Глава 8

С трудом разлепляю глаза. В висках — пульсирующая, острая боль, пронзающая всё тело. В голову словно бы гвозди забили. Шея не двигается. Даже маленькое движение отдаётся жгучей волной, заставляющей скулить и стискивать зубы.

— Тихо‑тихо! — просит чей‑то знакомый голос, но отдалённый. Словно бы принадлежащий человеку, стоящему вдалеке.

Чьи‑то тёплые, нежные руки касаются моего лба. Маленькие. Женские.

Девушка убирает прядь волос с моего лба.

— Где я? — хриплю, с трудом фокусируя взгляд на белом потолке.

Пытаюсь повернуть голову, чтобы взглянуть на девушку, стоящую рядом, но стоит лишь на пару градусов повернуть — и с губ срывается болезненный всхлип. Тело словно бы парализовало.

В голове всплывают последние воспоминания: вождение, инструктор уходит, Максим, ссора, авария. Я ударяюсь головой о панель, а Максим… Боже! Он был не пристёгнут! Он полетел… Божечки…

— Олеся, лежи! — голос девушки становится чётче, пробивается сквозь пелену ужаса и боли.

— Эстель? — узнаю девушку. Вглядываюсь в её обеспокоенное лицо, которое теперь нависает надо мной. — Это ты?

— Я! Я! — подтверждает она. — Ты в порядке?

— Голова болит, — выдавливаю, чувствуя, как слова царапают пересохшее горло.

В глазах периодически темнеет, словно в моей голове перебои с электростанцией.

— У тебя лёгкое сотрясение и что‑то там в шее, — торопливо объясняет она, описывая то, что случилось со мной. — Ремень тебя спас… Правда, синяк у тебя на плече мощный от него.

— Синяк? — повторяю. Но я жива — и уже хорошо. И волнует меня сейчас совершенно другое.

— Ага… — кивает она.

— Максим… — имя бывшего срывается с моих губ почти шёпотом. Несмотря на злость по отношению к нему, я безумно волнуюсь. — …Он?

Эстель замолкает. Её пальцы на моём лбу замирают. В глазах — что‑то неуловимое: смесь жалости и… вины? Она медленно опускает взгляд, и этого молчания хватает, чтобы внутри всё оборвалось.

— Он хорошенько в стекло въехал. Разбил его, — голос Эстель дрожит и я понимаю, что за ее слова кроется что-то больше, чем просто “въехал”.

— Но он же в порядке? — повторяю, тяжело сглотнув. — Жив?

Только бы он был жив!

Только бы…

— Мама с ним. Только одному разрешили зайти, — отвечает она, найдя мою руку и сжав. — Я к тебе пришла, чтобы не была одна, пока Андрей едет.

— Эстель, он же будет жить?.. — мой голос звучит тонко. Почти еле слышно.

Страшно.

Страшно так, что хочется заснуть и не просыпаться.

— Да, — девушка отводит взгляд, продолжая что-то скрывать. — Но… тебя домой отпустят, а его, скорее всего, нет.

— Все настолько плохо? — спрашиваю, а внутри все уже разрушается. Рассыпается на мелкие осколки, которые режут меня и делают еще больнее.

Так и знала, что не стоило идти на права учится.

Не успела даже права получить, а уже человека покалечила.

— Он еще не пришел в себя и… он в реанимации, — тяжело и нехотя признается Эстель. В ее глазах смесь радости и страха, от которых мне становится еще хуже.

Реанимация… Божечки…

— Я…

— Все будет хорошо! — торопливо добавляет Эстель, рукой касаясь моей щеки и вытерев слезы, которые я даже не почувствовала. — В любом случае никаких обвинении мы не предьявим! Инструктор рассказал как все было… Альберт ремонт машины уже оплатил. Так что не переживай! Все живы! Но… но пока твои занятия отменяются.

— Божечки! Помоги подняться! — пытаюсь приподняться, чтобы сесть, но тело меня не случается.

— Нельзя! — Эстель прижимает меня к подушке.

Вроде мелкая, а сил так много.

Или это я так ослабела?

— Я хочу поговорить с Ольгой! — восклицаю. — Я не хотела! Он сел ко мне в машину и… Я должна!

— Тише! Тише!

— Эстель… — мое горло сжимается от страха и истерики.

— Не вставай!

— Я должна! — трудом приподнимаюсь, цепляясь за край кровати.

Каждое движение отдаётся в голове новой волной боли, но я не обращаю внимания. Всё, что имеет значение сейчас — узнать, как он. Увидеть его. Убедиться, что он дышит.

