Глава 13

Кровать в палату привозят уже через полчаса. С глухим стуком колёс по линолеуму, будто подчёркивая окончательность происходящего.

Медсёстры ловко маневрируют между оборудованием, устанавливают её в противоположной стороне от кровати Максима.

К моему счастью.

Расстояние между нами мой личный спасательный круг.

Достаю телефон, делаю снимок, где видны две кровати, стоящие далеко друг от друга. Никаких намёков на близость.

Отправляю Андрею.

Каждый раз, когда я пишу мужу, внутри теплится надежда на тёплый отклик, но в ответ лишь сухие, выверенные фразы. Словно мы чужие.

Сердце сжимается от тоски…

Но стоит спросить о Кудряшке, и всё меняется. В чате вспыхивают фотографии её смешных гримас, приходят голосовые с заливистым смехом, а слова вдруг наполняются такой нежностью, что на глазах выступают слёзы.

«Мама, смотри, как я умею!» — звучит из динамика, и на секунду я словно ощущаю её тёплые ручонки на своей шее.

Кудряшка… единственное, что нас сейчас держит с мужем — наша девочка.

— Что ты там смотришь? — раздаётся голос Максима. Он лежит неподвижно, прикованный к постели запретом врача, но его взгляд пронзительный, будто пытается прочесть меня насквозь.

— Переписываюсь, — отвечаю, не поднимая глаз. Экран телефона вдруг становится спасительным щитом.

— С кем? — настаивает он. В его тоне мешается любопытство и едва уловимая тревога.

— С подругой, — вру легко.

— С какой? Я её знаю? Точнее, помню? — он приподнимает бровь, и в этом движении всё тот же Максим, которого я когда‑то знала. Тот, кто помнил каждую мелочь.

— Нет, — качаю головой, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ты с ней не знаком.

Пауза. Тяжёлая, как свинцовая гиря. Он всматривается в моё лицо, словно ищет трещины в маске безразличия.

— Олесь, что происходит? — наконец произносит он. В голосе нет гнев, но есть тихая, почти детская растерянность.

— В каком смысле? — делаю вид, что не понимаю, хотя сердце колотится так, что, кажется, он может услышать.

— Я чувствую между нами холод. Даже какую‑то отстранённость. Ты будто… не здесь.

Вздыхаю, провожу пальцем по краю телефона.

Как объяснить то, что рвёт меня на части?

— Всё в порядке, — говорю, но сама слышу фальшь. — Но да, есть вещи, которые изменились, Максим, — хмыкаю, пытаясь придать голосу лёгкость. — Ты прав.

— Твои кудри, например? — вдруг улыбается он. И эта улыбка как солнечный луч сквозь тучи. Та самая, от которой когда‑то замирало сердце.

— Ага. Они в том числе, — киваю, невольно касаясь волос.

— Мне нравятся. Очень. Ты как кружинка с ними. Лёгкая такая, даже моложе привычного выглядишь.

Его слова на секунду пробивают броню.

Но я тут же отступаю:

— Моложе я из‑за косметолога выгляжу.

— Ботокс и… — начинает он, но я перебиваю:

— Нет, — качаю головой, глядя прямо. — Никакого ботокса. Но другие процедуры, помогающие коже. Нашла хорошего специалиста. Наконец.

Он молчит, обдумывая. В глазах смесь восхищения и грусти.

А потом вдруг:

— Лисёнок? — зовёт так, как называл только в самые нежные моменты.

— А? — поднимаю взгляд, чувствуя, как внутри что‑то дрожит.

— А у нас дети есть?

Вопрос врезается в тишину, как нож. Я замираю. В горле ком.

Как ответить?

Что сказать?

Взгляд невольно падает на фото Кудряшки на заставке. Её улыбка, её ямочки…

Это моя тайна.

Моя жизнь, которую он не помнит.

— Какие дети? — переспрашиваю, и голос дрожит, будто я сама не уверена в ответе.

— Наши, — отвечает Максим, поджав губы. В его глазах горит надежда. — У Машки и Альберта есть. А у нас?

Молчу.

В горле ком.

— А ты чего бы хотел? — наконец выдавливаю из себя, стараясь, чтобы голос не сорвался.

Он улыбается широко, по‑мальчишески, и на секунду мне кажется, что мы снова там, в прошлом, где всё было проще, яснее, светлее. Где мы вместе и мечтаем о будущем.

