Глава 12

Андрей появляется в дверях моей палаты ближе к одиннадцати. И сразу за ним врывается Кудряшка. Моя милая, прекрасная и самая любимая девочка, ради которой я готова на все. При виде, на которую у меня прекращает все болеть, а все переживания уходят на задний план.

Её глаза сияют, а кудряшки подпрыгивают в такт торопливым шагам.

— Мама! — восторженно выкрикивает она и стремглав бросается ко мне, раскинув руки для объятий. Но уже в паре шагов от кровати вдруг замирает, словно натолкнувшись на невидимую преграду. Её взгляд цепляется за медицинский воротник на моей шее, и в голосе звучит неподдельное изумление: — Ой, мамочка, а почему у тебя эта штука?

Я открываю рот, чтобы объяснить, но слова застревают где‑то в горле.

— Ты что, раны себе вылизывала? — выдаёт она совершенно неожиданно.

— Чего? — даже теряюсь на мгновение.

— Ну, бабушка, когда котёнку делала операцию, ему примерно такую же штуку надели. Чтобы не вылизывал ранку! — поясняет, и я выдыхаю.

Мягко улыбнувшись, тяну к ней руку.

— Нет, малыш, это совсем другое, — поясняю аккуратно. — Это для шеи — чтобы снять с неё нагрузку. А у котёнка действительно было нужно, чтобы не вылизывал и не сделал себе плохо.

— А долго носить? — в её голосе слышится искренняя тревога.

— Как врач скажет, — отвечаю, стараясь говорить как можно спокойнее, чтобы не напугать дочь.

— Папа сказал, что ты заболела и тут немного полежишь, — продолжает она, кивнув в сторону Андрея.

— Есть такое, — киваю я, нежно проводя рукой по её пушистым кудряшкам.

— А мы тебе цветочки с папой купили! — вдруг радостно восклицает она, указывая на букет в руках Андрея. — Я сама выбирала, а папа заплатил! Так что это от нас двоих!

Её лицо светится гордостью, и я чувствую, как к глазам подступают слёзы.

Что было бы, если в свое время, меня не вытащили из того ада… Что было, если бы Ляйсан меня не остановила.

— Спасибо, — шепчу я, сжимая в руках букет, который мне передает муж.

— Я ещё тебе еды домашней привез, — вступает в разговор Андрей, ставя на тумбочку пакет с контейнерочками. — Точнее, мама моя помогла. Приехала, привезла. Сказала, что от ее супа тебе станет легче.

— Бабушкин суп волшебный! — тут же подхватывает Кудряшка. — Он даже простуду лечит!

— Спасибо! — повторяю я, глядя на них обоих с безграничной благодарностью. Позволяю им немного позаботится обо мне, а затем понимая, что время идет, обращаюсь к дочери: — Кудряшка, а ты можешь погулять за дверью? Я с папой должна поговорить.

— Секретики ваши? — прищуривается она с лукавой улыбкой.

— Есть такое, — соглашаюсь я.

— Ну ладно, — вздыхает она с наигранной покорностью. — Папа, а можно твой телефон? Я поиграю или бабушке позвоню. Скажу ей, что хочу на ужин. Ты меня отвезёшь к бабушке и дедушке?

— Отвезу, если захочешь, — улыбается Андрей, достав смартфон из кармана.

— Хочу! — восклицает она и, схватив телефон, с весёлым топотом покидает палату, оставляя нас наедине с ужем.

Тишина, наступившая после её ухода, кажется особенно густой и насыщенной, с учетом того, что я собираюсь сказать.

— Что‑то случилось? Врач что‑то сказал? — голос Андрея звучит встревоженно.

Его глаза впиваются в моё лицо, словно пытаются прочесть в них ответ.

— Нет, — медленно качаю головой, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Присядь, пожалуйста, — шепчу, протягивая к нему руку.

Он нерешительно опускается на край кровати. Напряжённый, словно струна.

Беру его ладонь в свою.

— Андрей, в общем… я решила согласиться, — слова вырываются тихо, почти беззвучно.

— Согласиться с чем? — он хмурится, пальцы непроизвольно сжимаются в моей руке.

— С предложением Альберта. Я сыграю роль жены Максима. Притворюсь его женой, пока он не вспомнит всё, — выпаливаю на одном дыхании, боясь дать себе передумать.

— Олеся… — голос мужа ломается, а в глазах мелькает что‑то такое, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Я не могу поступить иначе! — восклицаю, чувствуя, как внутри всё дрожит.

Вижу, как меняется его лицо: взгляд темнеет, губы сжимаются в тонкую линию.

— Я нужна ему сейчас. Чтобы поддержать… чтобы помочь ему вернуться к жизни. Понимаешь?

— Понял, — произносит Андрей глухо, словно каждое слово даётся с трудом.

— Я не уйду к нему, Андрей! Я с тобой… — торопливо добавляю, пытаясь поймать его взгляд.

Он аккуратно высвобождает свою руку. Движения медленные, будто каждое требует невероятных усилий.

