Глава 14 · Семь шкур спущу и голым в Африку пущу

Солнце било в глаза, не смотря на закрытые веки. Вчера Маша не задернула шторы? Изругать за небрежение, или просто ласково попенять?

Ксения села на кровати и отвела со лба спутанные волосы. Прибранные на ночь в косу, они растрепались как-то уж слишком сильно, а на затылке, похоже, вообще колтун. Это значит… спала она беспокойно и сильно крутилась, а такое бывает лишь в одном случае — если вчера были «ключи».

Сегодня что-то должно произойти, что-то, что она должна предотвратить во что бы то ни стало. Вспомнить бы, что именно!

Непрожитый день исчез со скрижалей бытия, смытый рекой времени — чем он отметился, почему был настолько плох, что Ксения решила без колебания вырвать из этой книги неудачную страницу, скомкать и выкинуть… И ни у кого не спросишь.

В деревне Ксения, было, приблизила к себе немую деревенскую предсказательницу, которая довольно точно гадала на урожай, ранние или поздние заморозки, да будет у беременной мальчик или девочка — но оказалось, что женщина вовсе не видит будущее, просто умна и наблюдательна.

Вошла Мария с теплой водой для умывания и гребнями.

Ксения жадно всматривалась ей в лицо. Если кого и взяла бы в товарищи в таком скользком деле, то лишь ее. Две головы лучше, чем одна — но по глазам девушки было понятно — здесь тоже мимо!

И вода из озера не помогла.

Надо ждать знака, тогда формулы сработают и раскроют свиток спрятанной памяти. Смотреть по сторонам и быть предельно внимательной.

Укол шпильки нарушил ее сосредоточенность.

— Маша!

— Простите, барышня, дурочку криворукую, — поспешно повинилась Мария. — Уж больно волосы у вас спутались, видно, снилось что нехорошее.

— Как будто ничего не снилось. Как легла, так будто в темный колодец провалилась, — задумчиво проговорила Ксения, перебирая детали своего утреннего пробуждения. И едва не подскочила, когда шпилька больно уколола ее второй раз.

— Да что с тобой такое сегодня?

Девушки уставились друг на друга: узкое породистое лицо с тонкими, словно кистью выписанными чертами и круглая пухлощекая мордашка, «кровь с молоком». И одинаково озадаченное выражение глаз, серых и карих.

— Живот немного крутит, — неуверенно призналась Маша.

Девушка долго не могла понять, что на материальный мир, такой привычный и надежный, полагаться нельзя. Грязь на башмаках, узелки на платочке, иначе заплетенные косы — все подводило. Помочь могла только своя голова, и еще чуть-чуть, немного — тело.

— Думаешь, вчера воду из озера пила?

— Да Господь же ведает, Ксения Андревна. А из ключей как-то ничего и не вспоминается.

Княжна уселась перед большим трюмо и машинально взяла в руки пудреницу. Показалось — или с зеркалом и впрямь что-то неправильное? На первый, да и на второй взгляд зеркало как зеркало, такое же как вчера.

Память молчала, как стойкий солдат в турецком плену: пытай не пытай.

Осознав тщетность своих попыток, Ксения смирилась:

— Значит, теперь только знака ждать. И молиться, чтобы не поздно.

— Так может и не было ничего, барышня. А живот так крутит, свеклы переела, али грибов.

— Возможно и это. Какая же все-таки неудобная система!

С утренним туалетом княжны мороки было немного, опытная горничная справилась быстро и уже присела, чтобы выскользнуть из покоев, когда…

— Ой, Ксения Андревна, голова ж моя садовая!

— Ты что-то вспомнила⁈ — княжна стремительно развернулась к ней.

— Ну да, на счет тетрадки вашей секретной. Вчера Татьяна Дмитриевна ее к себе забрала, прочесть грозилась!

Коробочка с утренними, скромными украшениями вылетела из рук и, гремя, закатилась под кровать, а серебряные цепочки и сережки рассыпались по полу.

— Как так-то?

— А уж как вышло, — покаянно вздохнула Маша, — сами же знаете, не одобряет княгиня этой вашей физики.

— Да какое ей дело-то до наших с Аркадием опытов? Я — послушная дочь, выучилась всему, что потребно, не пропускаю ни одного статусного собрания, блистаю в свете. Обручилась — и в положенный день пойду под венец…

— Так, может, это оно и есть? — Маша приблизилась к хозяйке, — смотрите, как ладно складывается-то: Татьяна Дмитриевна, дай ей бог здоровья, взяла тетрадку, изругала вас — да запретила вам опыты до самого венчания! Могла она так сделать?

