Глава 9

Сдерживая волнение и все переживания, бреду обратно в свою палату. По пути встречаю врача, который оставляет меня в больнице ещё на несколько дней. Эта новость совсем не радует. Наоборот, хочу быстрее домой. Дома и стены лечат, и семья рядом.

И… и подальше от Максима, а тем более — от планов Альберта.

Когда я возвращаюсь в палату, Андрей уже там. Разбирает принесённые пакеты.

Подхожу к мужу и забираюсь в его объятия — без объяснений и стеснений.

В этой жизни лучше мужа меня никто не понимает. И, думаю, для него не секрет и даже не неожиданность то, что я сейчас переживаю.

— Ты была у него? — спрашивает тихо, но без упрёка и ревности.

— Да, — выдыхаю и поднимаю на него взгляд. Делать это в воротнике довольно сложно. — Переживала. Это же я была за рулём, Андрей! Я во всём виновата!

— На кой чёрт он вообще сел? — восклицает супруг недовольно.

— Поговорить хотел… — растерянно тяну, и эмоции выливаются наружу. Со слезами на глазах продолжаю: — Я виновата, Андрей! Вообще не надо было двигаться! Я…

— Тише‑тише! Всё решим! — аккуратно гладит меня по плечу и предплечью, не выпуская из своих объятий. — Он жив! Твоей вины нет! Только инструктора, который позволил сесть, и твоего бывшего, который сел в машину с неопытным водителем.

Слова Андрея успокаивают. В них есть логика. В них — моё утешение.

И всё же я виновата. Виновата в том, что не стояла на месте, а поехала, хоть сама того и не осознавала.

— Он память потерял, — шепчу Андрею. — Последние несколько лет не помнит, как я поняла.

— Правда? — хмыкает. — Ужасно… Не хотел бы я такого испытать.

— Ага… — соглашаюсь с мужем. Тяжело вздыхаю, озвучивая самое ужасное во всём этом: — Он не помнит даже смерть сестры…

— Придётся вновь переживать это? — догадывается он без подсказки. Мы особо никогда не говорили с мужем об этом периоде — о том, как страдал мой бывший муж, потеряв Машу. Но, кажется, он и без этих историй всё понимает.

— Ага… — киваю. — Знаешь, мне так жаль его. Я помню, как он через это проходил в прошлый раз, и… даже несмотря на всю мою злость к нему, по‑человечески мне его жаль. Очень жаль! Он не перенесёт это во второй раз… И мне так хочется ему помочь. Извини, если мои слова задевают тебя.

— Всё нормально, Олеся. Я понимаю тебя. На твоём месте я бы испытывал те же чувства и желание помочь, — качает он головой, продолжая гладить меня. — Это нормально. Ты человек. И не все твои желания могут быть нормальными…

— Альберт хочет, чтобы я подыграла, — произношу тихо. — Чтобы… то есть, Максим помнит, что мы с ним вместе ещё. И Альберт…

— Нет! Ни за что! — резко высказывает. — Я против!

— Я отказала, — успокаиваю его. — Единственное, в чём я могу помочь им — это попытаться с ним поговорить. Попробовать сказать о смерти Маши мягко… Но притворяться его невестой?..

— Олесь, пусть это сделают его родители, — всё ещё недовольно тянет супруг. — И это совсем не ревность с моей стороны, а совет. Так будет лучше для него… Когда он всё вспомнит…

— Может, ты и прав, — соглашаюсь с ним, потому что спорить с мужем сил нет.

Да и всё же правда в его словах есть.

Вдруг, вспомнив всё, Максим решит, что я решила ему сказать о Маше сама, потому что всё ещё питаю к нему чувства и хочу вернуться.

Нет, пусть лучше это делают бывшие свёкры.

— Удобная штука? — с ухмылкой указывает Андрей на воротник, который не даёт мне даже на миллиметр поменять положение головы.

— Нет, — скулю, превращаясь в маленького нытика рядом с заботливым мужем. — Но надо носить! Нельзя снимать и жаловаться… Ой, а где кудряшка?

— Я скинул её на Ляйсан, — виновато признаётся он. — Когда узнал о тебе. Хотел на родителей, но те уже едут сюда… И… твоя подруга любезно взяла на себя заботу о нашей дочери.

— Ладно, — вздыхаю, успокаиваясь. Ляйсан я доверяю. Она для Кудряшки как вторая мама. — Меня ещё на два дня оставят здесь. Потом отпустят, скорее всего. Я напишу тебе список того, что мне нужно привезти? Привезёшь?

— Конечно. Я пока купил тебе еды, — указывает на пакеты, которые разбирал, когда я вошла. — Не знал, что можно, поэтому там йогурты, бананы и всё помягче. На случай, если жевать толком нельзя.

— Спасибо! — благодарю, потянувшись его поцеловать, но воротник мешает. Поэтому просто чмокаю воздух.

— Ты вообще как? — спрашивает, взглянув на мои мучения.

