Часть 4. Суаре

25

Уходи. Попробуй не обернуться.

Поломанные. “Та сторона”

Мишка прибыл ровно за час до сбора гостей. Как раз к тому моменту, когда Леська готова была поклясться себе, что больше никогда не заговорит с ним. Ведь она рекомендовала его! И что в ответ?! Он не только опоздал к приезду поставщика и заставил её изрядно поволноваться, но и бросил один на один с сервировкой.

Благо у неё осталось достаточно времени, чтобы сделать всё в спокойной обстановке. Если бы ещё сердце не превратилось в качели и не взмывало к небу всякий раз, когда Фёдор показывался за приоткрытой дверью, вызывая слабость во всём теле, процесс двигался бы гораздо быстрее.

Она дала себе зарок держаться от него как можно дальше. Но как, скажите, это сделать, если тело вытягивалось в струночку только от мысли, что он где-то здесь, неподалёку? Если она слышала его приглушённый голос в соседней комнате, она непроизвольно хотела разобрать, о чём речь? Если поворачивала голову на каждое движение неподалёку, в надежде, что он войдёт?

Доведённая до высшей точки кипения, она накинулась на незадачливого “партнёра”, стоило ему появиться в дверях.

— Я понял, понял! Ты просто-напросто обойтись без меня не можешь! — Михаил торопливо завязывал фартук, а сам тем временем отмечал опытным взглядом расположение необходимых в работе предметов: чистых полотенец, салфеток, ложек, бокалов. Леська знала эту его стремительную особенность. Миша ухватывал самое важное, подмечал недостающее с первого захода. Не прикасаясь к тарелкам, он мог на расстоянии определить, насколько они чистые и соответствуют ли уровню мероприятия. Миша проверил, все ли напитки охлаждаются, и подмигнул ей. — Расслабься. Сегодня мы точно не опозоримся!

Леська хмыкнула, но Мишкина уверенность подействовала на неё благотворно. Что-что, а успокаивать он умел. Самим своим присутствием заставлял Леську верить, что всё пройдёт хорошо. Лишь только его худощавая фигура показалась в дверях, Леська почувствовала настоящее облегчение. Выдохнула. Работать с Мишкой было одно удовольствие. Ввиду наличия опыта у него имелось одно неоспоримое преимущество: ему не требовалось давать ветвистых инструкций — он отлично знал своё дело. Когда они работали вдвоём, обычно он обслуживал женщин и следил за напитками, Леська — мужчин и отвечала за кухню. Он был до умопомрачения чистоплотен и аккуратен, обладал врождённым чувством прекрасного, хотя и не гнушался время от времени прополоскать чужое грязное бельё. У Мишки были непокорные кудрявые вихры, серо-зелёные глаза, удивительно изящные пальцы и субтильное телосложение.

Переложив, наконец, на него часть обязанностей, Леська вышла из кухни. Ничто так не поднимает настроение, как знание, что ты не одна, что праздник приближается, что всё идёт по намеченному плану.

Дом уже был украшен цветами. Чайные розы и изящные каллы наполняли огромные вазы. В блестящем хрустале горели свечи. Дрожащие огоньки отражались в зеркалах и начищенных стёклах. Что за прекрасное и элегантное сочетание! Леська вдохнула аромат вечера, бросила оценивающий взгляд на льняную скатерть цвета кофе с молоком, на белоснежные салфетки. Ощущение дорогого праздника, которое они производили, — успокаивало её: несмотря на все подвохи, тревоги и волнения сегодняшнего дня, рабочие дела двигались в том порядке, в каком и были задуманы.

Как только гости начали прибывать, она поменяла колпак на чепчик официантки, который в строгом смысле был всего лишь ободком с белоснежным накрахмаленным кружевом. Пригладила пшенично-каштановые локоны, сменила фартук на чистый. Осталось сделать буквально несколько движений и её функции, как повара, будут на сегодня исполнены. Пока Миша предлагал гостям напитки, она завершала дела на кухне.

Очередной звонок в дверь был ознаменован громким радостным воплем Ксении, отчего Леська чуть не грохнула соусник на пол. Что там могло произойти? Или сегодня она на всё реагировала слишком болезненно?

Она бы с удовольствием выяснила это, но как раз надо было вынимать булочки из духовки.

Только когда зашёл Миша, она смогла поинтересоваться:

— Что там случилось? Кто орал, как резанный?

— Хозяйка, муж её дочку привёз.

— Что? — Леська повернулась всем корпусом, — как дочку привёз?

— Да, очень просто! Как детей привозят? Взял и притащил на руках!

— Но ведь о детях не договаривались, — возмутилась Леська, — что она есть будет?

— Откуда я знаю? — пожал плечами Миша.

— Я тоже не знаю, — Леська всплеснула руками.

— Что мне пойти сказать, чтобы возвратил её туда, откуда взял?

— Нет, конечно! Что за ерунду ты говоришь?

— Я говорю? Я только пытаюсь тебя успокоить, — он подошёл к ней вплотную, — мороженое ей подай — дети ведь любят мороженое!?

— Хорошо, подам мороженое, — некогда было спорить о глупости такого предложения, — иди, позови хозяйку, надо с ней переговорить. Вдруг у девочки аллергия.

— Сейчас.

Не успел он и шага ступить, в дверях показался Фёдор с юным голубоглазым созданием на руках.

Леська опасалась встречаться с ним глазами, и без того она ощущала его присутствие каждым нервом, каждым нейроном. Было что-то в их встречах слишком непредсказуемое, чего она не могла вынести. Сможет ли она выбраться из сегодняшней заварухи целой и невредимой — Леська не понимала. Она заметила его взгляд, цепко ухвативший её непокрытые волосы, и сосредоточила всё внимание на девочке.

— Привет! — улыбнулась она, пересиливая панику. Маленькая красавица, кажется, была чуть помладше Маськи. На ней было синее платье в горошек, белые колготки и туфельки такой мягкой кожи, что Леська чуть не протянула руку, чтобы их потрогать.

— Привет! — без улыбки ответила девочка.

— Как тебя зовут?

— Александра, — она говорила абсолютно правильно.

— Очень приятно, Александра, я — Леська. — она проследила, затаив дыхание, как Фёдор аккуратно спускает девочку с рук, и сердце её защемило. Точно таким заботливым движением он должен был помогать их дочери. — А где твоя мама? Мне нужно с ней поговорить.

— Мама с папой, — важно заметила куколка.

— Она сейчас спуститься, — подтвердил Федя, глядя на неё сверху вниз, — могу я помочь?

Она ничего не могла прочитать в его спокойном, казавшемся равнодушным, лице.

— Не знаю, — засомневалась Леська, — что Александра ест? Что она любит?

По опыту Леська знала, что один маленький ребёнок, какой-нибудь малоежка, способен испортить весь чудесный ужин. Стоит матери заметить, что тарелка осталась нетронутой, она будет волноваться весь вечер, отец станет её успокаивать, ребёнок плакать — пиши пропало. Даже простой день и великолепный десерт такую катастрофу не спасёт.

— Сладости, — Фёдор взял со стола конфету и протянул племяннице.

— Ты издеваешься?

— Нет.

— Даже если она любит сладости, — она чуть не добавила: «моя дочка тоже любит сладости»: — как любой нормальный ребёнок, ты не должен потакать её желаниям.

— Уволь меня от наставлений нахальной кухарки! — его глаза искрились весельем.

— Нахальной? — взвилась Леська, — что ж, избавьте меня от своего присутствия и, будьте так любезны, попросите маму этого очаровательного создания спуститься на кухню.

— Олеся, здравствуйте! — глубокий голос — частичка её тревожных снов — наполнил кухню, и Леська встретилась взглядом с высоким мужчиной лет пятидесяти. Правильные черты лица, благородные морщины. Мягкий костюм, классическая рубашка.

Отец Фёдора. Он, кажется, не изменился с тех пор, как они встретились в тот единственный раз в её жизни. Разве что аккуратная причёска его побелела.

— Добрый день! — Леська едва заметно кивнула.

— Прекрасно выглядите!

— Спасибо, — пролепетала она. Стыд пронзил её, как божественная молния пронзает грешника. Неужели его внимательные глаза сегодня тоже будут судить её? Недостаточно его сына и дочери?

Фёдор переключил внимание на Александру.

— Она всё ест, правда Санёк? — он глянул на племянницу.

— Нет, — для убедительности девочка тряхнула хвостиками.

— А что ты любишь, милая? — Леська присела на корточки, — лазанью любишь? — с надеждой спросила она.

— Нет.

— Котлетки?

— Нет.

— Курочку?

— Нет.

— Рыбку?

— Фу, — маленький носик сморщился.

— У тебя есть аллергия?

— Нет.

Уже хорошо.

— Ладно, — понимая, что добиться толка от этих троих ей не удастся, Леська поднялась, — попросите маму обязательно зайти ко мне, хорошо?

Чтобы не захлебнуться в воздухе, которым дышал Фёдор, она отошла к раковине, делая вид, что занята наведением порядка.

— Я уже здесь, — Ксения лёгкой походкой переступила порог. Она была ещё более красивой, чем прежде. Волосы убраны в высокую причёску, струящееся платье цвета сливок опускалось до пола, тонкий стан подчёркивал широкий пояс.

— Прекрасно, — Леська вздохнула с облегчением, — что подать девочке на ужин?

— Сейчас, — Ксения обернулась, — Михаил подготовьте, будьте добры, дополнительные три стула и приборы. Извините, я не знала, что муж привезёт детей…

— Детей? — охнула Леська, и брови её поползли высоко на лоб, — их несколько?

— Да, трое. Саша, — Ксюша подняла дочку на руки, — Кристина и Николай.

— Но о детях не было разговора, — Леська бессильно всплеснула руками. Она старалась не смотреть по сторонам: представляла как выглядит перед всей этой семьёй!

— Я знаю, мы не договаривались, но Вам не о чем беспокоиться. Николаю двенадцать. Он будет всё то, что едят взрослые. Кристине восемь — она, думаю, поест овощи с гарниром. А эта маленькая красавица будет довольствоваться только овощами.

— Ням — ням, обожаю, — согласилась девочка.

— Только овощи?

— Да, причём свежие! Чем меньше изысков — тем лучше, — они уже выходили из кухни. — Аллергии ни у кого нет, — крикнула из коридора Ксения.

— Ну давай же, кухарка, не паникуй! Ты ведь сможешь почистить морковку? — бросил напоследок Фёдор.

Не паниковать? Трое разновозрастных детей, которые появляются за полчаса до начала ужина! Не паниковать?

26

Ты мне расскажешь про салюты, я — про никотин.

Поломанные. “Та сторона”

Леська короткими, хорошо рассчитанными движениями поставила кипятиться воду на плиту, посолила её, приготовила большую деревянную разделочную доску и нож.

— Мне показалось, или с этим господином тебя что-то связывает? — невзначай бросил Михаил, как только убедился, что Ксения, Фёдор и Александра покинули помещение.

— Каким господином? — пробормотала Леська, приглядывая в холодильнике что-нибудь подходящее для детей. Её мозг лихорадочно работал, выискивая кратчайшие пути к любимым детьми блюдам. — О чём это ты?

— Ни о чём, просто спросил, — Мишка пожал плечами.

Леська сложила на столе все овощи, которые только смогла найти. Брокколи, морковь, лук, огурец, помидор, спаржа, латук, капуста брюссельская и белокочанная. Кажется, всё было не так печально.

— Просто любопытно, — Мишка ставил одну за другой тарелку в подогреватель посуды, — ты ведь не впервые его сегодня увидела?

Как он только догадался?

— Не суйся ни в свои дела! — велела Леська, соображая, что можно сделать из имеющихся в наличии продуктов.

— А есть куда соваться?