— Ох, Машенька… Сама знаешь, могла. И никого бы не спросила и не послушала. Могла и Аркадия рассчитать да выгнать одним днем. Может, и права ты. Хотя — неужели так сильно гневалась, что я решила запустить установку? Как-то это глупо.

— Глупо — не глупо, а пока больше ничего не вспомнилось, надо это попробовать. Лишним-то не будет.

— И что ты думаешь? МамА сейчас в гостиной, но комнаты ее заперты на ключ, туда попробуй попади.

— А я шпилькой поковыряюсь. Как давеча Павлуша. — горничная хотела улыбнуться, да так и замерла с открытым ртом.

— Ключи запустились, барышня! Черный кот, цветок…

— Смерть, — договорила Ксения, — вот почему зеркало показалось мне неправильным. Вчера его тканью завесили. Господи, Павлик же умер! Разбился.

— Пока не разбился, — замотала головой Мария.

— Маменькино окно! — девушки сказали это в один голос и уставились друг на друга в немом потрясении.

Княжна первой пришла в себя:

— Что ж, с целью определились, это хорошо. Времени у нас мало, это плохо. Беги, скорее, в детскую, возьми Павла за руку и не отпускай, пока часы одиннадцать не пробьют. Все поняла?

— Поняла и исполню в точности, Ксения Андревна, — кивнула горничная и поспешила прочь чуть ли не бегом. И права была, до рокового случая оставалось, дай Бог, четверть часа.

А Ксению ждал завтрак с маменькой. Сейчас, когда формулы оживили память, она могла восстановить его чуть ли не по минутам: булочка с джемом, глупый разговор о веснушках, крик…

— Этого не будет, — сказала себе Ксения, оправляя юбку, чтобы скрыть подрагивающие пальцы, — все УЖЕ пошло не так. Маша успеет!

Гостиная ее веру в то, что будущее изменилось, основательно пошатнула: она была совершенно вчерашней. Обильный завтрак, накрытый на двоих. Татьяна Дмитриевна в голубом платье и с чашкой в руке. Запах кофе и сливочного масла…

«Сейчас внесут розы», — подумала Ксения.

Но Алена отчего-то не появилась. Хорошо это или наоборот, хуже нет?

Аппетита у княжны не было совершенно, но она послушно почистила яйцо и взяла серебряную ложечку с твердым намерением позавтракать, назло судьбе, времени и прочим силам зла.

Чтобы поминутно не бросать взгляды на часы, она отвернулась — и немедленно уставилась в окно.

— Да что с тобой, Ксения⁈ — голос матушки, удивленно-гневный, или, скорее, раздосадованный вернул ее к действительности, — Где ты витаешь? Третий раз тебя спрашиваю, а ты словно не слышишь.

— Задумалась. Простите, мамА.

— О чем, позволь спросить? О каких-таких небесных кренделях?

— Собрание у Половцева, — выпалила Ксение первое, что пришло в голову. Она, голова, отказывалась думать о чем-то другом, кроме убегающих в вечность минут.

— А зачем о нем думать? — не поняла Татьяна Дмитриевна, расправляясь с аппетитным оладушком в сметане, — платье тебе давно пошито. Или тебя встреча с Михаилом тревожит?

— А зачем о ней тревожиться? — переспросила княжна, неожиданно и иронично попав точно в тон матушке, — жених как жених. Не беден, в скандалах не замечен. А дальше посмотрим.

Стрелка на часах почти дошла до одиннадцати, когда по натянутым нервам Ксении ударил крик.

Отшвырнув стул, она кинулась к окну, ожидая и страшась увидеть картину, которую немедленно подсунула ей «ложная память»: неподвижное тело на камнях и толпу вокруг… и почти удивилась, когда ничего, даже похожего, не обнаружила.

Да и крик несся с другой стороны, и был в нем не страх, я гнев. Точнее — боевая ярость. Распахнув форточку, Ксения услышала:

— Я ж с тебя, неслуха, семь шкур спущу и голым в Африку пущу!

Голос был знакомым… и, во имя Господа всеведающего и всемогущего, что же там такое случилось?

В торце большого особняка Трубецких, как раз рядом с хорошо взбодренной, но сильно помятой клумбой с гортензиями и лилейником, со скучающим видом стоял Аркадий, приходящий учитель Павлуши.

