, — фыркнула княжна. Ей от бессонницы сие чудодейственное средство не помогало совсем, зато отлично действовал какой-нибудь скучный философский трактат или Жития Святых.

Путь на чердак напоминал вылазку во вражеский тыл: впереди горничная с коротким огарком, спрятанным в ладони, позади, подобрав ночную рубашку, кралась барышня, сжимая здоровенный медный ключ.

Коварную лестницу девушки знали, как облупленную, каждую ступеньку. Дверные петли по приказу Ксении регулярно смазывались, и на чердак они прокрались бесшумно. А там уже можно было запалить «летучую мышь» и двигаться спокойно, не боясь навернуться в темноте.

«Адская машина» стояла у окна, от любопытных глаз укрытая плотным чехлом, который Ксения сдернула одной рукой. Ящик размером с небольшую тумбочку, был сотворен наполовину из дерева, а на вторую — из листового металла. На крыше был укреплен небольшой металлический шар, блинный проволочный хвост от него нырял в окно и убегал под крышу, а что он делал там, про то Маша не знала. Монтировал сие безобразие господин учитель Павлуши.

Внутри ящика прятались катушка Румкорфа и конденсатор. Слова горничная выучила из большого почтения к хозяйке и личной симпатии к господину учителю, но смысл их оставался для нее темен. Впрочем, понимать таинственную «физику» госпожа и не требовала, надо было лишь принести вовремя воды — да помнить.

Это последнее оказалось неожиданно самым сложным, но постепенно у Марии начало получаться. И наблюдая, как барышня с натугой крутит ручку устройства, она повторяла про себя уже привычные «формулы» или «ключи» — черный кот (смерть), цветок (надежда), солнце (успех). Ключей было много, для каждого дела свои. И работали они удивительно — стоило увидеть или услышать что-то хоть отдаленно похожее, как память немедленно выдавала всю цепочку и раскладывала по полочкам: что нужно сделать, как и в каком порядке.

Эти удивительные «ключи» восхищали Машу больше, чем устройство на чердаке, про которое она, правду сказать, мало что понимала.

— Готово, — объявила Ксения, выпрямляясь, — сигнал ушел. А ночь-то выдалась, как по заказу: ясная, ни облачка.

— Значит, Господь не сердится.

— Только и дела ему — на нас сердиться, — рассмеялась княжна, — мы песчинки в огромном мире. А промысел, если и есть, то включает в себя машину профессора. А, значит, и на то, что мы делаем, разрешение заранее дано. Иначе как бы она появилась? Ничто без промысла не появится.

— А если нет его… Промысла-то?

— Значит, и переживать не о чем. Что ты на меня смотришь так удивленно, это тоже наука. Она называется логика.

…Нырнув в постель и натянув легкое одеяло до самого носа, Ксения зажмурилась и принялась повторять уже свои «ключи», чуть посложнее Машиных. Повторить их надо было не меньше тысячи раз, и не просто задолбить, как скворец, а сформировать образ, представить в мельчайших деталях. Иначе поутру память унесет рекой времени, которая течет только вперед, и никогда — вспять.

Все повториться безжалостно и точно: Павлуша снова полезет за злосчастным журналом и сорвется вниз, и снова солнце будет светить в его широко открытые, мертвые глаза.

Вначале экспериментов Ксения пробовала писать себе записки, переставлять мебель, вешать перед глазами картинки — но все перемены река времени смывала с легкостью невыразимой. Сохранить воспоминания можно было только в одном месте — в собственной голове. И то если выпить перед этим два глотка из озера Памяти и очень-очень-очень постараться.

Все иное не работало.