— И соваться некуда! — она набрала в лёгкие побольше воздуха. — Господи, у меня забот невпроворот, а ты пристал со своими дурацкими вопросами! — Леська скрипнула зубами. Только этого ей не хватало: тратить время на разборки, когда пора приглашать гостей за стол. Мишка просто с ума её сегодня сведёт! — Заняться нечем? Откуда ты такой на мою голову взялся? Что тебе надо? Я не лезу в твои дела! И ты в мои — не лезь! Тем более что это тебя совершенно не касается!

Она посмотрела, как он невозмутимо перебирает посуду, на его лице блуждала непонятная ухмылка. То, что он был её другом, не давало ему право всё видеть! И как он только догадался?

Больше Мишка ничего не сказал. Наверное, отповедь подействовала.

Леська немного расслабилась. Закинула овощи в раковину, открыла холодный кран.

— Его ведь Фёдором зовут, так?

Провались оно всё пропадом!

— Кого? — сделала вид, что не понимает. Заставить голос оставаться ровным стоило ей нечеловеческих усилий.

— Этого парня, журналиста. Одного из гостей. Который с девочкой приходил.

— Кажется, да, — равнодушно ответила Леська.

— Кажется тебе? — Миха развернулся к ней всем корпусом, — ты шутишь?

— Нет. С чего бы вдруг?

— Он отец Федоры?

— С чего ты взял? — возмутилась Леська. От чувств она даже покраснела. Ложь давалась ей легко, хоть она её и ненавидела. Ложь и недомолвки — причина множества несчастий, встретившихся ей. С некоторых пор правдивость она считала основополагающим свойством сильной личности и зрелого человека. Правдивость — то чувство, которое она стремилась развивать в себе: не лгать ни по мелочам, ни по крупному. Но сегодня… сейчас у неё просто не было времени на правду.

— С того, что впервые встречаю парня, от которого твоё лицо пятнами идёт. И, опа! Великое совпадение! Имя твоей дочери один в один — его имя! — Кажется, Миша был по-настоящему задет открывшейся правдой: он говорил с жаром, достойным обманутого возлюбленного. — К слову сказать: обычно ты в присутствии мужиков не трясёшь коленями.

— Заткнись! — прошипела она, оглядываясь на дверь: никто их не слышит?

Леська зажмурилась. Когда он только успел разглядеть её нервозность? И почему она не хотела говорить? Почему она не была готова к этой правде? Что случиться плохого, если признается?

Мишка продолжал вопросительно изучать её. Леська смотрела на него, что было силы, сжимая доску. Взяла нож. Конечно, она не думала пырнуть его, но вот отрезать пару пальцев, чтобы “говоруну” было чем занять мозг до конца дня, пришло в голову. Он продолжал молчать. Поэтому Леська вернулась к брокколи и огурцам. Тонкие стружки выходили слегка кривыми.

— Я и вправду назвала Маську в его честь, — Леська краем глаза видела, как челюсть Миши, в прямом смысле слова, отвалилась, — я по уши втрескалась в него, когда мы впервые встретились.

— Втрескалась?

— Ну да, втрескалась. Что такого? Ты что в юности не влюблялся в каждую девочку в короткой юбке?

— Нет.

— Ну, так ты у нас городской парень. Красавец. А я? Периферия. Что поделаешь? Таких классных пацанов, каким он был, я до того только в кино видела.

— Ты это серьёзно? — глаза Мишки стали круглыми, как бильярдные шары, — вот уж не знал, что у тебя были шашни с этим парнем. Да ты представляешь, кто он такой?

Леська крепче сжала деревянную рукоять ножа, но работу не прекратила.

— И кто же?

— Его по телеку показывают чаще, чем английскую королеву! Да он о политике знает, больше, чем наш премьер! У него…

— Вот уж не думала, что ты интересуешься политикой! — перебила она язвительно.

— Вот уж не думал, что ты с ним спала!

— Прекратишь ты или нет?!

— Ты даже не отрицаешь!

— Отрицаю! — Леська бросила резать и подошла к кастрюле с кипящей водой. Для чего она кипятила воду? — Не было у нас ничего! — Ложь наматывалась одна на другую как шерстяная нить на клубок.

— Он знает, что у тебя дочь от него? — Мишка как будто её и не слышал.

— Заткнёшься ты или нет? — она снова украдкой оглянулась.

— Почему скрываешь от него?

— Это его не касается! Да и тебя тоже!

— Он должен нести ответственность.

— С чего бы это?

— Да, просто! Как мужчина!

— Считаешь, что я недостаточно хороша, как женщина, чтобы привязать его к себе мужчину без помощи ребёнка?

Мишка словно её и не слышал.

— Теперь понятно, почему ты нас всех отшивала! У тебя ребёнок от самого Коробова!

— Ещё одно слово, и я тебя кипятком оболью!

— Знаешь, что мне интересно? — он её как будто не слышал.

— И знать не хочу!

— На что ты готова пойти, чтобы он твою тайну не узнал?

— Нет никакой тайны!

— Переспишь со мной?

— Скорее прирежу тебя!

Они стояли лицом друг к другу, глаза буравили глаза. Кто первый отвернётся — тот и проиграл!

Мишка сдался первым. Демонстративно поднял руки.

— Да, ладно, я пошутил. Это не моё дело, что там у вас произошло, — Мишка громогласно, как-то с присвистом, заржал, взял первые закуски и понёс в столовую.

Леська замерла в какой-то неестественной позе не в силах прийти в себя. Что происходит? Неужели теперь она должна и эту проблему решать? Может быть Мишка прав, и ей давно пора было сообщить обо всём Фёдору? Вместо того, чтобы целоваться — поговорить по-человечески?

Она запустила руки в волосы и закрыла глаза. Надо собраться! Надо расставить приоритеты. Если сейчас она станет решать проблему с Фёдором, Маськой, Мишкой, то у неё в голове не останется уголка, чтобы подумать о вечере. Кажется, она так и не смогла убедить его, что Маська не дочь Фёдора.

Какого фига он вообще здесь с ней болтал, когда гости начали уже собираться? Ох, уж это любопытство! Об этом ужине у них будут самые, что ни на есть, отрицательные отзывы — это точно! Мишку она больше сроду рекомендовать не будет. Не возьмёт его больше ни в один дом! Если её саму куда-нибудь ещё пригласят. Проклятье!

27

Скажи, кто знал,

Что внутри у тебя станет так пусто.

Поломанные. “Та сторона”

Фёдор со всей силы сжал кулаки и отступил за угол, чтобы официант не заметил его. Он прямо чувствовал, как его глаза наливаются кровью.

Федора? Её дочь названа Федорой?

Он не мог сам себе поверить. Она не могла так чудовищно поступить с ним! А он не мог так ошибиться в ней! Словно он снова попал в сети расчётливой шантажистки. Она не могла обмануть его дважды! Не могла так долго насмехаться над ним! Не могла знать и не говорить!

Тем не менее, это случилось.

Дочь.

Сначала его охватило оцепенение. Несколько минут он просто не мог поверить в то, что услышал. Правильные ли он сделал выводы? Может быть, впервые за многие годы его разум изменил ему? Отказался служить?

Потом он снова представил её такой, какой увидел сегодня: собранные волосы и едва заметные ямочки на щеках, лёгкие уверенные движения и заученные улыбки. Его охватила безудержная ярость. Ледяной, металлический гнев, который заглушил боль недомолвок и надежд. На что он рассчитывал?

Фёдор прислонился к стене, вымученно ожидая, когда же вернётся способность дышать, говорить и думать. Каждую миллисекунду он боролся с лёгкими, сердцем, разумом, мышцами. Он видел, как медленно опустились руки. Он сам провалился в бездну и перестал чувствовать, кто он, где он, и что вокруг происходит. Слов больше не осталось. Душа была вывернута наизнанку. Его била дрожь. Он мог ждать от неё чего угодно: презрения, грубости, равнодушия, в конце концов. Но не того, что он услышал. Только не этого. Она не могла… не имела права.

Что за чертовщина такая? Как только он готов был признать в себе существование каких бы то и было чувств к ней, она открывала перед ним свою неприглядную сторону. Да чего уж скромничать? Являла дьявольский лик. Но чем дальше они друг от друга бежали, тем ближе оказывались.

Наконец, ему удалось собрать по углам остатки силы воли и разума и отмереть. Чёрт подери, если и дальше она будет подкидывать ему сюрпризы, к концу дня его шевелюра станет белой, как снег! Ничего! Посмотрим ещё чья возьмёт. Дочь! Дочь! Он прищурился, как следователь, готовый вывести преступника на чистую воду. Ей не выбраться отсюда целой и невредимой. Он позаботится о том, чтобы душа её вечно горела в аду!

28

Атмосфера конфликтная — аромат с руганью.

Поломанные. “Та сторона”

Последние приготовления, вкупе с беспокойством о детском меню, требовали от Леськи полного сосредоточения. Только вместо того, чтобы думать о кабачках и капусте, она спрашивала себя, как Мишка догадался? Откуда такая прозорливость? Неужели она и правда краснела в присутствии Фёдора? Кто ещё мог это заметить? Она не переживала, что Мишка выдаст её тайну. Это он только языком болтать. Но вот другие?

Леська посмотрела на часы. Ещё шесть-семь часов, и её мучения закончатся. Осталось совсем немного. Она убежит из этого дома, оставив свою тайну при себе.

Мишка ничего никому не скажет!

Она была в этом уверена. Это она должна сказать. Ведь, если Мишка догадался, значит сделать это не так сложно. Значит Фёдор тоже сможет сложить дважды два. Она должна сказать.

— О, что я только что услышал! — в дверях появился мистер Любопытство, — за такую информацию я точно должен получить сто поцелуев!

— Знать ничего не желаю! — отрубила Леська.

— А вот и нет! Тебе понравится то, что я скажу!

— Мне понравится, если ты сделаешь свою работу и молча уберёшься с моих глаз долой!

— О, какая ты скучная! — Мишка принялся быстро доставать посуду из шкафа для подогрева, — придётся так всё выложить, — сморщил он нос, и прежде чем Леська успела его остановить, добавил: — седой господин, не знаю, кем он приходится твоему возлюбленному говорит: “Как и обещала, она превратилась в красавицу!” — Понятия не имею, какой ты была, но сейчас я с ним полностью согласен. Твой ему, знаешь, что ответил? Дословно: “Не говори ерунды”. Но я то видел, как он на тебя смотрел, — Михаил прищурил глаза. — Вот и седой ему так и сказал: “Не делай вид, будто не заметил!” — уже от двери Мишка от повернулся к Леське всем корпусом: — Так что, милочка моя, не упусти его!

Леська в ярости схватила полотенце и запустила в уже пустой проём. Проклятье! Проклятье! Сегодняшний день ничем хорошим не закончиться! Особенно, если она не будет сохранять спокойствие.

Жизнь — приключение! Нет плохих дорог и нет хороших. Только твой взгляд на мир, который ты выбираешь сам, определяет, будешь ли ты счастлив. Точка.

— Эй, ты! — женский голос оторвал от решения глобальных задач.

Леська поборолась с искушением не поворачиваться: звала её Наталья. Так и хотелось спросить: “Чего тебе, прилипала?” Вместо этого она обернулась и вежливо подождала вопроса.

— Не смей приближаться к Фёдору! — девушка подошла вплотную, — он не твоего полёта птица! — пухлые губы сложились в злобную линию.

Леська с ног до головы оглядела соперницу.

“Твоего, получается, полёта?”

“Иначе, что..?”

“Какие права у тебя на него?”

Колкие вопросы один за другим плясали на языке. Но вместо того чтобы задать их, она учтиво склонила голову и развернулась, чтобы пойти прочь.

Отголоски фразы догорали в сознании. Не твоего полёта… Она, как никто, знала, насколько не её. Она не обитала не только на его материке, она — человек с другой планеты. Наталье не стоило себя утруждать.