Эстель смотрит на меня долго, будто взвешивая что‑то в уме. Потом кивает, сдаваясь:

— Хорошо. Но только в инвалидном кресле. Я довезу тебя, но дальше… И воротник не снимай! — указывает на фиксатор на моей шее.

Она подкатывает кресло к кровати и помогает мне перебраться.

Каждое движение как испытание. Тело не слушается, голова кружится, перед глазами мелькают тёмные пятна. Но я стискиваю зубы, цепляюсь за подлокотники, заставляя себя не упасть.

Эстель катит меня по клинике. Колёса тихо шуршат по линолеуму, мимо проплывают белые стены, двери с табличками, силуэты медперсонала. Всё кажется чужим, нереальным. Не вижу ничего… кроме таблички “Реанимация”

А если он не выживет? А если…

Нет, все будет хорошо!

Это же Максим! Он и не такие передряги переживал!

Все будет хорошо!

Но почему я тогда так переживаю?

Оставив меня в коридоре по моей же просьбе, Лапина присоединяется к семье, чтобы узнать новости и сообщить их мне.

Мысленно молюсь о том, чтобы всё обошлось. Чтобы я не оказалась виновной в чьей‑то смерти и инвалидности. А особенно… в случае с Максом. И так за него переживаю.

— Ну что там? — вскакиваю со скамейки, как только Эстель выходит из палаты. Бросаюсь к ней, чувствуя волнение и переживания.

— Всё плохо… — мрачно тянет сестра человека, которого я чуть не убила. — Он хорошенько ударился головой.

— Но… Но всё будет ведь хорошо? Он не умрёт? — взволнованно уточняю.

— Тьфу на тебя! Не умрёт, конечно же! — восклицает она. — Но… у него сотрясение…

Замолкаю. Боюсь спросить лишнего — того, из‑за чего Эстель решит, что я излишне переживаю за того, кого не стоит. У меня есть муж. Я его люблю. Мне нельзя так переживать… за бывшего.

— Вы будете писать заявление? — спрашиваю её, чтобы отвлечься. Знаю, что Эстель так со мной не поступит, но её родители могут. — Он сам подсел ко мне, Эстель! Его не должно было там быть! Он инструктора выгнал из машины и сам сел! Мы ругаться стали, и… Я же не умею водить! Не справилась с управлением и…

— Я поговорю с родителями, — сразу же понимает мой страх. — Мы не будем выдвигать обвинения! Не переживай! Ты сама как?

— Нормально! — доброжелательно отзываюсь. — С моей стороны подушка безопасности сработала… Шею только немного… — указываю на свой воротник. — Всё хорошо! С ним точно всёбудет хорошо?

— Да! Всё будет хорошо, — по слогам произносит она. — Не переживай!

Дверь палаты Максима вновь открывается. Мрачный, словно туча, оттуда выходит муж Эстель — Альберт. Закрывает дверь и бросает мрачный взгляд на меня.

— Я не хотела… — оправдываюсь, виновато глядя на него.

— У него амнезия, — объявляет Лапин, поджав губы.

— Что?..

— Амнезия, — повторяет Альберт. — Он не помнит аварию. И несколько лет до неё…

Значит, он не помнит о нашей дочери… Значит, не заберёт её.

Ура!

Хоть в чём‑то мне повезло!

— Я… я пойду… — восклицаю, обернувшись к выходу.

— Олеся, он не помнит, что вы расстались, — звучит мне в спину. — Он зовёт тебя… Ты… не моглабы подыграть? Врач говорит, что это быстрее поможет ему всё вспомнить.

— Нет, — качаю головой. Поворачиваюсь к нему, чтобы в лицо сказать всё, что думаю. — Я,конечно, виновата в аварии, но я не собираюсь играть в эти игры! Ни за что! У меня настоящий,любимый муж дома… И дочь… Я… Я не хочу… Деньги Андрей тебе вернёт! Лечение Максима — тоже. — Разворачиваюсь и иду к выходу из больницы. Сбегаю позорно.

— Олесь, он не помнит, что Маша умерла… — бросает он мне в спину словами, и я замираю.

Маша — единственная кровная сестра Максима. После смерти родителей она — всё, что у негоосталось. Но несколько лет назад Маша умерла, и это стало концом для всех: для него, для меня,для наших отношений.

И я помню, что было с Максимом, когда она умерла…

Второй раз он этого не переживёт…

Я второй раз не переживу, глядя, как сильный мужчина рассыпается…

— Мне плевать на него! — бросаю, направляясь обратно к себе на этаж, в свою палату.

У меня другая семья.

У меня муж и дочь!

Я взрослая женщина!

Я не буду играть в игры!

Не буду притворяться!

Не буду его жалеть!

Он же меня не пожалел тогда, когда обвинил в смерти Маши…