— Ужасно всё болит, — вздыхаю. — Голова больше всего. Но вроде нормально. Пройдёт.

— Тогда ложись, — указывает на кровать. — Я помою бананы, поговорю с врачом. Узнаю, может, ещё что‑то нужно. Там массажи и прочее.

— Ты Иле не говорил, что случилось? — уточняю, пока иду к кровати, позволяя мужу полностью взять на себя заботу обо мне.

— Не стал пугать, — отзывается. — Но предупредил, что ты в больнице и сегодня она переночует у Айдарова. А завтра я её заберу после школы — может, к тебе заедем.

— Андрей? — зову его.

— Да?

— Спасибо!

— Не за что! Я ведь твой муж, — пожимает плечами.

— А если бы я согласилась? — неловко бросаю, потому что безумно интересна его реакция. — Если бы приняла просьбу Альберта? Притворилась бы женой?

— Не скажу, что я был бы счастлив, но это твой выбор. Да и не думаю, что ты согласилась бы стать его женой полноценно. В твоей верности я не сомневаюсь. Одно дело — играть роль, а другое — быть ею… Если бы ты согласилась на эту роль, я был бы недоволен, но поддержал тебя. Но если бы ты стала ею… здесь уже другой разговор.

— Ладно, — сдаюсь.

Тяжело вздохнув, остаюсь лежать в палате, проводив Андрея взглядом до самой двери.

И всё же Андрей — хороший муж. Понимающий. Не осуждающий. Заботливый, в конце концов. Вспоминаю, как он аккуратно поправлял подушку у меня за спиной, как на мгновение задержал ладонь на моём плече. Жалел. Пытался поддержать.

Он не задавал лишних вопросов, не давил. Просто был рядом.

Он понимает, что со мной происходит и не осуждает.

А Максим… Максим другой. Он — как шторм, как цунами, как беспощадный ураган. Вспыхнет, накричит, обрушит на тебя весь свой гнев, а потом, остыв, наконец выслушает. Его эмоции — необузданные, резкие, как порывы ветра. Но в них есть своя правда, своё искреннее пламя.

Понимающий холод и уют против жаркого огня, который наполняет тебя эмоциями.

Они как два полюса. Два совершенно разных мира. И к обоим меня тянет. Необъяснимо, мучительно. К надёжности Андрея и к бурной искренности Максима.

Дверь палаты аккуратно приоткрывается. В проёме появляется Эстель. Бледная, с глазами, полными невыплаканных слёз.

Что-то с Максимом?

Он…

Нет, с ним все хорошо!

— Можно? — шепчет она, будто боится нарушить хрупкую тишину.

— Заходи, — чуть приподнимаюсь на кровати, подтягивая одеяло повыше. — Пришла уговаривать?

Она делает несколько шагов внутрь, останавливается у окна.

— Нет, — заговаривает тихо и подойдя ко мне, садится на край кровати. — Я тебя понимаю. Я бы, наверное, также поступила.

Её голос дрожит, но она старается держать себя в руках. Вижу, как сжимаются и разжимаются её пальцы, как она борется с желанием разрыдаться.

— Я просто не могу, — шепчу, опуская взгляд на свои руки. — Не могу притворяться. Не могу играть роль, которой больше нет.

— Я всё прекрасно понимаю, — она касается моей руки. — Поэтому остановила маму, когда она шла к тебе. Сказала, что это твоё решение и мы должны его уважать.

В её глазах — не укор, а искренняя поддержка. И от этого становится ещё тяжелее.

— Спасибо, — выдыхаю, чувствуя, как комок подступает к горлу.

Эстель уводит взгляд к окну и тихо продолжает, высказывая свою боль.

— Я зашла в палату, а он… он меня не помнит, — Эстель стирает выступившие слезы. — Нет, он знает, что я Эстель, но… он не знает, кто я… Не знает, что я его сестренка.

Она замолкает, сглатывает.

Я вижу, как дрожит её подбородок.

— Даже так? — осторожно спрашиваю.

— Да, — восклицает и уже не стесняется плакать. — Попросил выйти, чтобы остался с семьёй. Спрашивал, когда Маша придёт. Мама хотела сказать, но не смогла. Альберт и вовсе бледный в углу, слова промолвить не может… А папа… папа даже заходить не хочет. Впервые вижу папу таким. Он не просто потерянный. Он сломанный какой‑то. Говорит, что не сможет смотреть на Максима, когда он узнает про Машу… — её голос срывается.

Она закрывает лицо руками, плечи начинают вздрагивать.

— Ты прости, что всё это рассказываю, — виновато обращается ко мне, утерев слезы. — Просто… он не помнит меня. Выгнал. Так обидно, хоть и знаю, что не его вина…

Подползаю ближе, обнимаю её за плечи. Она прижимается ко мне, и я чувствую, как её тело содрогается от беззвучных рыданий.