— Мы встречаемся уже полтора года! Он любит меня!

Леська не потрудилась обернуться. Несмотря на всю слышимую злобу, вопль скорее походил на отчаянный крик. Не так должны звучать слова влюбленной женщины.

— Уже назначена дата свадьбы! — девушка настигла Леську и схватила за руку, разворачивая к себе, — если она сорвется, я тебя в порошок сотру! Я прослежу, чтобы ты больше ни в этой, ни в какой другой стране работу не нашла!

В этом доме все сговорились угрожать ей работой? Леська слегка склонила голову на бок. Ни она сама, ни эта девушка не должны были стать Фёдору парой. Кто-то другой, обладающий невероятным сочетанием нежности, чувством собственного достоинства, безупречного воспитания, уверенности, бескорыстной любви, умением сопереживать, высокими моральными принципами, жертвенностью — всем тем, что высоко ценится в любом обществе, но так сложно культивируется им.

— Я Вас поняла, — успокоила она соперницу. Соперницу ли?

— Ничего ты не поняла, жирная корова! Если ты вообще что-то способна понять!

Она хотела бы пропустить оскорбление мимо ушей, но ничего не вышло. Много… много часов и дней она потратила на то, чтобы перестать обращать внимание на подобные замечания.

Даже не так. Леська предприняла колоссальные усилия, чтобы прекратить относиться к себе, к своему телу, как к продукту современной индустрии красоты. Несколько лет изнуряла себя бесполезными диетами, втирала в кожу тонны антицеллюлитных средств, давилась утренними и вечерними пробежками.

Но даже и тогда, когда вес достигал желанных килограммов, не испытывала удовольствия. Всегда находились причины для паники. Как ей завтра готовить на детском празднике, если быстрые углеводы — совсем не для неё? Как надеть лёгкое платье, если всё ещё видна ширина бёдер? На сколько ещё калорий она сможет уменьшить рацион, чтобы стать идеальной?

Всегда находились причины для недовольства.

Пока в один прекрасный момент, она не осознала, что дело просто в нелюбви. Она не любила своё тело, как не любила свою душу, как не признавала собственный разум рациональным.

С того дня (недели? месяца?) началось Леськино преображение. Каждый раз, как только она готова была поругать себя (за лишний проглоченный кусочек, за пропущенную от усталости пробежку, за недальновидность), приходилось говорить себе громкое: “Стоп!”

Она встала на страже своего тела, защищая его от жестоких нападок масс-медиа, твердящего, что только стройность совершенна и здорова, от бешенства собственного разума, повторяющего даже во сне, что она никогда не будет счастлива, если не встанет на стезю жёстких ограничений. Она защищала его даже от стонов души, когда той казалось, что все в округе только и делают, что усмехаются над ней.

Она выбросила весы. Эти неизменные спутницы современных женщин, живущих в страхе проснуться сегодня, будучи на сто грамм тяжелее, чем вчера. Она прекратила смотреть на фото стройных красоток в Инстаграм, билборды и шоу худеющих.

Она сказала себе, что её тело — это дом для её души и её разума. Что в этом теле не обязательно должны быть до блеска отполированные мраморные полы. Здесь может быть приятно пройтись по скрипучим половицам. Здесь не обязательно стоит самая модная мебель, но её ребёнку удобно в самом пушистом кресле маминого тепла. Здесь не самая дорогая сантехника, но здесь всегда спокойно. Это тело легко любить, потому что она не живёт в напряжении, с ним легко выйти на вечернюю прогулку и легко полежать в горячей ванне. С ним можно прийти на дружеский ужин и выпить много вина, не считаясь с количеством калорий. Это тело любит танцевать не потому, что это полезно для здоровья, а потому что это приятно душе.

Её тело было здорово, оно вскормило и вырастило ребёнка, оно никогда не подводило Леську, а если уж и бывало что, то теперь уж это Леська точно знала: тело просто предупреждало её. “Не ходи, тебе туда не надо”, “Этого лучше не пробовать”, “Сейчас самое время расслабиться”.

И так уж оказалось, что отпустив проблему, полюбив себя, больше сорок восьмого размера она никогда и не раздавалась. Но, к счастью, теперь не набрасывалась на еду, как только период строгих ограничений (модной диеты, поста, питания по принципу доктора Иванова или Петрова) заканчивался. Может потому что знала: любимые конфетки не закончатся ни завтра, ни послезавтра; макароны с сыром можно и на завтрак, и на ужин; а самая любимая физкультура, оказывается, не пробежка, а поиграть с Маськой в “Догонялки” вокруг кровати, а потом защекотать друг друга до колик в животе.

Да, она наедала складки на боках зимой. Зачастую они продолжали оставаться на ней и летом, и осенью, и ранней весной, когда всем приличествовавшим дамам надлежало жевать листья салата. Это так и было. Поначалу Леське очень сложно было любить своё тело: целлюлит на бёдрах, живот, который никак не хотел оставаться плоским, страшные колени, не позволяющие носить такие любимые микроскопические юбки.

Это было так сложно: полюбить себя. Научить себя ценить то, что имеешь, что верой и правдой служило тебе столько лет, не предавало тебя, дарило наслаждение, любовь, наставляло, берегло.

Сейчас Леська с грустью смотрела на всех тех людей, которые не поняли, не заметили, не увидели, не захотели ещё полюбить себя: своё тело, свою душу. Не любить себя — это как не любить своего ребёнка. Не любить ребёнка — значит не замечать его, не видеть и не слышать его потребностей, не отвечать любовью на каждый вздох. Она не раз встречала таких людей. Они одёргивают малышей по поводу и без, грозным голосом призывают к успокоению, запирают в комнатах и ставят в угол. Отталкивают, вместо того, чтобы обнять. Они, кажется, сами не понимают, чего хотят от своих детей и чего ждут дети.

Они всё делают, чтобы дети были им удобными и нравились окружающим. Того же они хотят от своих оболочек. Удобства в обращении и презентабельность.

Страшно смотреть на таких: задёрганных, боящихся съесть лишнюю корку хлеба, проявить ласку…

Усилием воли она заставила себя пропустить оскорбление мимо ушей. Она прекрасно понимала отчаяние стоящей перед ней женщины. Если б не её грубость, она бы объяснила ей, что Леська — не та, кого ей стоило опасаться. Короткое общее прошлое и нестерпимое влечение — не тот железобетонный состав, который цементирует отношения между людьми. О Маське Фёдор не знал, да уж теперь, когда стало известно, что он решил с кем-то связать свою судьбу, — и не узнает.

Она не понимала, что объединяло Фёдора и Наталью, но предложение руки и сердца казалось ей достаточным основанием для доверия. Если эта девушка так не считала, стоило ли ей, Леське, вдаваться в пространные объяснения? Она пожала плечами. Всё, что ей оставалась, это молча стоять и смотреть, пока Наталья, пыхтя от злости, не убралась восвояси.

Потом она повернулась к окну и долго смотрела на тонкие, едва дрожащие веточки рябины. Фёдор собрался жениться, судьба его определена — твердила она себе, не в силах уложить произнесённое в сознание. Информация была похожа на большой воздушный шарик, который она старалась запереть в коробке без замка. Что бы Леська не делала, как ни сжимала резиновую оболочку, она легко заполняла всё пространство и, распахивая створки, выбиралась наружу.

Она так устала. Просто устала. Ей не было и не будет места в жизни Фёдора. Ни ей, ни Маське. Она давно опоздала на поезд, который вёз его по дороге жизни. Она, в общем-то, и билета на этот поезд не имела.

Леська вздрогнула и задёрнула штору.

29

Мы поломанные,

Нас невозможно восстановить и полюбить.

Поломанные. “Та сторона”

В этот вечер за столом собралось двадцать семь персон. Виновник торжества, хозяйка. Родители виновника торжества: толстая, лихо накрашенная тётушка с недовольным лицом и её муж — равнодушный ко всему худой носач. Мужчина в возрасте с приятными чертами лица и седыми висками — по всей видимости, коллега или начальник Максима. Он, наверное, знал родителей, потому что наклонился и учтиво поцеловал руку матери. Ещё один коллега в костюме и бабочке. Громогласная женщина, явно любящая привлекать внимание, с ухмыляющимся в усы спутником. Семейная пара из разряда не расстающихся даже в офисе. Девушка в белой рубашке и белых брюках. Несколько семейных пар одного возраста с хозяевами. Очевидно, друзья. Отец и брат хозяйки, его невеста. Дети.

Несмотря на то, что Фёдор казался Леське и без того красивым, он побрился и стал выглядеть ещё ослепительнее. Садясь за стол, он посмотрел сквозь неё, отчего Леська сжалась.

Наблюдая за тем, как Фёдор склоняется к Наталье и что-то шепчет на ухо, она думала о том, что жизнь его распланирована и расписана на многие годы вперёд. Что как бы она не мечтала и, как бы ни желала быть её частью, ей таковой не суждено стать. Не было и не будет у них общего будущего и негоже ей, такой разумной девушке, предаваться пустым мечтам. Что толку поддаваться чувственному очарованию, если конец им написан только один? Как только обязательства её по договору будут выполнены, и она получит причитающуюся ей оплату, она должна будет выкинуть этот дом из головы и больше никогда не позволять себе думать о нём.

Что, надо полагать, будет не самым простым действом в её жизни.

Как, скажите, пожалуйста, сегодня ей вернуться к дочке и смотреть в её пронзительные отцовские глаза? Как не разрыдаться, вспоминая его руки?

Разве имеет она право молчать теперь? Разве не должна сказать ему о Маське?

Нет! Никогда!

Она не станет говорить ему про дочку. Никогда!

Да, это отличное решение. И никогда — отличное слово. Прожили ведь они с Маськой столько лет вдвоём, без него.

Фёдор женится. Даже и думать об этом страшно. У него своя, состоявшаяся жизнь. Он о них ни думал, ни гадал, и тут вдруг на: вот тебе дочь!

Как же она хотела сказать ему о ней! Хотела закричать! Хотела поведать о всех прелестях маленького существа, о её удачах! О том, как любила она море, о том, что обожала улиток, что уже в три месяца научилась ползать, о том, какая была гибкая, о том, что имела отцов волевой подбородок и его высокий лоб. Как картавила и никак не хотела избавляться от этой привычки.

Она должна, но чёрт подери, как это сложно… и как хочется это сделать. И как страшно. Как поверить, что он не отнесётся к Маське равнодушно, как тогда жить?

Но если и отнесётся, уж не выпьет ли она тогда свою чашу до дна? Не будет ли знать его лучше, чем любая другая женщина? Лучше, чем мать, оставившая на пороге юности?

Она должна сказать ему. Разве нет у неё этого опыта? Разве миллион раз не признавалась она Фёдору, что родила ему дочь? Разве не говорила об этом в каждом сне, куда он имел несчастье заглянуть? Разве в любой её розовой мечте этот разговор не превращался в реальность?

Если бы только знать правильные ответы на все вопросы, которые задаёт жизнь!

Если бы не было этой сосущей душу мысли, что он не принадлежит ей.

Если бы она могла, как следует, всё обдумать.

Если бы не было необходимости улыбаться и угождать всем на свете.

Если бы она не была постоянно среди людей.

Если бы можно было не думать о нём.

Если бы можно было…

Они никогда больше не увидятся. Завтра она примется искать его фотографии в каждом замшелом издании, которое только сможет найти. Завтра она будет ненавидеть этот день за то, что он принёс эту встречу, но не оставил в душе ничего, кроме горечи. Завтра она снова окажется в пустоте, в вакууме. И воспоминания не наполнят этот вакуум. Воспоминания только усугубят, усилят пустоту, которая завтра окружит её.

“Успокойся! — велела она себе, — не думай о том, что ждёт тебя впереди. Делай своё дело.”