Отрока, совершенно живого и, на первый взгляд, целого он крепкой рукой держал за шиворот курточки и специальным, занудным голосом выговаривал, как гвозди забивал:

— Павел Григорьевич, неужели вам невдомёк, что ваша затея грозила нешуточными последствиями? Вы, не стесняясь, лазите по стенам словно какой-нибудь бродячий мальчишка! Вам, аристократу, не подобает подобных шалостей. А что, скажите, думают ваши уважаемые опекуны, видя, как молодой человек, вместо того чтобы постигать науки, бросается в опасные авантюры, подобно заморскому зверю обезьяну? Может вы по дополнительным занятиям по латыни соскучились, так только скажите, не тушуйтесь. Мы с Татьяной Дмитриевной вам их мигом организуем, если уж пошла такая история…

Павлуша, притихший как мышь под веником, только лупал глазами. То ли был ошеломлен падением, то ли уже сообразил, что с учителя станется и впрямь запереть его в классе на весь светлый день. Дополнительные занятия на все лето он себе уже обеспечил, когда, еще весной, обокрал старшую кухарку и с ее двумя рублями попытался удрать на турецкий фронт…

Рядом стояла Аленка и время от времени вставляла свои пять копеек. Фраза про: «голым в Африку пущу», была ее. Маши отчего-то нигде не наблюдалось. Ну, да она девушка разумная, найдется.

Презрев принятые правила, Ксения подобрала юбки, чтобы не зазеленить подол об траву, и подошла ближе. Взгляд ее словно примагнитился к мальчику. Крови не было, руки-ноги вроде в порядке. Щека и немного шея поцарапаны, но это понятно — со второго этажа, да прямо в цветущую клумбу… Но, в целом, ничего страшного?

— Надо бы за лекарем послать, — сказала она, — Аленка, распорядись.

— Да все с Павлом Григорьевичем в порядке, — фыркнула та, — всыпать бы горячих с пяток, а лучше — с десяток, для вразумления, да вот беда — нельзя. Барин потому что! Подумать только, в окна лазить можно, а выпороть нельзя.

— Это называется социальная несправедливость, — тем же скучающим тоном изрек Аркадий, — но мы ее сейчас постараемся исправить. Вот как раз Татьяна Дмитриевна идет…

Увидев княгиню, которая плыла по гравиевой дорожке величественно, подобно фрегату под всеми парусами, Павлуша задергался как карасик, сдуру угодивший на удочку и попытался вывернуться из курточки, но Аркадий это предвидел и крепко перехватил его за руку.

— Вот, изволите ли видеть, госпожа Татьяна Дмитриевна, — заговорил он, кланяясь, — поймал птичку. Решил Павел Григорьевич полетать, да что-то не продумал, и вышло у него не вверх, а вниз.

— И гортензии помял, — влезла языкастая Алена.

— И что вы думаете делать с этой птичкой, Аркадий Венедиктович? — обманчиво мягко спросила матушка, быстро оглядывая племянника.

— А что с птичками делать? — деланно удивился учитель, — посадить в клетку, чтобы не улетали далеко… куда-нибудь без окон. Поставить хлебушек да водичку — и пусть сидит до завтра.

— От безделья все шалости, — княгиня строго взглянула на Аркадия, — мало вы занимаете своего воспитанника. Видите же сами, что у него шило не сказать где… Дайте ему в эту вашу клетку книгу, да пусть… ну хотя бы молитву преподобного Исаака Сирина учит, как раз до завтра хватит. Утром спросите.

Аркадий едва заметно поморщился:

— Уж лучше бы немецкие глаголы. Все больше пользы для ума.

— Ум умом, а и о душе забывать не след, — строго сказала княгиня. Потом картинно вздохнула и добавила, — ну хорошо, уговорили, Аркадий Венедиктович. Вы из меня веревки вьете. Пусть будут и глаголы тоже, да побольше. Аленка, отведи Павла Григорьевича в теплую кладовую, да запри там на ключ, — подумала и добавила, — до вечера.

Машу княжна нашла в своей прихожей. Она сидела на деревянной лавке, сгорбившись, и беззвучно плакала.

— Успокойся, — бросила Ксения, — все хорошо, что хорошо кончается. Жив он и даже не покалечился.

— Оплошала я, Ксения Андревна, — шмыгая носом, сообщила та, — открыла дверь в комнату и прямо с порога строго так говорю Павлуше, что, подойди, мол, ко мне… А он как глянул — да и в окно. Не поспела я!

Предвидя еще один слезоразлив, Ксения подошла и легко, но ощутимо встряхнула Машу за плечи:

— Да где ж нам с нашими юбками, да в корсетах, успеть за мальчишкой его лет! Не реви. Не сержусь я. А чего он от тебя кинулся, как заяц от гончей, не знаешь?

Мария помотала головой, изо всех сил удерживая слезы:

— Опять, небось, чего сломал или разбил.

