Глава 25 · Тревожная ночь

Серебряная, почти идеально круглая тарелка луны, висела над моим правым плечом примерно на два часа. По дороге я не пошел, но и прямиком через лес, как шальной кабан, ломиться не стал: здесь было много тропинок, звериных и человечьих и воткнуть пикеты на каждую — тут дивизия нужна, не меньше.

Самые протоптанные: на пасеку, к болоту и на старый тракт, жандармы, конечно, заняли. Но мне вполне годилась и кабанья: этот умный зверь в бурелом не полезет, места, где человеческий запах силен, обойдет стороной. А вес у него приличный, так что где он пройдет по болоту, пройду и я. Можно и с палкой не морочиться, удобно. Одна беда — низкий.

Я шел, отдавая пионерский салют то правой, то левой: не по канону, зато минимальная защита для глаз — и аккуратно щупал ногами землю, стараясь наступать сразу на всю ступню.

Заблудиться мне не грозило — каким бы чудом, если такой здоровенный ориентир прямо над лесом подвешен. Тут захочешь — не заплутаешь и, хотя густые кроны время от времени закрывали луну, тени давали направление достаточно четко: север — северо-восток.

К мельнице вышел в рассчитанное время: не устал, не запыхался. Хотя ногу стер изрядно, все же лаковые туфли не самая удобная обувь для пеших прогулок по пересеченной местности. Тем более — новые.

Трещали кузнечики, тихо перешептывались листья. Внизу, за деревьями, все громче гудела вода. Шум усиливался, превращаясь в размеренное урчание: это река встречала мельничное колесо.

Лес расступился внезапно. Я чуть не наткнулся на плетень, покрытый серебряной россыпью лунного света. Передо мной выросла темная громада мельницы, обширная, как добротный амбар, с выступающей крышей и массивным колесом у стены. Колесо стояло неподвижно, вода лениво струилась по его лопаткам, блестя в свете почти полной луны.

За плетнем виднелись аккуратно вскопанные грядки: лопухи репы и пушистые кустики гороха. Возле стены мельницы стояли аккуратные деревянные клети. Куры, вероятно, уже спали, но одна кошка, тощая и проворная, мелькнула между клетей, мельком блеснув глазами, словно оценивая меня на предмет угрозы.

На крысу я был вообще не похож, а, значит, кошке неинтересен.

Тишина вокруг была звенящей, только у реки слышался плеск, да где-то поблизости позвякивал железный колокольчик — может, козы шарились в загоне, терлись боками о забор. Лошадь мельника наверняка стояла в укрытии, но запах теплого сена с легким привкусом навоза ощущался даже отсюда. Тонкой, но различимой струйкой кнему примешивался аромат свежемолотого зерна, словно мельница дышала воспоминаниями дневной работы.

Я замер, прислушиваясь. В доме мельника было тихо, за мутным оконцем горел едва различимый огонек. Наверное, это жандармы, делают вид, что несут неусыпную службу.

Где-то за лесом ухнула сова.

…Это накатило внезапно, словно шторм. Если бы я не схватился за шершавый плетень, тут бы, где стоял, там и сел. Голова закружилась, в ушах возник низкий гул, как будто где-то далеко, возможно, в прошлой жизни шел на посадку тяжелый, транспортный самолет. В его брюхе сидели в полной боевой готовности десантники, ждала техника — а визу был такой же лес, ощетинившийся секретами… Мы этого тогда не знали и предположить не могли, операция была такая секретная, что даже командир вскрыл конверт только в воздухе.

Оказалось, ерунда полная все эта секретность. Боевики откуда-то все знали заранее: и время, и точку сброса, и численность.

Самая разгромная операция за все время моего контракта, из окружения нас вышло всего четверо. А до своих добрались трое: я, Змей и Рыбак. Елка умерла в дороге от очень скверной раны. Успели бы донести — спасли, но — не судьба.

К чему вспомнилось? Да еще так ярко, я даже запах пороха почувствовал и выстрелы услышал.

Или это не глюки? Со стороны моста и правда стреляли. Какого черта? По плану сначала кони, потом Смородин ныряет в кусты, чтобы добраться до хутора. Выстрелы в той стороне должны были прозвучать через час-полтора… И это был точно не Ярик! Сколько там патронов в его стареньком Лефоше: 5 или 6? Тут было явно больше, и палили не из его ствола. Уж ружейный выстрел с револьверным я не спутаю.

Я уже успел перелезть через низкий плетень и сейчас аккуратно стек по стене вниз, чтобы не изображать из себя мишень в лунном свете. Дверь тихонько, почти неслышно скрипнула. Похоже, жандармы не только квасили хлебный самогон, но и несли службу. По мере оставшихся сил.