Но обслуживая гостей, она не могла не бросать на Фёдора осторожные, напряжённые взгляды. Он не смотрел в её сторону, словно её для него не существовало. Леська пыталась не обращать внимания на тоску, охватившую её. Конечно, она была всего лишь официанткой, прислугой. Она давно поняла, как устроен этот мир. Несмотря на всю кажущуюся свободу, открытость, доступность информации и социальные лифты, в мире продолжало существовать социальное расслоение. Да, в их стране это не касты, тем не менее, она понимала, что разница в уровне образования, воспитания, отношения к миру, кругозору, да даже в одежде с головой выдавала её социальное положение. Она слишком низко стояла, чтобы даже смотреть на него без оглядки на своё место. И если она, Леська, это понимала, то Фёдор — и тем более.

Подавая горячее, она, наконец, встретилась с до сих пор убегающим взглядом Фёдора. Что её удивило, даже не удивило, а пронзило через всю грудную клетку, так это то, что не только презрение, но ярость и даже ожесточение, пылающие ярче, чем в ту минуту, когда он впервые заметил её утром, наполняли его глаза.

Леська отшатнулась.

Почему он с таким уничижением смотрел на неё? Откуда этот приступ холодности? Откуда злость? Что она такого сделала или сказала, что напоследок он решил облить её ледяной водой? Что на этот раз она натворила? Неосторожно выдала свои чувства? Они были замечены окружающими, отчего Фёдор разозлился на неё? Или ему было неприятно, что она… что она, что?

Потрясённая, Леська отвернулась, ища разгадку непонятной перемене. Разве они не нашли тоненькую тропинку друг к другу? Разве не подмигнул он ей, когда уходил из кухни с Александрой? Чем она обидела его? Может быть, что-то сказала Наталья? И почему, Господи Боже, в груди разгорелась такая боль?

Голова у Леськи шла кругом. Она никак не могла сосредоточиться. Не радовало даже, что с детьми обошлось. Леська зря волновалась. Старший мальчик и вправду ел взрослую еду. Он абсолютно ровно сидел за столом, его нож и вилка ни разу не стукнули о тарелку громче положенного, его безупречные манеры поразили Леську. Средняя девочка улыбнулась и бросила на Леську блестящий взгляд, когда увидела в тарелке весёлого мишку из риса — всё, что удалось сделать быстро. Младшая была рада палочкам моркови, лягушонку из огурца, мухомору и деревьям из брокколи. Капусту она, правда, не стала. Леська этого и не ожидала, скорее положила в тарелку ради красоты. Вкусовые рецепторы детей находятся в стадии формирования, поэтому многие продукты они “раскушивают”, только подрастая. Помнится, когда Леська пыталась приучить к брокколи Маську, её едва не стошнило.

Только отцу девочки это не понравилось, в непреклонной манере он потребовал, чтобы тарелка была пуста, как будто в ней ничего и не лежало. Леська уже бывала в таких ситуациях. Она невозмутимо убрала полупустую тарелку, словно не расслышала слов хозяина дома.

Ещё Леська успела взбить молочный коктейль с черникой. Родители, к счастью, недолго держали детей за столом — через полчаса они смогли убежать хвалиться друг перед другом фиолетовыми языками.

Мысли опять вернулись к причинам холодной ярости Фёдора. А может быть ему не понравилась их с Мишкой синхронная работа, граничащая с близостью? Леська кусала губы: неужели он не понимал, что в этом и заключались их обязанности? Они должны были действовать без зацепок, следить, чтобы за столом не возникали ненужные паузы, но не произносить ни звука. Да и на кого ей ещё смотреть? Не на виновника торжества ведь?

Михаил тоже внёс свою лепту. Как только они оказались вместе у буфета, он убрал с груди Леськи невидимую пылинку. Глаза его горели лукавством, и не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, для кого это подстроено. Леська очень жалела, что не может двинуть Михаилу под дых за его прекрасные проверки. Она и без них была измучена и опустошена.

— Он заметил, — прошептал ей в самое ухо Мишка, прежде чем отойти.

Леська, против воли, снова посмотрела на Фёдора. Очень спокойно, с намеренной сдержанностью, он отодвинул тарелку, в которой она подала лазанью. У Леськи неприятно заныло под ложечкой: он не хотел притрагиваться к тому, что приготовлено ею специально для него. Руки её тряслись. Голова шла кругом. Иногда с циничной улыбкой он наблюдал за ней, и от напряжения у Леськи начали гореть щёки. Его лицо стало мрачным и неприступным, как равнодушные скалы, окружающие море неподалёку от города, в котором они встретились.

Несмотря на непрекращающийся разговор, звон фужеров и красоту присутствующих, вечер проходил в натянутой обстановке. Причину Леська никак не могла определить: то ли она сама не могла расслабиться из-за надменности и холодности Фёдора, то ли ей показалось, что связь между именинником и хозяйкой не самая сердечная.

Ксения с такой любовью и нежностью говорила о муже, с таким беспокойством готовилась к предстоящему вечеру, что Леська не ожидала увидеть в их отношениях столь много надменной официальности, столько учтивости. Никакой нежности. Мало истинного внимания. Максим придирчиво относился и к жене, и к дочери. Казалось, любое неосторожное движение способно было вывести его из равновесия. Расслабиться он никак не мог. Скорее всего, просто не умел.

30

… из глаз какие-то капли,

Но вряд ли: этот механизм в полном порядке.

Он работает неправильно, Сбои в программе,

Расстроены параметры, мы на грани, поломанные.

Поломанные. “Та сторона”

Вечера бывают разные. Бывают незаметные, похожие один на один, как бусины в идеальном жемчужном колье. Бывают лёгкие, с шумными приветливыми хозяевами и балагурами-гостями. Бывают спокойные, когда готовить приходится для вежливых интеллигентов. Бывают сложные, когда хлебосолы придирчивы, приглашённые — надменны, а в помощники тебе достаются не умеющие отличить бокал от фужера “специалисты”.

А бывают такие, как сегодня. В такие дни ты выкладываешься по полной, прилагаешь больше усилий, чем за целый месяц, но маленькое несоответствие ожиданиям устроителей вечера, лишняя пауза, возникшая в разговоре, случайная ошибка — и всё летит в тартарары. Вечера, когда от напряжения к концу дня ты готова только упасть на кровать и закрыть глаза. Выматывающие до самого донышка, вытягивающие из тебя все силы до последней. Вечера, когда ты хотела бы выплакаться, но слёзы — слишком большая роскошь для истощенного организма, поэтому он даёт тебе только усталость.

В такие вечера неблагодарность нанимателей ранит особенно остро. Колкие взгляды, небрежение — оно касается тебя, как острый клинок и раскалённые щипцы одновременно. В такие вечера единственное спасение — беречь себя, не принимать щипки близко к сердцу, не позволять разочарованию проникать в душу, не отчаиваться, не ставить крест на своих способностях.

Изо всех сил Леська старалась сохранять спокойствие, не понимая, почему Фёдор, после всего того, что сказал ей на улице, стал смотреть с таким отвращением? Чем недоволен хозяин праздника, если приготовленное не вызвало нареканий? Отчего так растеряна Ксения? Почему всё кружилось в неудовольствии, хотя разговор за столом протекал мирно, и темы затрагивались вполне праздничные?

Поведение только двоих человек было ей понятно. Матери хозяина — на её лице красным штампом горело: “Я всегда и всем недовольна, независимо от обстановки и окружающих людей!” И спутницы Фёдора — Леська её раздражала, как красная тряпка раздражает быка. Дважды боковым зрением Леська ловила на себе полные яда и злобы взгляды. Будь у красавицы возможность, она плеснула бы Леське в лицо кислотой. Фёдора же это, кажется, не беспокоило. Он лениво подбрасывал в топку разговора едкие темы, открыто улыбался сестре, оставляя Леське одно туманную, уничтожающую, ледяную ярость. Ей казалось, что в его молчаливом взгляде звучат протяжно язвительные слова, которых она не могла ни расслышать, ни понять.

Правда, был за столом ещё один человек, которого Фёдор ни в грош ни ставил — именинник. Непонятно, чем они насолили друг другу, но оба не скрывали презрения друг к другу.

— Справедливости ради замечу, — Фёдор медленно поворачивал бокал в руке, — что вертикаль власти создал вовсе не нынешний президент. Он всего лишь следовал русским историческим традициям, согласно которым “слабая власть” всегда кончалась для страны плохо.

— Государство должно служить народу, а не одному единственному человеку!

— А может ли вообще во главе России стоять политик, которому был бы совершенно чужд авторитарный стиль правления? — с усмешкой спрашивал Фёдор, будто бы и не слышал Максима. — Этим государством можно править только железной рукой, а такие, как Николай II могут привести только к краху.

— Да ты просто ненавидишь советский период, поэтому Николай и значится у тебя во врагах номер один.

— Отнюдь. В свое время, вовсе не приговоренный к отставке с поста президента после первого срока Медведев был испрошен уступить место своему преемнику прежде всего потому, что был заподозрен в “горбачевщине” — в опасном “раскачивании лодки”. Он, что называется, стал “попустительствовать”.

— О, только не начинай, свои заумные беседы о якобы известных тебе мотивах власть имущих.

Леська заметила, как Ксения бросила на брата умоляющий взгляд и беседа, с лёгкой руки Фёдора, перетекла в безопасное русло.

В конце концов, гости медленно, но верно перебрались в гостиную. Маленькая Александра немного куксилась — она уже хотела спать. Это было видно по неторопливым её движениям, по теням, которые то и дело набегали на глаза, по тому, как она прижималась к родителям, ожидая завершения вечера.

Леська тоже никак не могла дождаться, когда уже все начнут расходиться. Щёки её пылали, ноги гудели от усталости. В голове не осталось ни единой достойной мысли. Эмоции и смятение носились по душе разрушительным ураганом. Спина ныла. За последние четыре часа она почувствовала себя прислугой столь сильно, сколько не чувствовала, наверное, за всю жизнь.

Она была бесконечно измотана. Измотана настолько, что готова была заплакать от усталости. Она ждала, отсчитывая минуты, как отсчитывает их приговорённый к смерти. Поэтому может быть и не смогла вовремя среагировать, когда Наталья неуклюже развернулась и расколола бокал о тарелку, которую Леська ставила на поднос. Стекло со звоном посыпалось на маленький столик и на пол. Леська отстранилась. Нахальство, с которым всё было проделано, её просто поразило. Что за гнусный приём? Неужели ещё остались в этом мире люди, способные так отвратительно поступать? Девушка с ужасающим притворством склонила голову на бок. Она прямо говорила: “Что ты за корова!” Гости смотрели на Леську с осуждением, она в этом не сомневалась. А она слишком выбилась из сил, чтобы философски отнестись к произошедшему.

— Уберите осколки, Олеся, — холодно велел Фёдор.

Озноб боли прошёл по телу Леськи. Никогда она не видела его таким. Он казался непроницаемо спокойным и в то же время излучал какую-то животную, жестокую решительность. Она совсем растерялась.

Фёдор вернулся к прерванному разговору, но она знала, что это лишь позёрство: он продолжал наблюдать за ней. Всеми фибрами души она чувствовала это. Странно, что он не потребовал кухарку попросить прощения у возлюбленной. Даже удивительно. Она должна была извиниться. Первое правило прислуги: извиниться, даже если не виноват. Но она этого не сделала. Не могла выдавить из себя, хотя обычно просьбы такого рода давались ей легко.

Может быть, сегодняшний день был спектаклем? Может она специально была приглашена в этот дом, чтобы оплатить давние счета?

Леська с горящими от унижения щеками заставила себя присесть и взять самый большой осколок. Ей была невыносима мысль, что он наблюдает за ней. Как бы она не сопротивлялась и не строила из себя профессионала, она была служанкой для людей, собравшихся в комнате. Для него! Это не было больно и обидно где угодно, но только не там, где был Фёдор.