— Хорошо. Пусть будет по‑твоему. В конце концов, это твоё решение. Я принимаю его, — говорит ровно, но в этой ровности слышится такая боль, что у меня щемит сердце.

Он аккуратно поднимается на ноги.

— Андрей? — зову его, пытаясь ухватиться за последнюю ниточку.

— Ты не против, если мы с Ильяной уедем на два-три дня? В Сочи? — игнорирует разговор. — На пару дней? У меня по рабочим делам туда нужно. Хочу дочь взять с собой. Тебе сейчас явно не до нее будет, — произносит он, глядя куда‑то в сторону.

— Ты будешь работать… — шепчу растерянно.

— Возьму кого‑то из гномов или… маму, — равнодушно озвучивает решение. — Она присмотрит. Может, съездим куда‑то, — он говорит быстро, словно боится, что если остановится, то не сможет продолжить.

— Ладно, — киваю, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Тебе ещё что‑то нужно привести? — спрашивает будничным тоном, но я вижу, как дрожат его пальцы.

— Нет, спасибо… Ты как? — пытаюсь заглянуть в его лицо, но он отворачивается.

— Немного приду в себя и наберу тебя, — отвечает, направившись к выхожу.

— Андрей, я не уйду… — пытаюсь удержать его, но слова застревают в горле.

Он наклоняется ко мне и мягко, почти невесомо целует в лоб. Этот поцелуй — как прощальная печать.

— Единственное, чего я хочу, — чтобы ты была счастлива. А со мной или нет — решит судьба, — шепчет он, и в его голосе столько нежности и боли, что мне хочется закричать.

— Вчера ты говорил, что примешь моё решение, — всхлипываю, цепляясь за его рукав.

— И я его принимаю. Я буду ждать тебя дома. Дверь нашего дома для тебя всегда открыта, — произносит твёрдо, но глаза его говорят совсем о другом.

Андрей уходит, оставляя меня в палате одну.

Тишина оглушает. Сердце стучит, как безумное, отдаваясь пульсацией в висках.

Хочется крушить всё вокруг и плакать. Плакать от осознания, что я причинила боль тому, кто поддерживал меня всегда, кто ни разу не обидел, кто любил меня такой, какая я есть.

Больно.

Так больно, что кажется, будто внутри всё разрывается на части. Чувствую себя грязной, предательницей, хотя знаю — это решение было неизбежным.

Поднимаюсь с кровати, дрожащими руками хватаюсь за ручку двери. Хочу выбежать, догнать его, сказать, что передумала…

Но успеваю лишь увидеть их спины. Андрея и Ильяны, уходящих к выходу, крепко держащихся за руки.

Ладно.

Ильяне и правда будет лучше с Андреем. Он позаботится о нашей девочке. Будет любить её так, как никто другой. Он — её надёжный тыл, её крепость.

Альберт появляется в моей палате уже через час. К этому времени я кое‑как собрала самые необходимые вещи.

Руки дрожат, мысли путаются, но я заставляю себя действовать.

Взяв сумки, Альберт направляется в палату Максима, а я следую за ним, словно тень.

Перед самой дверью он останавливается и поворачивается ко мне.

— Ты точно уверена? — в его голосе звучит не просто вопрос, а последняя попытка остановить меня.

— Не очень, но… — шепчу, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в кожу.

— Олесь, пути назад не будет, — предупреждает он серьёзно, пристально глядя мне в глаза.

— Знаю… — выдыхаю, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

— Мы можем вернуться? — его голос звучит почти умоляюще.

— Пойдём… Сейчас я ему нужнее, — отвечаю, делая первый шаг в неизвестность. — В конце концов, может наконец поставлю точку во всем этом…

Толкаю дверь палаты. Внутри всё сжимается от ощущения того, что я предаю мужа, но я выпрямляю спину, сглатываю ком в горле и делаю шаг вперёд.

Максим лежит на кровати. Бледный, но с озорной, радостной победой искринкой в глазах.

Увидев меня, он оживляется. Слегка приподнимается на кровати.

— Лисёнок? — зовет меня и от этого прозвища, тёплого, домашнего, запретного, по спине пробегает дрожь.

Сжав пальцы в кулаки, прячу волнение за деловитой интонацией.

— Да, я с тобой теперь лежу, — отвечаю ему, вздохнув и оглядевшись по сторонам. — Сейчас кровать привезут дополнительную.

Он морщится, будто я сказала что‑то нелепое.

— Зачем дополнительная? — с легким возмущением бросает. — Со мной ложись! Кровать‑то огромная!

Качаю головой, стараясь не смотреть ему в глаза. Если загляну — пропаду. Знаю это наверняка.

— Нет, — решительно подаю голос. — Мне нужна своя кровать. Мы оба больны, и сейчас важнее комфорт каждого, чем прихоти.

Молчание. Всего секунда, но даже она звучит напряженно. Словно затишье перед бурей.

— Как скажешь, — неожидано отзывается он, и в его голосе сквозит лёгкая досада.