Выстрелы они услышали. На крыльце показался невысокий коренастый мужичок в одной рубахе, без гимнастерки, зато в фуражке. Штормило его знатно, баллов пять, а то и все семь. С крыльца он навернулся, но шею не свернул и даже ничего себе не повредил. Выматерился, встал сначала на четвереньки, потом на ноги и зашарил пятерней по кобуре.

Собирался подать сигнал? Я бесшумно шагнул вперед и рукоятью Макара приложил его в аккурат по основанию черепа. Полчаса отдохнет. Земля теплая, дождя нет — не простудится.

Хотя… смысл ему там валяться? Я огляделся, заметил дверь сарая, который принял за дровяник, открыл, заглянул внутрь, посветив себе спичкой — это оказалась конюшня. Флегматичный крестьянский сивка проснулся, посмотрел на меня без понимания, но и без раздражения: «Ходят тут всякие…» Выстрелы его, похоже, вообще не беспокоили. Ну и правильно, не его лошадиное дело кто там и кого.

Когда я, тихонько шипя, затащил пьяного и оглушенного жандарма в конюшню, сивка только переступил с ноги на ногу и тихонько фыркнул, не одобряя то ли ночные визиты, то ли сивушный перегар и непотребное состояние гостя.

— Потерпи, — бросил я, — к утру тебя спасут от этого общества. А, может, и раньше.

Конюшню я запер на засов, а с мельницей повозился и с третьей попытки сладил-таки с неподатливым навесным замком. Вообще, насколько я помнил, дверей в деревнях не запирали… но то деревня, а то одинокая мельница на отшибе, мало ли кого занесет.

Вот, например, меня.

Выбраться, конечно, выберутся. Деревенский дом — не подвал. Есть ход на двор, через подпол, через окно — тут не высоко. Но минут пятнадцать форы у меня есть, а если и второй в таком же состоянии, то все пол часа.

Жаль, верхом ездить необучен. А с другой стороны — чужая лошадь, да ночь, да еще такая веселая. Поймают — докажи, что не конокрад. А этих деятелей в российской глубинке даже полицейским не сдавали, просто забивали полешками насмерть всей общиной. Лошадь же! Понимать надо. Без нее ни землю вспахать, ни дров привезти. Смерть всей семье. Поэтому жалости к конокрадам не было ни на медяшку.

Что ж, сивке повезло, останется в родном стойле. А мне к мосту, благо, тропинка вдоль реки тоже имелась, а луна поднялась еще выше. Если что — я тут просто гуляю. Свежим воздухом дышу. Никаких ориентировок на меня нет и быть не может, документы вполне надежны и будут надежны еще год (пока моего подельника не схватят за шкребень и не упекут в арестантские роты).

А шарахаться по лесу мне было некогда, перестрелка сначала набрала обороты, а потом вдруг резко стихла. Кто понимает — плохой знак.

Тихо говорила речка, перекатываясь по спинам торчавших валунов. Светила луна. На окраине деревни лаяли псы, взбудораженные перестрелкой, вскоре к ним присоединились громкие голоса.

Я прибавил шагу, торопясь выяснить масштаб катастрофы. Может быть ничего особенно страшного и не случилось, просто деревенские парни решили «наехать» на жандармов, а те постреляли в воздух для острастки…

Странное, сосущее чувство внутри не отпускало. Словно что-то глубоко внутри уже знало — все пошло по самому худшему сценарию, и как бы я не трепыхался, ничего исправить нельзя.

Стоп. С таким настроением ни в бой, ни в разведку не ходят — лучше сразу утопиться, по крайней мере никого не подведешь.

Я немного замедлил шаг, подышал: вдох на счет до восьми, задержка дыхания на пять, выдох на семь. Вибрирующие нервы откликнулись на привычное действие. Стало легче. Тревога никуда не делась и властно гнала меня вперед, но, по крайней мере, я мог ее контролировать.

…Меня спасла настороженность. Пикетов на кабаньей тропе я не ждал, но по сторонам поглядывал, просто на всякий случай. Мало ли, зверь какой решит ночью сходить к реке попить. Для тех же кабанов или волков ночь — самое время и для охоты, и для других дел.

Сначала я услышал звук, словно отодвинулась ветка. Умное тело, не дожидаясь команды головы, кувырком ушло с тропы и пуля просвистела мимо, чуть ли не в полуметре от меня.

Тяжелое тело навалилось сверху, медведь — не иначе, и сразу приняло меня на классический удушающий захват.