— Хотел, чтобы были. Пацан, а потом дочь. Дочь, чтобы на тебя была похожа. С кудрями. Этим твоим носиком, — он делает паузу, словно рисует её в воображении. — Но характер, чтобы мой. Чтобы я не за неё переживал, а за тех, кто у неё на пути попадётся.

В духе Макса о таком мечтать.

— А сын? — шепчу, не глядя на него.

— А за сына что переживать? Отдам его на борьбу и всё! Пацан крепкий у нас будет! Весь в меня, богатырь! — смеётся он, но замирает. — Или он уже есть?

Закрываю глаза. Всего на секунду. Но этого хватает, чтобы перед внутренним взором вспыхнули карие глаза Кудряшки, её звонкий смех, её ручонки, обвивающие мою шею.

— Нет, нету, — отвечаю, уводя взгляд.

Не хочу ему про Кудряшку говорить.

Ильяна — наша с Андреем дочь. А Максим лишь её биологический отец. Тот, кто дал свои гены. Остальное неважно. Папа Кудряшки - Андрей.

Сына же у нас и правда нет.

— Жаль, — вздыхает Максим с грустью.

— Ничего. Скоро у тебя будет ребёнок, — бросаю, вспоминая о его невесте. О той, что сейчас носит под сердцем его дитя. О той, с кем он строит новую жизнь.

И зачем он ко мне полез с выяснениями, если у него уже есть и невеста, и ребёнок? Зачем бередит старые раны, вытаскивает на поверхность то, что я так старательно прятала?

Дурак какой‑то!

Баран.

Каким был, таким и остался.

— Ты… ты беременна? — вдруг спрашивает он, и в его голосе вновь появляется надежда. Такая яркая, что мне становится больно.

— Нет. Не я, — произношу тихо, почти шёпотом.

Встаю, не дожидаясь его реакции. Ноги подкашиваются, но я иду к двери, к спасительному убежищу туалета.

Убегаю от Максима.

Но если быть честным — от себя.

От воспоминаний.

От вопросов, на которые нет ответов.

От мечты, которая никогда не станет реальностью. Уже никогда.

Это всего лишь игра.

Спектакль.

Я сыграю свою роль и вернусь домой.

И на этом точка.

Максим

Я изменил Олесе?

Да не!

Бред какой‑то!

Мысль вспыхивает в голове, словно молния, и тут же рассыпается искрами паники.

Разве мог я изменить жене?

Нет!

Точно нет!

Но тогда… что значили её слова?

Её ледяной взгляд. Отстранённость. Эта непроницаемая стена между нами.

Нет, измены точно не было!

Мне не интересны другие женщины, кроме Олеси.

Сердце колотится так, что боль от травмы кажется второстепенной.

Что‑то не сходится.

Что‑то я упускаю.

Телефон на тумбочке подаёт сигнал о звонке.

Скрипнув зубами от боли, тянусь к аппарату. Каждый мускул протестует, но я должен ответить. Кажется будто этот звонок может расставить всё по местам.

— Алло, Максик, — раздаётся в динамике женский голос, сладкий, как сироп, но от этого ещё более тревожный.

— Алло… — отзываюсь, вслушиваясь в интонации, пытаясь уловить хоть намёк на знакомость.

— Максик, любимый, ты как? — продолжает она, и каждое слово бьёт по нервам.

Любимый?

— Любимый? Девушка, вы кто? — голос звучит хрипло, будто я только что выбрался из песчаной бури.

— Ксюша! — в её тоне обида и удивление. — Звоню тебе, чтобы сказать, что добралась до островов уже! Правда, Альберт сказал не звонить, потому что ты жёстко там заболел…

Ксюша… Альберт…

Имена крутятся в голове, как осколки разбитого зеркала. Пытаюсь сложить их в единую картину, но фрагменты не сходятся.

— Альберт? — переспрашиваю, пытаясь схватиться за ниточку и хоть что-то понять.

— Ну да… Сказал, что у тебя с головой проблемы, — её голос звучит беспечно, будто она говорит о погоде, а не о моей жизни.

У меня что, и правда любовница?

И Альберт знает об этом?

Панические мысли пронзает, как остриё. В глазах темнеет.

А Олеся?

Что если она узнала?

Что если авария произошла из‑за этого?

Что если её холодность — не просто случайность, а итог моей… измены?

Воображение рисует картины: Олеся, читающая сообщения, видящая доказательства, разбитая, разъярённая.