Указываю Альберту, куда положить мои вещи: сумку, халат, пачку книг, которые, скорее всего, не открою. Все то, что утром мне принес Андрей.

Сама же медленно подхожу к кровати Максима. Остаюсь стоять в шаге от неё, будто между нами невидимая черта, которую нельзя переступать.

Этот шаг может стать изменой. Не физической — душевной. Изменой мужу, клятвам, себе.

Держу дистанцию.

— Как себя чувствуешь? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Всё хорошо! Нормально! Завтра буду совсем огурцом, — бодро отвечает он, но я вижу, как он морщится, когда пытается повернуться. — А ты? — И тут же рукой — той, что без капельницы, — хлопает по краю кровати, приглашая сесть.

Невольно смотрю на это место.

Всего полшага и я окажусь рядом. Так близко, что смогу почувствовать его тепло, уловить запах кожи, услышать биение сердца.

— Огурцом ты завтра не станешь, — говорю резко, почти грубо, чтобы отогнать наваждение.

— Ну а что здесь лежать? Лучше дома… — вздыхает он, откидываясь на подушку. — Ты же знаешь, я не люблю эти больнички.

— Я буду здесь лежать столько, сколько скажет доктор, — отвечаю твёрдо.

Он смотрит на меня долго, внимательно, будто пытается прочесть мысли. Потом улыбается. Чуть криво, но по‑прежнему обезоруживающе.

— Ты конечно оставайся! — вспоминает, взглянув на мой воротник. — Тебе нужно прийти в себя… а я? Что со мной станет?

Я не отвечаю. Вместо этого оборачиваюсь к Альберту, чтобы не смотреть на Максима, чтобы не поддаваться этому странному, пугающему притяжению.

— Всё в порядке? — спрашиваю его.

— Ага, — отзывается Альберт, проверяя сумку. — Скоро привезут кровать, и я поеду. Меня жена дома ждёт… Нужно еще по пути купить подгуз… — он замирает, взглянув на Максима испугано.

— Тьфу, а не жена! — резко бросает Максим, с досадой ударяя ладонью по краю кровати. — Хоть бы раз пришла эта твоя жена! Сестра ещё называется! Попади она в больницу — я бы дежурил у её двери, а она…

Я невольно сжимаю пальцами край халата. Альберт рядом едва заметно переминается с ноги на ногу, избегая смотреть на Максима.

Мы оба знаем, что сказать правду сейчас — всё равно что ударить его ещё раз, только уже без наркоза.

— Максим, — начинаю я, прокашлившись, чтобы голос не дрогнул. Слова будто застревают в горле, тяжёлые, как свинец. — Маша не может прийти.

Он резко поворачивает голову, брови сходятся к переносице:

— Почему это?

Я молчу. Альберт делает вид, что поправляет сумку на плече.

— Заболела, что ли? — в голосе Максима нарастает тревога.

Мы с Лапиным продолжаем молчать.

Тишина становится осязаемой. Густой, давящей, наполненной невысказанным.

— Что‑то серьёзное? — Максим напрягается, садится ровнее, несмотря на капельницу. — Что с ней? Может, нужны врачи лучше? Лекарства или…

Я делаю глубокий вдох, собираясь с силами. Нужно аккуратно подвести его к правде. Но так, чтобы не обрушить мир в одно мгновение.

— Что ты последнее помнишь? Про Машу? — спрашиваю как можно мягче, стараясь не выдать волнения.

Он замирает, взгляд становится рассеянным, будто он погружается в мутные воды памяти.

— Ох… — выдыхает наконец, проводя рукой по лицу. — Она ребёнка завести хотела… По клиникам ходила. С ума слегка сходить начала… — в его голосе проскальзывает тёплая, ностальгическая нотка. — Забеременела! — радостно восклицает, и на секунду его лицо озаряется такой искренней радостью, что у меня перехватывает дыхание. — Она не может прийти, потому что ребёнок у вас, да, Альберт? Ну так пусть берёт с собой!

Альберт бледнеет, делает шаг назад. Я же чувствую, как внутри меня всё сжимается в ледяной комок.

— С детьми в это отделение не пускают, — бросаю резко, отворачиваясь к окну.

Стекло холодное, запотевшее от дыхания. Смотрю на серый двор больницы, на редкие огни вдалеке. Лишь бы не видеть его лица.

— Лисенок?

— Ты ел? — перебираю его. — Я голодна! Будешь? Я схожу…

— Я с тобой… — тут же подхватывает Альберт и выскальзывает из палаты сразу за мной.

В коридоре тишина оглушает. Мы останавливаемся у окна, за которым моросит дождь, размывая очертания деревьев.

— Я не смогла… — шепчу, прижимая ладони к стеклу. Холод пробирает до костей. — Не смогла сказать.

— Я тоже… — голос Альберта звучит глухо. Он опирается на стену, закрывает глаза. — Как ему это объяснить? После всего…

— Сложно… — заканчиваю.

Альберт кивает, но в его взгляде такая же пустота, как и у меня внутри.

Это сложнее, чем кажется…