Собрав всё до мельчайших крупинок, Леська медленно поднялась. Ей хотелось бежать. Жаль, что сейчас она не могла этого сделать. Надо было уходить ещё утром, надо было наплевать на репутацию и все слова, что Ксения ей сказала. Надо было сбежать до того, когда он посмотрел на неё зовущими глазами и сказал, что хочет к ней прикоснуться. Он желал ей только зла.

Леська “вставила” в позвоночник стальной меч и пошла на кухню. Бросила осколки в урну и потрогала лоб рукой. Нет ли температуры?

Нет. Температуры не было. Она прижала холодные пальцы к горячим щекам. Успокойся! Скоро настанет конец. Потерпеть осталось совсем немного. Как говаривал доктор Фрейд, масштаб личности зависит от масштаба проблемы, который способен вывести её из себя.

Почему же, Боже, ей так больно?

Она ведь выше всего этого? Смогла дать отпор, когда на детском празднике папочка именинницы пытался забраться к ней в трусики? Смогла выстоять, когда семья Шиловых обвинила её в воровстве? Не бросила всё, когда Галкины не заплатили? Выдержит и теперь.

Леська отдышалась. Скорей бы уже они проглотили торт и остальные десерты. И скорей бы всё это закончилось!

Закончилось… закончилось...

Когда они — Коробовы — уезжали тогда, семь лет назад, она видела, как их машина проехала по переулку за Домом культуры “Моряк”. Леська прыгнула на велосипед и нажала на педали. Она знала, что сначала они проедут по центральной улице, притормозят у родственников, чтобы тётка могла перекрестить брата и племянника на прощание, обогнут “золотую” аллею и выедут из города. Она же двинулась наперерез, по краю пустыря через плотину и негустой перелесок. Она ещё могла ему всё объяснить, попросить прощения, умолять не держать зла…

Она давила на педали, не сбавляла скорость на кочках, глотала пыль от встречных грузовиков и забыла о лёгких, разрывающихся от боли. Не обращала внимания на ноющие ладони и жгучие царапины от острой придорожной травы. Она думала только о нём, о золотистых глазах, о машине, которая непременно остановится, если она будет стоять на обочине.

Солнце палило нещадно: слепило глаза и изжаливало кожу. Лёгкий ветерок, который обычно не давал пеклу делать свою черную работу, сегодня затерялся где-то меж низкого кустарника. В траве разбегались юркие ящерицы. Шумели звонко, словно птицы, где-то далеко дети. За дорогой крикнул коростель, но Леська его не слышала. Глухое оцепенение охватило её. Успеть! Успеть! Она чувствовала, как бисеринки пота скатываются по спине и животу. Наплевать, что она будет выглядеть перед ним чучелом. Наплевать, что его отец будет смотреть на её жалкие потуги объясниться, наплевать на мать, которая несколько дней проклинала её без передышки. Наплевать.

...Она не успела. Издалека увидела, как пронёсся мимо чёрный дорогой автомобиль, нырнув за ряд высоких тополей. Только и осталось, что прижать кулак ко рту и разрыдаться. Сесть на пыльную дорогу, нимало не заботясь о сарафане и новых босоножках. Плечи её вздрагивали и вздрагивали от безмолвных всхлипов, слёзы ручьями струились из-под закрытых век.

Тогда она ещё не знала, что полюбила навсегда.

Тогда ещё не знала, что у неё родится ребёнок…

Как она теперь вернётся домой и будет притворяться перед Маськой, что ничего не произошло? Что она не встретила снова её отца в теперешней, осознанной жизни? Маська, конечно, вряд ли что-то поймёт сама, а если и догадается, то не станет задавать назойливых вопросов — она слишком деликатный ребёнок. Но как ей самой, Леське, продолжать прежнюю жизнь? Как просыпаться по утрам? Как дышать? Как смеяться?

Как снова научиться верить в будущее?

Едва слышное шуршание заставило её обернуться.

Фёдор.

Он стоял в проёме, пугая чёрной угрожающей фигурой. Глаза, презирающие весь мир, не сулящие ей во веки веков ничего хорошего, лицо, принадлежащее человеку, который не собирался прощать ничто и никому.

31

...вокруг бардак,

Табурет на полу, вмятина в стене, где был кулак.

Поломанные. “Та сторона”

Леська съёжилась.

— Ты,.. — с намеренной жестокостью процедил он сквозь зубы.

Яростный детский рёв, как будто малыш облился кипятком, заставил их обоих вздрогнуть.

— Чёрт! — выругался Фёдор и сорвался с места.

Леська оказалась в гостиной всего на несколько секунд позже.

Александра, вся в слезах, стояла у ног Максима, протягивая к нему руки. Видимо, он держал дочь на руках, когда она выронила салфетку, которая развлекала её некоторое время, потому что сейчас он командовал:

— Подними салфетку!

Конечно, малышка не хотела этого делать. По всему было видно, что девочке невыносимо, что от неё отказались. Леська застыла. Ей до ломоты в суставах было жаль малышку.

— Подними салфетку и прекращай. Тогда я, может быть, и возьму тебя на руки снова.

Логика его действий, видимо была такова: “Ах, ты уронила! Да ещё и рыдаешь! Ни в коем случае не допускать этого! Тебя следует за это наказать, чтобы не вздумала показывать дурное воспитание! И не надумала повторить в следующий раз!”

Девочка опустила голову и незаметно поискала глазами мать. Её в комнате не было, поэтому, как совершенно нормальный ребёнок, она собралась отправиться на её поиски, чтобы просить защиты, но суровый голос отца не позволил ей этого сделать.

— Подними салфетку, — повторил он.

Куда делась Ксения? Почему именно сейчас?

Фёдор приблизился к парочке.

— Макс, кончай! Она устала!

— Прекрати истерику, — не обращая на него внимания, едва слышно велел разгневанный отец.

Девочка заплакала ещё громче.

— Ты не слушаешься? — наклонился он к ней. У него был такой ледяной вид, словно он пытался показать всем присутствующим, что держит ситуацию под контролем. Леське так совершенно не казалось. Ей казалось, что он просто не видит, что загоняет ситуацию в тупик. Она хотела оглянуться, рвануться из комнаты, чтобы найти Ксению. Кто-то должен был вмешаться и решить ситуацию до того, как ребёнок впадёт в окончательную истерику.

— Немедленно подними, иначе тебе несдобровать!..

Девочка заплакала ещё громче, она шлёпнулась на пол, отпихнула салфетку в сторону и залилась горючими слезами.

Почему взрослые так уверены в своём праве казнить и миловать? Леська посмотрела на Максима. О чём он сейчас думал?

Девочка ревела, но рёв был не капризный, а скорее жалобный. Леська совсем растерялась. Ей хотелось подойти, поднять, успокоить — ведь малышка всего лишь хотела спать. Она видела, что и Фёдор колеблется. Почему? Из-за гнева хозяина? Неконтролируемого гнева? Неужели муж Ксении относится к тем сумасшедшим, которые вымещают гнев на детях и женщинах?

Все вокруг замерли — перестали есть, разговаривать. Какая уж тут еда? Какие разговоры? Но отец твёрдо стоял на своём: нельзя потакать капризам, нельзя допускать неповиновения. Плач не прекращался.

Леська сама едва не расплакалась. Рёв превратился в отчаянный, протестующий. Как заставить взрослых понять, что не всегда они правы, не всегда им должны беспрекословно подчиняться, только потому, что они старше. Почему, вместо того, чтобы обвинить беззащитного ребёнка, не спросить сначала у себя: “Что я делаю не так?” Разве можно так обращаться с маленькой девочкой? Ясно ведь, что она выбилась из сил. Куда подевалась Ксения?

Отвернувшись, Леська затряслась в ознобе. Ей надо вернуться на кухню, надо заняться своими делами. Она хотела только одного: пусть вечеринка скорее закончится, и она сможет попасть домой, к своей дочери, чтобы обнять её и уверить, что любит её больше всего на свете, что никакая сила не оторвёт их друг от друга. Обнять и забыть, наконец, этот вечер, этих людей и треволнения, вызванные в душе.

Она медленно повернула голову, стараясь отыскать опору хотя бы в чём-то. Почему все эти люди не помогут маленькому ребёнку? Кто-то равнодушен: продолжает потягивать вино; кто-то молчит; кто-то с осуждением воззрился на малютку. Ни одного понимающего взгляда. Застывший силуэт Фёдора, словно он борется сам с собой. “Нельзя так трястись, — подумала Леська, — уходи отсюда! — на неё накатывал гнев, которого она не могла сдержать, — молчи, — велела она себе, — иди спокойно, уходи отсюда”.

Она пошла к двери, очень медленно, осторожно. Услышав новый всхлип-стон, остановилась. Если ты не мать ребёнка, чем отвлечь его, и одновременно не привести его отца в ярость?

32

И каждый день как на войне,

Бесконечные попытки применить свой гнев,

Примирить врагов мне, возможно по такой погоде,

Остается гордо лицезреть, как ты уходишь.

Поломанные. “Та сторона”

Леська вышла вперёд:

— Позвольте я?

Среди яростного детского плача, её голоса почти не было слышно.

— Ей пора отправляться спать!

Леська была абсолютно согласна, но чтобы девочка нормально легла спать, ей нужно спокойное завершение вечера. Она, Леська, собиралась об этом позаботиться. Она протянула вперёд два сжатых кулачка.

— Что выбираешь? — и тут же, не дожидаясь ответа, открыла ладони. На левой лежала большая блестящая монета.

Все дети замирают от фокусов. Саша шумно, с надрывом выдохнула. Несмело посмотрела на неё, спрашивая, можно ли взять? Леська молча помотала головой. Опять сжала руки. Снова открыла: ладони были пусты. Потянулась и вытащила монету из-за уха малютки.

Фёдор повернулся к ним спиной, словно бы загораживая ребёнка и опустившуюся на колени девушку от гнева отца. Миролюбиво обнял его за плечи, — Женщины разберутся с этим! Пойдём, выпьем! Сейчас уже десерт принесут.

Леська нашла глазами Мишку. “Торт”, — прошептала ему одними губами..

Слёзы уже высохли. Их место заняло любопытство. Это было элементарно. Срабатывало абсолютно со всеми детьми. Почему же другие взрослые этого не видели? Или видели, но не хотели делать? Считали, что сломать, сделать ребёнка удобным, важнее его счастья?

Леська опустила руку в карман фартука. Вот уже на ладони маленький бумажный пароход. Покачала кистью, как будто это было море.

— Поплыли, — она пристроила пароход на руке Саши. Та несмело зашевелилась, изображая волны. У Леськи же на пальцах уже играла лодочка.

И они поплыли: обошли вокруг некоторых гостей, пробежались по веранде, поднялись наверх, спустили кораблики по перилам и опять поднялись наверх, разыскали в детской карандаши, разукрасили свои кораблики, поболтали и, наверное, было не так уж много времени, когда в детской появилась Ксения, чтобы как раз помочь своей дочери уснуть спокойным сном.

“Спасибо”, — прошептала она Леське одними губами.

Леська устало улыбнулась. Наконец-то день подошёл к логическому завершению. Большая часть её работы была выполнена. Она прикрыла дверь в детскую и устало опустила плечи. Последний час она много думала, несмотря на то, что сама была занята многими делами: читала Саше книжку, помогала переодевать ей пижаму и складывать игрушки. Она словно знала, как и что правильно делать, но не делала этого, потому что мозг её был загружен другой информацией.

Она так старалась сделать свою жизнь достойной его. Старалась подняться из грязи. Вылезти к свету чистоты, к утреннему солнцу. Старалась вдохнуть рассвет во всё, что делала. Не потому, что мечтала встретить его. Нет. Ради памяти. Ради тех дней, которые у них были. Ради ребёнка, которого они сделали. Ради себя.