— Держись, — шепчу, гладя её по волосам. — Ты сильная. Ты справишься.

Через несколько минут она отстраняется, вытирает слёзы рукавом халата.

— Я ведь люблю его, Олеся. Он же для меня старший брат. Всегда обо мне заботился все эти годы, а тут… не помнит… Чувствую себя брошенкой какой-то!

— Он тебя вспомнит, — твёрдо говорю я. — Ты же его младшая сестрёнка. Он не сможет тебя забыть!

Эстель пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой, болезненной.

— Как вспомнит — я его тресну! Чтобы больше не забывал меня!

Несмотря на тяжесть момента, я не могу сдержать слабой улыбки.

— Главное, чтобы опять от твоего удара не забыл.

— Не по голове бить буду, — уже чуть веселее отвечает она.

— Эстель? — голос Андрея со стороны двери раздаётся неожиданно, заставляя нас с Эстель вздрогнуть.

Муж стоит с пакетом фруктов в руках. На его лице привычная сдержанная улыбка, но глаза беспокойно бегают между мной и Эстель, словно пытаются разгадать невысказанные мысли.

— Ты пришла уговорить Олесю? — спрашивает он, делая несколько шагов вглубь палаты. Его взгляд задерживается на сжатых пальцах Эстель, на моём бледном лице, на смятом одеяле.

Эстель мнётся и опускает глаза. Её пальцы нервно теребят край халата.

— Нет, — отвечает тихо, кивнув в мою сторону. — Просто… переждать время. Можно ведь с вами посидеть немного?

Андрей подходит ближе, ставит фрукты на тумбочку. Достаёт два банана и протягивает по одному нам с Эстель.

— Сиди, — кивает и, прокашлявшись, слегка напряжённо спрашивает: — Какие там прогнозы? Память вернётся?

Его голос звучит ровно, но я замечаю, как побелели костяшки пальцев. Он старается не показывать тревогу, но я‑то знаю — он переживает не меньше моего.

Эстель берёт банан, но не спешит откусить. Вертит его в руках, словно это какой‑то сложный механизм, который нужно сначала изучить.

— Пока непонятно, — наконец отвечает она. — Завтра точнее узнаем. Нужно МРТ сделать, потом психолог, невролог и ещё кто‑то посмотреть должен.

Она делает паузу, сглатывает. Я вижу, как подрагивают её ресницы — она борется с желанием расплакаться. Переживает за брата… И правда его любит.

— Врачи какие‑то нужны? Помощь? — Андрей чуть наклоняется вперёд.

— Нет, — Эстель пытается улыбнуться. — Альберт всё организует. У него связи, он уже договорился со всеми специалистами.

— Ладно. Но если нужно будет что‑то, я готов помочь. Ты знаешь, где меня найти.

— Всё хорошо будет. Не переживай! — Эстель наконец откусывает кусочек банана, словно заставляя себя вернуться к реальности. — Ты лучше за женой ухаживай. Бедняжке несколько дней в этой штуке на шее ходить! Я бы не смогла.

Она бросает на меня взгляд, полный сочувствия.

— Андрей, я за руль больше не сяду! — выпаливаю вдруг. — Точно не в ближайшие месяцы.

Слова звучат резче, чем я хотела, но это правда — та самая, от которой не убежать. Воспоминания о том дне накатывают волной: визг тормозов, удар, тишина…

— Согласна на водителя? — Андрей не спорит, не пытается переубедить. Он просто предлагает вариант — спокойный, взвешенный.

— Хорошо! Пусть будет водитель! Лишь бы не я за руль, — выдыхаю с облегчением.

— А водить я тебя сам начну. Через месяц где‑то. Когда окрепнешь, — решительно заявляет он.

Вздыхаю, но соглашаюсь. Потому что понимаю — он прав. Потому что с Андреем будет проще. Потому что он не станет давить, не станет кричать, если я ошибусь. Он просто будет рядом.

Ненадолго мы остаёмся в палате все втроём. Вместе вновь и вновь обсуждаем аварию.

Но вскоре Эстель всё же уходит, и в палате становится тише. Муж просто обнимает меня, обещая, что всё будет хорошо.

Но тишина длится недолго. В дверь стучат, и в проёме появляется врач — строгий, раздражённый.

— Извините, но приёмные часы окончены, — говорит он, обращаясь к моему мужу. — Пациенту нужен отдых.

Андрей кивает, не спорит. Он знает, что правила есть правила.

— Я за вещами. Сегодня привезу всё необходимое. Завтра утром буду с первым светом, — говорит он, наклоняясь ко мне и легко касаясь губами моего виска.

— Хорошо, — шепчу я. — Будь осторожен.

— Всегда.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна. Смотрю в окно, на угасающий закат. В голове роятся мысли — о Максиме, об Эстель, о Кудряшке, об Андрее, о будущем.

Но сейчас главное — это дышать. Вдыхать и выдыхать. И верить, что завтра будет лучше.