— Степан, оставь, — расслышал я сквозь нарастающий гул в ушах, — не тронь, этот господин со мной!

— А чего он со стороны мельницы шел, аккурат где засада?

— Отпусти, придушишь. Сейчас объясню, только дай вздохнуть мужику, ради всех святых и грешных, еще один труп нам без надобности.

Я сидел прямо на земле и приходит в себя. Болела шея, болела грудь, покалывало в боку но, в целом, самочувствие было сносное.

Если не считать черного отчаяния, которое затопило меня как холодная вода из омута, и плескалось даже не по грудь — по ноздри.

Рядом со мной, руку протяни и коснешься, на рогожке, лежала девушка с тонким лицом и растрепанными, пепельными волосами. С левой стороны груди, рядом с пуговками, расплылось уродливое темное пятно.

Вторая девушка сидела рядом, быстро перебирала пальцами толстенную косу. В ее глазах застыл страх.

— Как это получилось? — спросил я у здоровенного парня, которого в темноте и на ощупь принял за медведя. Не мудрено. Он был выше меня на целую голову, плечи широченные, а ладонь — лопата отлично годилась под любой инструмент: топор, вилы, косу… а лучше всего под оглоблю от телеги, с которой в деревнях мужики выясняли отношения, улица на улицу или край на край. Под дубину тоже бы пошла. Вот перо в этой руке я представить не мог… а меж тем парень учился на инженера.

— С нервов, — смутилась эта глыба, — сначала все наперекосяк пошло с испытаниями, потом жандармы. С Ксенией Андревной, вот, нехорошо вышло. Идем по тропе, лес вокруг. А тут вдруг что-то живое и шевелится — я и стрельнул на всякий случай.

— А потом решил доделать работу, — покивал я, — только я не об этом спрашивал. Как вы, лбы здоровые, ухитрились княжну не защитить? С чего ее под пули понесло?

Смородин стоял рядом. Похоже, его авторитет в этой компании был не пустым звуком, меня не только не прикопали у тропы, даже не обматерили толком, то, что в драке — не считается.

— Мне тоже это интересно, любезный. Рассказывай с самого начала. И, будь добр, сопли не жуй. Что случилось — то случилось.

— Может, сначала выберемся? — спросил еще один незнакомец, в костюме и шляпе, но без жилета, и обутый не как я, балбес, в туфли с гамашами, а в крепкие кирзачи.

— Мечтать не вредно, — хмыкнул я, — но для оптимизма все же должны быть основания. Хоть какие-нибудь.

Медведь и этот, второй, смотрели на меня без понимания.

— Мы не выберемся, — на диво спокойно пояснил Смородин, — здесь по самым скромным подсчетам три десятка жандармов, да солдат в усилении сотня или полторы. А нас пятеро, один ранен, одна девушка. И… княжна. Ее тут не оставишь.

— Господин Смородин… эээ… Так Ксения Андревна-то… Не все равно, кто ее найдет? Хуже-то уже не будет. А нам, если на таком деле попадемся, да с телом княжны — всем Сибирь за счастье будет.

— Как заговорил, как запел, — звонко и зло отчеканила вторая девушка, — а как барышне цветочки — веники носить, да мед с патокой в уши заливать: «Ах, ваши несравненные глаза, ваш невероятный ум, ваша высокая сознательность…» Кто это был, не подскажешь? Может — Петр? Так Петя лежит там совсем мертвый, уже не возразит.

— А кто панику поднял? Надо прорываться, надо прорываться! Прорвались⁈ Троих потеряли — и княжну. Теперь только болотом уходить, да что там того болота. Солдаты окружат, да через сутки — двое и выкурят.

— Ярик где? — поинтересовался я.

— А пес его знает. Пошел к лошадям, да не успел. Как раз началось! Эти умники решили, что они смогут прорваться. Всемером, из них две девки, с пистолетами против ружей!

— Началась стрельба, — подал голос Степан, которого я про себя продолжал звать медведем, — троих положили сразу — сильно высунулись, пистолет же не ружье: и дальность другая, и точность. Княжна хотела ящик убрать подальше, а там, видно, кто-то меткий в засаде был. Подумал, что это взрывное устройство и она всех на воздух хочет наладить — ну и положил ее одним выстрелом. Прямо в сердце. Она не мучилась, — зачем-то добавил он, — даже не поняла ничего.

— Короче, этот день мы запороли, — фыркнул Смородин. — Пусковик-то цел? Аркадий?

— Берегли, — коротко отозвался парень в шляпе.

— Значит, ничего еще не потеряно.

