Эпилог

Пять лет спустя

— Одна… — шепчу я обреченно. Взгляд прикован к бело‑розовому пластиковому прямоугольнику в моих руках.

Опять одна полоска…

Опускаю тест на край раковины так осторожно, будто он — хрупкая бабочка, готовая рассыпаться от малейшего прикосновения. Пальцы немеют, а в груди разрастается тупая, щемящая боль.

Снова.

Опять не вышло.

Опять я не беременна.

В голове вихрем проносятся слова врачей. Сухие, бесстрастные, как рентгеновские снимки. Они говорили мне, что после выкидыша мои шансы невелики… Только ЭКО. Максиму, что травма головы… Длительное лечение… Шанс один на миллион.

Одно решение: ЭКО. ЭКО, на которое мы согласились.

Два года надежд, анализов, уколов, бесконечных лечении, и всё равно этот маленький прибор в очередной раз говорит «нет».

— Лисёнок, ну что там? — раздаётся за спиной мягкий, тревожный голос Максима.

Он заходит так тихо, будто боится спугнуть даже воздух вокруг меня. Видит меня сидящей на краю ванны, сгорбившейся, и всё понимает без слов.

— Не вышло… — выдыхаю я, и эти два слова звучат как приговор.

— Всего немного прошло с ЭКО, — он опускается рядом, берёт мою ледяную ладонь в свои тёплые руки. — Врач же предупреждал, что тест может так быстро не показать. Лучше не делать их каждое утро.

Но я не слушаю. Внутри бурлит вихрь чувств из вины, отчаяния и горечи.

— Я хочу ребёнка, Максим. Я всё ещё не могу себе простить тот выкидыш. Наш с Андреем малыш погиб из‑за меня…

Голос срывается, и я зажимаю рот ладонью, чтобы не разрыдаться.

Максим глубоко вздыхает. В его глазах отражается моя собственная. Он знает. Он прошёл через то же самое. Даже похуже…

— Олеся, значит, так было суждено, — говорит он тихо, но твёрдо. — Мы живы. Мы вместе. Это главное.

Их с Ксюшей малыш тоже погиб. Во время родов. Ксюша совсем не заботилась о беременности. Скакала, пила и совсем не соблюдала рекомендации врачей. На восьмом месяце беременнности случились преждевременные роды. Они длились больше двадцати часов. Мы даже успели прилететь туда.

Мальчик прожил минуту. Потом — тишина. Сердце перестало биться.

Врачи боролись. Мы молились. Но не вышло.

Максим тогда едва не сломался. Я видела, как он угасал. Но время действительно лечит. Медленно, болезненно, но лечит.

— До сих пор неловко смотреть Андрею в глаза, — признаюсь я, уткнувшись в плечо мужа. — Пять лет прошло, а я чувствую вину, что не уберегла его малыша.

— Любимая, Андрей счастлив сейчас в браке, — Максим мягко берёт моё лицо в ладони, заставляет посмотреть на него. — У него прекрасная жена, очаровательные детишки. Он счастлив! И мы счастливы! Разве нет?

Свою жену Андрей встретил уже через полтора года после нашего развода. Его супруга юная, яркая, с характером, от которого он без ума. Она — его Белоснежка. Он смотрит на неё так, как никогда не смотрел на меня. С обожанием, с восторгом, с той любовью, которая наполняет тебя целиком.

А Максим смотрит на меня так же…

Думаю, мы с Андреем наконец получили свое счастье, оставшись при этом друзьями. Ведь для Ильяны он так и остался ее папой.

Мы рассказали ей правду об отцах, но дочь сказала, что от папы Андрея никогда не откажется и он для нее всегда будет любимым человечком. Мы не стали ее переубеждать. Это ее жизнь и ее решение. К тому же Андрей и Рита, его новая жена, с радостью и любовью принимают Кудряшку в своей семье. Их дети считают ее их старшей сестренкой.

— Счастливы, — отвечаю я, прильнув к нему. — Просто мне грустно из‑за того, что я больше не могу тебе родить.

— У нас уже есть дочь. Этого больше, чем достаточно, — он обнимает меня крепко, словно пытаясь защитить от всех бед мира.

— Достаточно, — хмыкаю я, но в голосе горечь. — Но я вижу, как ты смотришь на всех, кто нас окружает. На то, что у них несколько малышей, а мы…

— А что может изменить твоя грусть, Лисёнок? — он целует меня в макушку. — Только хуже делаешь. Твои переживания могут спровоцировать выкидыш, когда ты забеременеешь. Расслабься… Просто позволь всему прийти в своё время.

Прав… Врачи тоже говорят меньше нервничать.

Вздыхаю и бросаю последний, расстроенный взгляд на тест, и вдруг замираю.

Что это?

Приближаю прибор к глазам. Всматриваюсь. Там, на границе реальности и надежды, проступает… вторая полоска. Слабая, едва заметная, но она есть.

— Беременна! — выкрикиваю я, и слёзы хлынули по щекам, но теперь от счастья.

Всматриваюсь снова. Гипнотизирую его взглядом, пока вторая полоска не становится чёткой, яркой, неоспоримой.

Обнимаю Максима, смеюсь, плачу, не верю своему счастью.

Понимаю, что беременность поздняя, опасная. Но я буду беречь малыша как зеницу ока. Буду следить за каждым ударом сердца, за каждым движением. Буду молиться, чтобы всё прошло хорошо.

И всё прошло хорошо.

В назначенный срок у нас с мужем рождается ещё одна малышка. Светловолосая, кудрявая, с глазами‑звёздочками, которые смотрят на мир с таким удивлением и радостью, что сердце замирает.

Мы называем её Ангелиной.

Наш маленький ангелочек. Или, как говорит старшая сестрёнка, — Одуванчик. Все из-за того, что светлые непослушные короткие кудряшки на ее голове и правда делают ее похожей на одуванчик.

С появлением второй малышки наша жизнь с мужем полностью меняется. Если раньше он казался мне строгим, железным человеком, то теперь Максим — любящий, заботливый папа, который ловит каждый первый шажочек младшей дочери. Он учится заново видеть мир через её глаза, радоваться мелочам, смеяться громче, любить сильнее.

Отчасти я понимаю, почему он так поглощён Ангелиной. Первые шаги Ильяны он не видел и теперь он хочет наверстать всё с младшей.

Ильяну он тоже любит. Заботится, но все же Кудряшка больше привязана к Андрею и Лапиным. Хотя… с Ангелиной у Максима особенная связь.

Может, потому что она безумно похожа на Машу, его сестру? И чем старше дочь становится, тем сильнее это сходство.

Но главное — не причины. Главное — что дочь любима.

Любима так, как она и должна быть любима.

Как и все мы.

Как и я…