Тогда это многое объяснит. Её отстранённость. Её молчание. Её взгляд.

— Максик, — вырывает меня из вихря мыслей голос Ксюши, — а ты можешь мне ещё денюжку кинуть? А то Альберт и твоя сестра мне лимит поставили. Я только платье, купальник купила. Ну ещё и поела, и всё… лимит.

Денежку… лимит…

Что же происходит?

У меня что и правда любовница на содержании?

— Скину… — выдавливаю из себя, чувствуя, как голос тонет в океане противоречий.

В голове настоящий хаос. Образы Олеси, Ксюши, Альберта мешаются, как карты в колоде, которую кто‑то яростно перетасовал.

Пытаюсь ухватиться за нить правды, но она ускользает, оставляя лишь вопросы. Острые, болезненные, безжалостные.

— Спасибо, любимый, — голос Ксюши звучит так сладко, будто она и вправду верит в то, что говорит. В то, что любит, но я чувствую ложь. Всем своим нутром чувствую.

— Ксюша? А ты беременна, да? — спрашиваю, сам не зная, зачем. Будто боюсь услышать ответ, но не могу не спросить.

— Ну да! Ты что, забыл? — в её голосе ни тени сомнения, ни капли неловкости. Как будто это самая обычная вещь — сообщать мужчине о беременности по телефону, словно о покупке нового платья.

Забыл…

Я действительно забыл…

— Давно? — выдавливаю из себя, чувствуя, как пересохло в горле.

— Прилично, любимый. Ну ты денюжку кидай. Я жду. Потом наберу. Я сейчас немного занята, — бросает она будничным тоном, словно мы обсуждаем планы на вечер, а не судьбу нерождённого ребёнка.

И тут же — щелчок.

Тишина.

Она просто положила трубку, оставив меня наедине с хаосом в голове.

Долго кручу телефон в руке, словно он может дать ответы. Экран погас, а я всё смотрю на него, будто жду, что из темноты проступят буквы, объясняющие всё.

Пытаюсь разблокировать, но пароль не подходит. Снова и снова ввожу комбинацию, но телефон упорно молчит.

Почему я сменил пароль?

Зачем?

Вопросы бьются в черепе, как птицы в клетке.

В этот момент дверь ванной открывается. Олеся выходит, слегка заплаканная, но с натянутой улыбкой, как будто пытается убедить не только меня, но и себя, что всё в порядке.

— Лисёнок? — зову её, и голос звучит хрипло, будто я только что пробежал километр по пустыне.

— Да, — отвечает она, останавливаясь. Улыбка держится, но глаза… в них океан невысказанных слов.

Нет, не могу. Больше не могу притворяться, что ничего не случилось.

— Прости меня, — вырывается само собой. Слова падают тяжело, как камни в колодец.

— Всё в порядке, — отвечает она. Слишком быстро. Слишком ровно. И эта ровность режет сильнее крика.

— Я тебе изменил? — выпаливаю, глядя ей прямо в глаза.

Мне нужно знать. Нужно понять, где я потерял себя.

Она вздрагивает. Улыбка сползает, как маска, обнажая боль, которую она так старательно прятала.

— Что? — шепчет, будто не верит своим ушам.

— Мы попали в аварию из‑за моей измены? — продолжаю, хотя каждое слово будто режет меня изнутри.

— Нет, из‑за моей неопытности. Я пойду погуляю. Душно здесь… — её голос дрожит, но она старается говорить спокойно.

Разворачивается, идёт к двери.

— Олесь! — окликаю её у самой двери, и она замирает. Оборачивается ко мне. — Ты знаешь пароль от моего телефона?

— Нет, — отвечает коротко и уходит.

Дверь тихо щёлкает, оставляя меня одного.

Осознание бьет больно.

Я точно ей изменил…

Я бы никогда не сменил пароль просто так. Тем более не сказав жене код. Это не случайность. Это сознательный шаг. Шаг, чтобы спрятать что‑то. Что‑то важное.

Значит, я что‑то от неё скрывал. Измену… Любовницу…

Телефон в руке кажется чужим. Он — как зеркало, в котором отражается незнакомый мне человек. Человек, который мог предать всё, что было дорого.

— Кто я? — спрашиваю себя, но ответа нет.

Только тишина палаты, только биение сердца, только вопросы, которые рвут меня на части.

Неужели я докатился до такого?

До предательства жены?..

Хочется врезать себе и задушить…