А теперь оказывается, ему ничего такого не было нужно. Он её старания не только не оценил, он их даже не заметил. О, как она была рада возиться с Сашей, вместо того, чтобы купаться в его злобных взглядах, да наблюдать за воркованием с невестой!

Забыть о нём. Вырвать из сердца и идти своей дорогой не оглядываясь на прошлое. Она ведь могла это сделать? Она уже и не помнила себя, свою жизнь без попыток не думать о нём. Она ведь не относилась к тем особам, которые кладут жизнь на алтарь любви за мужчину, который им не принадлежит?

Иногда, конечно, устав, как и всякая женщина, мечтала о мужчине, который пришёл и окутал бы её теплом, решил бы все проблемы. Однако со временем, она оставила это. У неё было свое дело, и не было времени чувствовать боль, во всяком случае, часто.

Леська оторвалась от стены, медленно направилась к лестнице. Ещё совсем немного осталось, наверное, меньше двух часов и она будет совсем свободна. Навсегда уйдёт из дома, который причинил ей такую боль.

33

И дёрнул чёрт выпалить в ответ,

Что твой просчёт не будет прощён.

Потом ещё и ещё.

Двуличная дура: ну, и где твоя вера?

Ну и где моя планка?

Поломанные. “Та сторона”

Фёдор молча разглядывал девушку. Гордую осанку подчеркивала прямая, чёткая линия плеч, хотя он видел, как трудно ей скрывать усталость. Плечи, казалось, удерживало лишь усилие воли. Глаза её были чересчур внимательными и строгими: ничто не смягчало её взгляд. Весь её облик раздражал его, поскольку никак не отпускал его внимание. Это рушило в его сознании все цитадели, все стены, построенные ещё много лет назад.

Почему её улыбки, волнение, дрожь пальцев оказались ложью? Грязной ложью! Почему? Он собирался потребовать объяснений! Чёрт подери, он собирался вытрясти из неё все объяснения, мыслимые и немыслимые, которые она только сможет дать! А если потребуется, то и выбить! Ярость, рождённая сознанием собственной правоты, требовала выхода.

Он не мог в своём воспалённом измученном воображении пока представить всех тех изощрённых пыток, которые хотел к ней применить. Последние несколько часов он изо всех сил сдерживал рвущейся наружу гнев, заставлял себя сидеть смирно, пить вино, разжимать челюсти и говорить.

Она, конечно, молодец, что помогла с Сашкой, пока Ксению отвлекла свекровь, но это только подогрело его бешенство. Ещё бы ей не уметь обращаться с детьми!

— Кухарка, куда это ты собралась?

Леська замерла. Почему этот голос всегда для неё так много значил? Почему она просто не могла пройти мимо, услышав его? Почему не могла не остановиться? Почему он вибрировал внутри неё, как вибрируют струны брошенной гитары? Почему она не могла научиться быть равнодушной к нему?

Леська медленно обернулась.

Фёдор казался стальным и непреклонным сразу — тёмный силуэт застыл в проходе, как необычная гротескная фигура. Они стояли одни в длинном коридоре, освещенном маленькими бра по правую и левую сторону от Фёдора. От этого его фигура казалась грозной, а тени, отбрасываемые картинами, вазами и комодом, — непрошенными гостями. Его лицо в полумраке приобрело какую-то особую тревожность, которой раньше Леська не замечала. Она напомнила себе, что несмотря на искажённые размеры, он оставался тем же неумолимым противником. Человеком, которого ей стоит опасаться, в руки которого она не должна угодить ни в коем случае.

— Господин что-то желает? — монотонно-холодным голосом произнесла она, надевая на лицо маску прислуги. Да, больнее всего делать вид, что не больно.

Он медленно повёл головой. Как бык, готовый броситься на тореадора.

Леська едва заметно выдохнула, борясь с оцепенением. Ей казалось, что она в этом доме уже очень и очень давно. Как будто в поезде. Чем дальше и больше она здесь находилась, тем больше ей хотелось попасть домой. В тёплый уют собственной комнаты, забросанный Маськиными заколками, обрезками цветной бумаги и фломастерами.

Фёдор медленно двинулся в её сторону. Она не боялась его, не должна была бояться, но вместе с тем, ей очень хотелось убежать. Она не хотела уже знать, что привело его в такое неописуемое бешенство, а вместе с тем и прекратить испытывать на себе силу его чар, силу его власти над собой и над всем её миром.

— Не хочешь ничего сказать мне? — звуки голоса Фёдора прокатились мурашками по её коже. У Леськи неприятно засосало под ложечкой. Почему все их встречи заставляют её нервничать?

— О чём ты? — она повернулась к нему, складывая руки на груди. Защититься хотя бы таким способом — всё, что сейчас она могла себе позволить.

Он медленно, очень медленно, приблизился и посмотрел ей в глаза так внимательно, что она не смогла не отвести взгляда.

— Ребёнок, — невозмутимо произнёс Фёдор, и сердце Леськи бухнуло в пропасть. Она подняла на него глаза, надеясь, что прочтёт в них только любопытство, ничего более. Наивная! Несмотря на кажущееся ледяное равнодушие, Фёдор впился в неё взглядом профессионального детектива. — Твой ребёнок… он ведь и мой тоже, — нижняя челюсть его едва заметно дёрнулась, прежде чем он закончил: — не так ли? — судя по его виду, он готов был придушить её.

Леська во все глаза смотрела на его лицо, пытаясь выискать в нём крупицы радости, надежды, понимания — хоть чего-нибудь, отдалённо говорящего о желании признать Маську, быть отцом ребёнка, которого она родила. Нет. Лицо Фёдора оставалось беспристрастным, как если бы она смотрела в зеркальную гладь тысячелетнего озера, повидавшего на своём веку крушения империй, войны, страдания миллионов людей, гибель динозавров и новое сотворение мира. Лишь желваки выдавали ярость и злость, которые ей предстояло испытать на своей шкуре.

О, как бы она хотела провалиться сквозь землю, чтобы не отвечать на этот вопрос! Почему не сказала ему сама о дочери? Теперь всё будет выглядеть в сто раз хуже, чем могло быть. Где были её мозги?

Собрав остатки мужества, Леська задрала подбородок, но кажется, слишком поздно. Кажется, ей не удалось справиться с чувствами, которые её одолевали: страхом, сомнением, беспокойством, усталостью. Лицо Фёдора заострилось, приобретая волчьи черты.

— Не думай, что я такой же легковерный, как твой дружок. Я ни за что не поверю, что ты так была влюблена в меня, что назвала в мою честь ребёнка от другого. Сколько ей лет?

Леська не ответила. Ей надо было выиграть немного времени, чтобы понять, как выстраивать оборону.

— Сколько ей лет? — стиснув вдруг длинными пальцами Леськины плечи, Фёдор дёрнул её на себя, — сколько?

Она поискала все возможности уйти от ответа, мысленно пробежала по всем тропинкам, которые правдами или неправдами позволили бы ей оставить тему в тени. Наконец, разомкнув упрямый рот Леська выдавила, отводя глаза: — Твоя возлюбленная очень беспокоилась…

— Сколько лет? — если бы не дом, полный людей, она уверена, Фёдор закричал бы так, что стёкла задрожали. Вместо этого он правой рукой сжал её нижнюю челюсть, заставляя смотреть в лицо, и произнося слова почти шёпотом, — сколько лет?

— Шесть, — выдавила Леська.

— Проклятье! — он так резко выпустил её, что она ударилась затылком о стену. В глазах сверкнули искры. Она убрала волосы ото лба и посмотрела, как он переваривает мысль о Маське, как молнии бешенства пересекают лоб, как сжимаются зубы, как глаза покрываются льдом. Она, кажется, услышала хруст замерзающей воды.

Внутренности её сжались в комок.

— Мой ребёнок, — выдохнул он, как будто выпуская на волю мысль.

— Да, — отчего-то перешла на шёпот Леська, — и твой тоже.

— Почему ты мне не сказала? — процедил он сквозь зубы, нависая над ней, подчёркивая каждое слово, — почему?

Почему? Он что, правда, думал, что всё произошедшее можно уместить в слова? Рассказать меж делом?

Как ему это объяснить? Как объяснить, что родная мать с утра до вечера пилит тебя? Говорит только гадости? Называет потаскушкой? Как объяснить, что единственному родному человеку, ты боишься сказать о ребёнке, который живёт в тебе? Как объяснить, что страшно ходить в школу. Вдруг медосмотр или ещё что, и все узнают о твоей тайне? Как объяснить, что мать, стоит ей прознать, в первую очередь ославит тебя? Как рассказать о страхе, который съедает тебя заживо? Мешает по вечерам закрывать слипающиеся глаза… Только ребёнок, который растёт внутри, даёт силы. Только он один. Ты понимаешь, что ни за какое спокойствие мира не расстанешься с ним. Не отдашь его ни врагам, ни друзьям. Будешь на асфальте спать и работать поломойкой, лишь бы никто не заставил тебя избавиться от него.

Ты бросаешь в рюкзак паспорт и тёплые ботинки и зайцем садишься в электричку. Она везёт тебя на север. Там другая, и третья. Иногда попадаются контролёры. Некоторые заставляют тебя сойти с поезда, некоторые, не слишком принципиальные и испуганные, — нет. Ты не думаешь о будущем: всё больше о еде и душе.

Вожделенный город не кажется таким уж прекрасным: холодный вокзал, нередкая морось, вечно дующие с залива ветры.

Ребёнок толкается, и ради его будущего ты ищешь работу, хотя ночевать приходится на чердаках и в подвалах. Ты с завистью смотришь на рекламу платных клиник и витрины детских магазинов, понимая, что твоему ребёнку не придётся пользоваться такими красивыми вещами. Да ты просто завидуешь детям в шапках, потому что не уверена, что будет, чем укрыть голову твоему малышу.

Ты так привыкаешь к тому, что только ты одна, одна и сама, несёшь ответственность за ребёнка, что мысль о том, что эту ответственность (и радость!) можно с кем-то разделить — даже не приходит в голову. Лежишь с температурой, кончаются деньги, пропадает молоко, захлопывается дверь — ты сама должна решать, как надо поступить.

Как объяснить въевшуюся под кожу привычку думать, что у твоего ребёнка есть только ты? Никто и никогда не поможет ему, если что-нибудь случится, никто не протянет руки, никто не ответит на вопросы. Никто не оценит достижений. Потому что ваша семья: мать и дочь. Что поделаешь? Такая семья.

Почему она и правда сразу не сказала ему о Маське?

— Почему? — взревел он.

— Повода не было! — рявкнула Леська, и на этом силы её закончились. Она отвернулась и прислонилась лбом к стене, выдыхая. Фёдор тут же вывернул плечо, разворачивая лицом к себе, причиняя мучительную боль. Принялся буравить глазами. Он не давал ей возможности сосредоточиться и найти ответ на это дурацкое “почему”. Леська пыталась собрать воедино кусочки сегодняшнего дня.

Вот она слышит его голос — неподходящее время…

Поворачивается к нему — тоже неподходящее…

Роняет нож — нет…

Встречает на улице — не тогда…

Видит с Натальей — не время…

Поцелуй — тоже нет...

Фёдор не готов ждать: словно у взбешённого пса, жилы на его шее напряглись, искривлённый рот превратился в оскал.

— Сколько же ты собиралась молчать? — зловеще зашипел он.

— Всегда! — выпалила Леська, вырываясь. Она не хотела сообщать ему об отцовстве и не собиралась лгать об обратном.

Фёдор помедлил, словно проверял, ждал: не передумает ли она, не раскается в собственных необдуманных словах.

— Ты хорошо подумала, прежде чем произнести это? — глаза издевательски сощурились.