Страшно признать, но этот деятель сомнительного морального облика начинал мне нравиться. В своих порванных штанах, грязный, посреди леса, окруженный жандармами, он и не думал паниковать. Напротив — держался с адским достоинством и пытался мыслить конструктивно.

А, главное, продолжал свято верить в эту свою бандуру, похожую не то на шарманку, не то на ящик точильщика ножей, короче, на что угодно, только не на машину времени. Я хотел по-привычке съязвить, но язык точно споткнулся о невидимую струну.

Путь к мельнице развернулся передо мной как лента: вот я сворачиваю на кабанью тропу, иду по ней уверенно, хотя без фонарика это непросто и опасно. Выхожу с задней стороны, без труда определяю окна комнаты, где сидят жандармы и действую так, словно прошел этот путь раз пять, не меньше…

— Прямо интересно, — пробормотал я, — сколько раз мы уже крутили эту ручку?

— Ручку? — встрепенулся Смородин, — а эээ… откуда знаете, что пусковик приводится в движении именно так? Ручка съемная.

— Дежа-вю, — пожал плечами я. — Вспомнить то, чего никогда не знал — задача простая. Любой студент это может, вон, хотя бы Ярика вашего спросите. Но, выходит, есть способ вспомнить и то, чего никогда не было. И мы с вами, господин Смородин, его знаем.

Смородин замер, внимательно глядя на меня. Его глаза, блестящие в тусклом лунном свете, вдруг сощурились:

— Возможно, вы правы, любезный, — сказал он медленно. — Это объясняет многое. Но не всё. Как, например, ваше тело умудряется откликаться на события, которые с ним не происходили? Уйти от прицельного выстрела с шести шагов… это невозможно. Да, ваши ноги могут быть быстрее Степиного пальца на спусковом крючке… Это бывает. Вопрос в скорости, с которой приказ от мозга двигается по нервам. Но для начала этот выстрел надо УВИДЕТЬ. А глаз — очень медленный анализатор.

Я почувствовал, как у меня начинает покалывать левая ладонь. Будто иголки воткнули. Эта странная, лёгкая боль сопровождалась ощущением чего-то знакомого, но неуловимого. Это было… неправильно. Словно я стоял одной ногой в сне, а другой — в яви.

— Ты это чувствуешь? — тихо спросил я, глядя на Смородина. Переход на ты вышел внезапным, но каким-то очень естественным. Мне даже легче стало, словно все это время мы ломали комедию.

Он кивнул, и я понял, что он говорит не о моей руке, а о чём-то большем. О тонкой, едва ощутимой вибрации, наполнявшей воздух вокруг нас. Это была не боль, не тревога, а скорее… отголосок какой-то огромной силы, которую я не мог понять.

— Это мелодия, — сказал он, как будто это было очевидно. — Не слышишь?

Я прислушался. И вдруг понял, что он прав. Тихий, еле уловимый звук — что-то среднее между жужжанием провода и дуновением ветра — разливался в пространстве вокруг. Мелодия была неполной, оборванной. Она не звучала, а как будто висела в воздухе, чтобы быть проигранной «по требованию».

— Это не просто дежа-вю, — осенило меня, — это ключ. Мы оставили следы, чтобы вернуться. Но почему именно так?

Смородин пожал плечами:

— Возможно, потому что иначе мы не смогли бы их почувствовать. Чистая логика или холодный расчёт здесь не сработают. Только что-то более глубокое: чувство, интуиция, память души.

Я посмотрел на сидевшую рядом девушку. Её пальцы уже не плели косу — они перебирали её, словно струны. Ритм совпадал с мелодией, которую мы с Смородиным слышали.

— Что ты делаешь? — спросил я её.

Она вздрогнула и подняла на меня глаза:

— Не знаю… Просто вспомнилось.

— Что именно?

Она нахмурилась, пытаясь подобрать слова.

— Ерунда какая-то. Этого не могло быть. Вы… целовали барышню. Не силой. Она сама хотела.

Смородин вскинул брови, но промолчал. Я чувствовал, как вибрация становится сильнее. Краем глаза я уловил движение — медленный световой всполох, который возник будто из ниоткуда и растворился в воздухе.

— Значит, это сработало, — сказал Смородин тихо. — Ключи активируются.

— И что теперь?

Он не ответил, лишь перевёл взгляд на меня. И в этот момент до меня дошло, что дежа-вю — это только начало. Вспышки интуиции, знакомые ощущения, музыка внутри нас — всё это не случайности. Мы действительно начали вспоминать день, который вычеркнули из времени.

Вопрос только в одном: как, черт возьми, мы его записали? Где? На чем?

КОНЕЦ 1 КНИГИ