— Ладно. До вечера его, считай, обезвредили. А дальше думать нужно. Латынь с молитвами тут не поможет… МамА, при всей ее мудрости, все же немного консервативна. Думаю, Павлушу нужно к Делу приставить.

Слово это Ксения произнесла так значительно, что заглавная буква прозвучала отчетливо. Мария подняла голову.

— Бог с вами, барышня, он же ребенок еще. А дело такое — и убить могут.

— Да он сам чуть не убился, причем, два раза, — рассердилась княжна, — а тебе по поручениям каждый раз бегать чуть не на другой конец хорошо? Девица молодая, красивая… я каждый раз с ума схожу от беспокойства. Вспомни-ка, что в деревне-то было⁈

Мария согласно кивнула. Вот только вспомнила, похоже, совсем не то, что велела хозяйка.

— А что, Ксения Андревна, письма-то от него не было? Обещался ведь написать…

Княжна строго свела брови, отчаянно надеясь, что не краснеет. Ну, или под слоем пудры не видно.

— От кого это, Машенька, — притворно ласково протянула она.

— Ни от кого, — опомнилась горничная, — какую-то глупость я сказала, помнилось что-то.

— И что же такое тебе помнилось?

— Да сейчас и не вспомнить, Ксения Андревна, — Маша выпрямилась, — вот мелькнула какая-то глупость и пропала, как и не было.

— Смотри у меня. Начнет еще что-то такое мелькать, посажу, как Павлушу, за немецкие глаголы, — пригрозила Ксения и развернулась к выходу.

Горничную она припугнула и была уверена, что впредь Мария не забудется, и не станет задавать неуместных вопросов. А вот что делать с собственной памятью?

…В тишине ночи, в окружении леса, под прицелом винтовок Бердана и наганных револьверов жандармов, в ловушке — последнее, о чем думалось, это романтические чувства, точнее, их отсутствие — и грядущая свадьба. Выжить бы и лучше как-нибудь без ущерба для репутации. А если с ущербом, так, может быть, лучше под пули?

Жандармы оцепили покосившуюся избушку на отшибе, перекрывая единственный выход, а их группа, воодушевленная отчаянием, собиралась рискнуть. Аркадий и еще один студент-физик, стараясь не шуметь, выбрались через вьюшку, небольшое вентиляционное отверстие в подполе, прикрытое кустами, и скрылись в лесу. Остальные, укрывшись в избушке, ждали подходящего момента.

Их план был прост: воспользоваться темнотой и болотом. Группа с ружьями и пистолетами, под командованием самого опытного из них, Профессора, пыталась родить какой-нибудь отвлекающий маневр, чтобы заставить жандармов поверить в то, что главная часть группы сбежала в лес.

Маневр не рождался, напряжение нарастало. Ксения тихонько сидела в углу избы, за печкой, на старенькой, рассохшейся лавке и ругательски ругала собственный авантюризм и добросовестность.

Отец поручил ей всего лишь проконтролировать работу прибора с громосским названием: искровый пусковик… и записать результаты в лабораторный журнал. Никто не предполагал, что она настоит на личном участии, да еще Марию с собой потянет. И теперь две барышни в юбках и сапожках на модных каблучках «в рюмочку», повисли гирями на ногах группы, мешая им просто уйти в отрыв вслед за Аркадием, через болото до станции Дербино.

Под ногами зашевелился грязный пол, чуть прикрытый домотканой дорожкой. Ксения с трудом подавила желание завизжать… и, точно зря не завизжала. Уж лучше жандармы, участок, позор и каторга — чем то, что лезло на огонек ее свечи, немилосердно ругаясь страшными непонятными словами: «свайп вправо, свайп влево…»

Существо напряглось и с последним усилием пропихнуло себя в узкое отверстие. И она же, дурочка, сначала подумала, что это просто крыса! Ага! Крупная такая крыса. Размером с человека, мужчину — самой странной наружности. Курточка, сшитая из дешевой ткани, похожая на ту, что носят разночинцы или студенты из бедных, а голова без убора, зато… в дамском чулке с прорезанными дырками, откуда поблескивали темные глаза.

Чтобы не было видно лица, но это Ксения сообразила намного позже, а в тот момент чуть не сползла по стенке в глубокий обморок. А существо, как ни в чем не бывало, выбралось из подпола и заявило: «Успокойтесь, не кричите, я друг».

Вот только таких друзей Ксении в тот момент и не хватало для полного счастья! С трудом совладав с собой, она отодвинулась назад, выставив между собой и этим… непонятно кем, руку с горящей свечой:

— Ваше имя!

— Ну, скажем, Ангел. В данном случае можете считать меня своим ангелом-хранителем.