— Я хорошо подумала, прежде чем…, — голос Леськи дрожал, как она не старалась сладить с ним, — …решила не говорить тебе о ней.

Он подошёл ближе. Так близко, что ещё полшага и прижал бы к стенке. Леська не двинулась с места. Если он собирался показать ей силу своего гнева или хотел запугать её, или ещё что-нибудь подобное, она не собиралась поддаваться панике, как не собиралась давать ему никакой власти над собой. Пусть катится в тартарары!

— Как ты смотришь на то, чтобы насладиться коллекцией миниатюр, которые собирает моя сестра? — угрожающе прохрипел Фёдор, так что Леську пробрало до самых костей, — они как раз за этой дверью, — он указал куда-то за её спину.

Миниатюры? Он что издевался? Или свихнулся? В его мягких, тёплых глазах не осталось и десятой доли доброты. Леська видела, как на ладони, сдерживаемую ярость. Он не мог обмануть её своими глупыми обходными манёврами.

— Я не увлекаюсь живописью, — облизнула она губы, пытаясь понять, как ей выбраться. Голова наотрез отказывалась соображать, словно мозг поменялся местами с вакуумом.

— Это плохо, — заметил он, но больше ничего не сказал и не отступил ни на шаг. Только развязал галстук — концы его упали по обе стороны от распахнутого воротничка. Волосы были взъерошены, глаза — налиты кровью. Это ей очень не нравилось. Очень не нравилось.

34

В квартире полумрак.

Поломанные. “Та сторона”

Леська посмотрела на открытый ворот рубашки, на впадину у основания шеи, на жилку, бешено бьющуюся под кожей. Он действовал на неё, как крепкое вино — кружил голову и заставлял забывать себя. Он знал, что делал, поэтому она на всякий случай напомнила себе, что не должна поддаваться его чарам. Пока Леська думала об этом, дверь за её спиной открылась и в следующий миг захлопнулась, оставляя их наедине в полутёмной спальне. Всё случилось так быстро, что она даже не успела сообразить, в чём дело.

— Теперь можем обсудить спокойно, и у нас достаточно времени, чтобы поговорить по душам, — на лице Фёдора расплылась медленная удовлетворённая ухмылка.

Несмотря на то, что Леське хотелось кричать и барабанить в дверь, она сдержалась и промолчала. Хочет говорить — пусть говорит. Ясное дело, будет вешать на неё всех собак. Станет обвинять её долго и страстно. Покажет весь праведный гнев, а потом ни разу не явится, чтобы хотя бы взглянуть на дочь.

Она выслушает. Не так уж это и сложно. Постоять и потерпеть, пока лапша наматывается на уши.

— Итак? — он подступил вплотную.

— Итак?

— Видимо, у тебя были веские причины.

— Причины? — нахмурилась Леська.

— Причины! — завопил он, не сдерживаясь. — Да, причины! — видя, что она не понимает, раздражённо пояснил: — Причины промолчать о моём отцовстве!

— Были!

— Я слушаю.

Леська вдруг стала совершенно спокойной (за исключением колотящегося в горле сердца). Если он готов выслушать, она найдёт слова, чтобы донести до него свою точку зрения.

— Я подумала, что не имею право врываться и разрушать твою жизнь.

— Вот как?

— Не смотри на меня так, будто я — монстр, — ноздри её раздулись сами собой, — ты собираешься жениться, у тебя совершенно своя нормальная жизнь.

— Жениться? Откуда такие сведения? — в голосе звучало нетерпение, замешанное на растерянности.

Да, ладно, пусть не было никакой женитьбы, пусть Наталья солгала ей. Не в этом дело. Если уж судить строго, то тогда, когда ей было пятнадцать, не только её мать не имела права втягивать её во все те гадости, в которые втягивала, но и он не имел права прикасаться к ней (ведь несовершеннолетние не могут принимать осознанных решений). Только разве есть у человека возможность закрасить прошлое белой краской? Нет! Она была и будет грязной. Червивому яблоку не стать целым, даже если вырезать червоточину.

Она должна смотреть в будущее. Несмотря на боль и грязь, которые были в её прошлом — получилось ведь из этого и хорошее. Родилась Маська. Кто знает, как сложилась бы её судьба, не встреть она тогда Фёдора?

Нет, этого бы она точно не хотела бы избежать. Пусть в его глазах она увидела презрение и злость, но помнила она в них и любовь. Тот момент, когда вы впервые встречаетесь с человеком глазами и понимаете, что он вам симпатичен. Вы снова находите его в толпе, и снова его взгляд лучится теплом. Вы хотите, чтобы он подошёл, потому что от этого теплеет в душе и дельфинчики резвятся где-то в области затылка.

Вам легко говорить о чём угодно, и смотря на губы этого человека, вы думаете только о том, как прикоснуться к ним. Вам хочется потрогать его волосы — потому что это так естественно. Вы вдыхаете запах его кожи, и она пьянит вас. Нет ничего прекраснее, чем быть вместе. Вы не можете наговориться и не можете расстаться. Любые его слова смешат вас, потому что дельфины плещутся не просто в море, они купаются в эйфории. У вас не возникает вопроса, насколько дорога ваша девственность, до каких пор надо её беречь, потому что близость дороже преград между вами. Вы верите этому человеку, как себе, и даже больше. Вы понимаете, что он никогда не сможет вас простить, потому что сами себя простить не можете.

— Зачем тебе ребёнок от случайной подружки, который появляется, не пойми откуда?

— Действительно, зачем? — его поза стала расслабленной, но в голосе снова росла угроза. Леська сглотнула, но позиций не сдала.

— Хочешь стать папой по воскресеньям?

— Раздумываю…

— Что-то я не заметила в тебе такого желания!

— Не заметила, значит… — она видела, как внутри у него кипит и кипит чёрная зола. Это ей не нравилось. Не нравилось!

— Не заметила! — взвизгнула Леська.

— Ну, так послушай, Олеся, — он наклонился к ней, скулы прорезали судороги. Лицо потемнело ещё больше. — Не тебе решать, быть мне отцом или нет. — Фёдор медленно проговаривал каждое слово. — Я уже отец! Не тебе решать, расти ли моей дочери безотцовщиной или иметь папу? У неё он уже есть! Не тебе решать, кто будет её отцом. Это я!

Он сверлил её безжалостным взглядом, отчего внутри Леськи поднялся настоящий ураган сопротивления. Да как он посмел говорить с ней в таком тоне? Кто он такой? Разве не она одна растила ребёнка, когда он нежился и прохлаждался неизвестно где? Разве не отдавала она лучший кусочек своей крошке? Разве не каждую минутку и секундочку думала о ней? Разве не делала она каждое движение в своей жизни ради маленьких карих глазок и тоненьких пальчиков?

Будто она не хотела, чтобы у её дочери был отец! Будто она не хотела, чтобы им был он. Разве не ради его спокойствия она промолчала о ребёнке? Разве до сегодняшнего утра помнил он вообще о её существовании, уж не говоря о подозрении о своём отцовстве?

— Вот как! — не сдержавшись воскликнула Леська: — Раз ты так готов быть отцом: пожалуйста, будь! Я тебе не запрещаю!

35

Сопротивляться тебе не смогу уже я, делай всё,

Что захочешь, только останься.

Поломанные. “Та сторона”

— Не запрещаешь? Как мило! — Фёдор невозмутимо смотрел на неё, лицо его стало бесстрастным. После чего он запрокинул голову и расхохотался. — Ты настоящее дьявольское отродье!

Уж не сошёл ли он с ума на самом деле? Смеётся? После того, как готов был задушить её собственными руками?

— Сам ты — отродье! — отрезала Леська и метнулась к двери, открыла её, но тут же, не поняв как, была пригвождена к ней. Дверь с оглушающим треском захлопнулась, и она оказалась зажатой между деревом и стальными мышцами груди.

— Стоп! Я ещё не задал всех вопросов.

Но Леська видела, что теперь он уже не в том злобном напряжении, которое изводило её весь вечер. Он немного выпустил пар, может быть смех, пусть грубый и невесёлый, помог ему расслабиться. Она не знала, видела только, что лицо больше не оставалось искаженной от ярости маской. Она ещё не понимала, какие последствия это будет иметь для неё, но подумала, что, наконец, они немного отодвинулись от края пропасти.

— Ты пыталась позвонить мне?

— Нет.

— Найти меня?

— Нет.

— Ты могла бы спросить обо мне у моей тёти.

— Нет! — с чувством выкрикнула она.

— Эй! — его глаза снова потемнели, — Девочка! Ты не забываешься?

— Я тебе не девочка! — яростно зашипела Леська.

Пыталась ли она найти его? Позвонить? Связаться через тётку? Леське хотелось рассмеяться и заплакать одновременно. Хотелось сесть в углу и выть! Выть не прекращая! Она была маленьким испуганным подростком. Диким зверьком. Как затравленный волчонок она скрывалась от знакомых, прятала живот от взрослых. Опускала глаза, стоило кому-то заговорить о возрасте или, хуже того, спросить, сколько ей лет. Она не знала не только своих прав и обязанностей, ей даже в голову не пришло, что она может разделить произошедшее с кем-то, что Фёдор несёт свою долю ответственности за малыша, растущего в ней.

Это. Просто. Не. Приходило. Ей. В. Голову.

До сегодняшнего дня она не думала об этом. Она просто выживала. Ела, пила, работала, отдавая каждую частицу себя, своего времени дочери, любимому делу, наслаждаясь жизнью, где она сама была хозяйкой своей судьбы. Ей достаточно было уже только этого. Достаточно было тёплых воспоминаний да сновидений, в которых Фёдор не ненавидел её.

Сегодняшний день всё перевернул с ног на голову. Леська посмотрела на маленькую родинку на мужском подбородке. Его близость дышала жаром. Он прекрасно знал, как действует на неё. Он не имел права так действовать! Не имел права говорить с ней грубо или зло. Если уж такой умный, поинтересовался бы как у неё сложились обстоятельства, после того, как… Леська подняла голову, чтобы в лицо сказать ему всё это, но горячие губы накрыли её губы, и она провалилась в какую-то бездну, состоящую из жарких воспоминаний и запахов лета, туманного восхода и забытых чувств. Она мечтала об этом весь день. Семь лет.

Теперь она снова оказалась в его руках. Слабая, не способная сопротивляться. Несколько мгновений Леська стояла неподвижно, словно приросла к полу, а потом качнулась к нему. Почему она не могла, не хотела сопротивляться? Почему не делала того, что приказывал делать разум? Почему не отталкивала его? Она вся подобралась, решая, что она должна сделать, как не унизиться ещё больше, чем она унизилась, потеряв голову и ответив на поцелуй. Ах, только бы оказаться в кухне, в своей крепости!

— Ты знала, что наша встреча не была случайной? — голос Фёдора слегка хрипел. Он вдруг почувствовал удушающую лёгкость. Словно его тело было готово перейти в иной мир, а перед этим должно было умереть в этом. Происходящее предстало перед ним с кристальной ясностью. Также как и их с Олесей будущее. Стал очевидным ответ на вопрос: для чего судьба столкнула их? Стало понятным, что цель его иметь крепкую семью и дом — вот она, в руках этой несгибаемой непонятной девушки. Если он не сделает сейчас выбор, то потеряет не только возможность быть с ней, но и всю свою жизнь потеряет, счастье потеряет, себя, воздух. Всё потеряет, если не сможет получить эту девочку-женщину.

Это семь лет назад он думал, что судьба и жизнь человека определяется событиями вокруг него, обстоятельствами, окружающими людьми. Теперь он не был так наивен. Жизнь человека — это его выбор. Череда бесконечных выборов. Яйца всмятку или в мешочке? Прогулка на велосипеде или автомобиле? Правда или ложь? Бег трусцой или отдых на диване? Книга или сериал? “Да” наркотикам или “нет”? Эта женщина или другая? Самому сделать выбор. Отбросить страх. Взять на себя ответственность за своё решение. Наконец-то захотеть чего-то так сильно, что выбор кажется очевидным, а всё остальное — неважным. Мы и только мы сами определяем свою судьбу: ни наши отцы, ни матери, ни братья, ни соседи, ни друзья, случайные прохожие, политики — никто не в состоянии сделать выбор, который мы делаем каждый день.

Теперь вопрос не стоял: удалить её из своей жизни, потому что она нарушит спокойствие, которое он ценил превыше всего, теперь вопрос был в другом. Он должен был во что бы то ни стало получить её, потому что именно Олеся обещала принести мир в его сердце. Обещала своим упрямством, взглядами исподлобья, нежеланием выглядеть красивой в его глазах, стойкостью, рождённой дочерью, сжатыми губами, нежданной встречей — всем своим существом она кричала ему, что будет самой лучшей подругой его сердцу. Его душе, и его телу. Может быть, и тогда, много лет назад, их души понимали это?

— Что?.. — Леська и без того чувствовала себя в какой-то другой реальности: — Что значит, не была случайной?

— То, что Лёха не случайно пришёл к музыкалке тогда, когда ты там была? Что мы встретили тебя на следующий день?

— Неужели? — в общем-то, Леську не особо интересовало прошлое. Сейчас она думала о поцелуе. Зачем, для чего, он её поцеловал?

— Да. Я тебя давно заприметил.

— Врун.

— Ты на меня даже внимания не обращала. А я к тебе за ягодой несколько раз приходил.

— Правда?

— Да. Ты бросишь мимолётный взгляд и сразу глаза опускаешь. Я хотел с тобой познакомиться. Несмотря на то, что был связан отношениями почти два года.

— Я тебе не верю.

Он будто бы не слышал её.

— Ты, кажется, очень стеснялась, что приходилось на рынке работать.

— Да.

— Так вы сейчас живёте вдвоём с дочкой?

— Да.

— С кем же она сейчас?..

— А… — Леська замялась, — ну, вообще-то, одна, — понимая, что сейчас он примется обвинять её в безответственности, добавила: — она уже больше года может одна оставаться. Она очень самостоятельный и спокойный человек. Скоро к ней моя подруга придёт, — она посмотрела на часы, — примерно через полчаса. Она мне напишет.

Фёдор задумчиво посмотрел на неё. Тускло блестели стёкла очков. Родинка на подбородке дышала угрозой, но спросил он мягко.

— А твоя мама?

— Она в Новороссийске, — Леська опустила голову.

— Вы не общаетесь?

— Нет, почему? Общаемся иногда. Очень редко. Ездили с Маськой летом пару раз. Она море очень любит. Но проще куда-нибудь в другое место поехать. Больно очень, — замолчала.

— Как ты в Питере оказалась? Отца искала? Нашла его?

— Нет...

— Мне жаль, — Фёдор поставил ладони на стену справа и слева от неё. Наклонил голову, почти коснувшись лбом Леськиного лба. — Разве ты не согласна с тем, что каждый ребёнок хочет, чтобы у него были и мама, и папа?

Он пытался запутать её! Но она прекрасно понимала, к чему он клонил!

— Согласна, конечно! Но это не наш случай!

— Хочешь сказать, что наша дочь не хочет иметь обоих родителей? — широкие плечи угрожающе нависли, грозя раздавить.

— Хочет, конечно, но это не значит, что это возможно! — не сдавалась она.

— Ты, наверняка, знаешь почему? — он весь превратился во вкрадчивое спокойствие. Будто все решения давно приняты.

— Прекрати! — Леська хотела вырваться, но Фёдор обернулся несокрушимой каменной глыбой. Как она не старалась, не смогла ни сдвинуть его, ни просочиться мимо.

— Завтра я возвращаюсь в Москву, я не могу остаться, как бы ни хотел. Срочные дела требуют моего присутствия. Вы едете со мной. Тихо! — он рукой прикрыл все её возражения, — я понимаю, твоя карьера и твои планы. Вся твоя жизнь в одночасье претерпит колоссальные изменения. Но у нас нет времени. Наша дочь уже шесть лет прожила без отца. Мы должны... я должен присутствовать в её жизни в два раза больше времени, чем могу, чтобы наверстать упущенное. У неё только одно детство. У нас будет целая жизнь, чтобы выяснить отношения, вспомнить прошлое, поссориться, помириться, снова поссориться, найти общий язык и построить отношения мечты. Но у неё только одно детство. Я должен быть с ней рядом. Поэтому тебе просто придётся подчиниться. Тебя я не спрашиваю, хочешь ты ехать или нет, есть ли у тебя такая возможность, — остановил он желающие сорваться возражения, — поверь, я уважаю твоё право самой решать, делать выбор.

— Неужели? — Леська недоверчиво подняла бровь. Она всё ещё оставалась в тисках.

— Да, — Фёдор кивнул, — кроме этого решения, которое я из соображений экономии времени принимаю за нас двоих, всё остальное мы будем решать сообща. Поверь, тебе понравиться следовать за мной. Видишь ли, по молодости лет ты пока не знаешь, что подчиняться иногда не только полезно, но и приятно. Мы были дураками. Я дураком был. Заметь, до каких пределов мы с тобой докатились, и где теперь находимся благодаря моему попустительству.

Леська остолбенела. Как долго в этом бесконечном мире она была одна? Научилась самостоятельно стоять на ногах, растила Маську — послушную любопытную умницу, училась, работала от зари до зари. Неужели ошибки юности всегда будут преследовать её, не дадут быть счастливой? Вот он — этот мужчина, от одного вида которого душа её трепещет. Мужчина, который и тогда, семь лет назад, не вызвал в её душе не единого вопроса, ни единого протеста. За которым она пошла бы на край света, позови он. С другой стороны, ей уже не пятнадцать. Фёдор, конечно, все здорово говорил, но где гарантия, что все эти слова не пустые фразы? Кто будет содержать их в Москве, и где они с Маськой будут жить? Сейчас она задаст ему вопрос в упор, и все розовые мечты улетят в черноту. Во внекосмическое пространство.

— Выглядит, как предложение стать твоей женой, — жёстко бросила Леська.

— Это оно и есть, — без запинки подтвердил Фёдор.

Её душа, и разум, и тело оцепенели. Не нужно никаких дополнительных гарантий, доказательств, вопросов, объяснений. Решение сложной проблемы вполне умещалось в нескольких словах, произнесённых мужчиной, знающим цену своему слову. Тем не менее, она хотела подтверждения, что всё правильно поняла:

— Разве ты не знаешь, что со мной тебе лучше не связываться?

— Знаю. А также знаю все твои отговорки, мол, ты выросла без отца и представления не имеешь о прочных отношениях, о всяких закономерностях типа устойчивых моделях семьи. Заметь, я не называю это чушью. Это реальность, в которой мы будем с тобой жить. Это реальность, которую я беру замуж. Это реальность, в которой я беру на себя ответственность за свои поступки, ты — за свои, и мы оба — за наши. Если ты выходишь за меня не по любви, а по потребности любви или из рационального желания лучше заботиться о нашей дочери — я принимаю и это.

Он внимательно посмотрел на Леську и притянул её к себе. Под его тяжёлой рукой ей было тепло и спокойно, как будто она защищена от всех страхов мира. Она вздрогнула и против воли, неожиданно для себя перенеслась в мир покоя, в маленький защищённый мир счастья, в котором не случается ничего плохого. Где пятнадцатилетние девочки любят без оглядки, отношения легки и просты, где дети рождаются в полных семьях, и матери любят их так же, как и отцы.

— Стой! А если у меня есть отношения?

— И что? У меня тоже они есть. Не находишь заботу о ребёнке более веским аргументом? Кстати, нам пора отправляться к ней.

— К Маське? — не поняла Леська.

— К Федоре.

— Стой! — Леська никак не могла поверить в реальность происходящего, в реальность их разговора. Ещё несколько часов назад он велел ей убираться с глаз долой! — Мне казалось, что ты ненавидишь меня?!

— Ненавижу, — рассмеялся Фёдор, — но не так сильно, как утром.

— Не так сильно? Что же изменилось?

Фёдор пожал плечами и призадумался.

— Утром ты была лишь воспоминанием, а теперь ты живая, — он погладил тыльной стороной ладони Леськину щёку, а потом подцепил пальцами прядь волос, — кажется, мне будет нелегко тебя отпустить. — Ей хотелось сказать, что не надо её отпускать, но Леська не посмела. Она смотрела, как он вертит в руках её локон. Пальцы у него были длинные и крепкие, с крупными, немного выступающими костяшками. Такими их Леська и помнила. Несколько минут они не выдохнули ни звука, пока Фёдор не повторил: — я не могу отпустить тебя, — его голос звучал, как звучит орган в церкви: ровно и медленно, наполняя собой всё пространство так, что не понять, откуда исходит звук.

Леська замерла. Произнесённые слова не могли быть адресованы ей. Одновременно они настолько точно отражали всё то, что она хотела услышать, что тоже не могли быть неправдой.

«Я одна любить тебя умею, да на это право не имею.

Будто на любовь имеют право.

Будто может правдой стать неправда»

— Я не могу тебя отпустить, — снова произнесли его губы.

Леська медленно выдохнула. Она чувствовала, как её глаза наполняются влагой. Слёзы и драмы — это так дёшево, но она ничего не могла с этим поделать. Она должна была сказать ему, что уже всё давно устроено, и он не должен принимать скоропостижных решений, не должен что-то менять в своей жизни. Она должна была спросить, зачем она ему, и запутать его в клубке бессмысленных разговоров, разбудить в нём старые обиды, заставить его уйти.

Она не делала этого. Всё, на что она сейчас была способна, это смотреть на него полными слёз глазами и вдыхать ртом тёмный воздух комнаты. Она была способна только сдерживать рыдания, которые рвались у неё из горла, с тех самых пор, когда она сидела одна на пыльной дороге. Сегодня она слишком много вытерпела: смотрела, как другая прикасается к нему с полным на то правом, слышала, как он насмехается над нею, как изводит её. Была рядом с ним, понимая, что это такая же редкость, как приближение кометы Галлея к Земле. Сегодня она всё это вытерпела. Как могла, сдерживала рвущие душу чувства. Почему бы теперь, на секунду, на миг, не позволить себе поверить в его слова?

— Идём, — повторил Фёдор и открыл дверь.

Она послушно вышла за ним. Она чувствовала себя немного зомби. Он так много наговорил ей. Она была так очарована, что никак не могла найти возражений, хотя они у неё были, определенно были. Были перед тем, как они оказались одни в комнате и были только что, когда он говорил о заключении брака. Все аргументы были вескими и рациональными, но почему-то вдруг перестали приходить на ум.

Да, он напомнил ей, что она росла без отца, и каждый день его отсутствия остро ощущала себя недолюбленной. Он абсолютно верно говорил и о гулком вакууме в её душе, когда она осознавала, что новый мужчина, пришедший в их с матерью дом — не её отец. Отчего Фёдор так легко понимал это? Она вспомнила свои мечты, не такие уж и древние: встретиться с отцом, увидеть его хоть краешком глаза, хоть на пару секунд, поговорить и наверстать упущенное время. Она знала это, каково скучать и завидовать девочкам, у которых были папы рядом. Каково грустить и убеждать себя еженощно, что жизнь такова. Она не хотела своей дочери такой участи. Не хотела.

Но она и не хотела стать женой только оттого, что когда-то много лет назад, они вместе создали ребёнка. Леська спускалась за Фёдором и отчаянно раздумывала, как ему все это сказать, чтобы он не бросил её на полпути, не отказался увидеться с дочкой.

Она поймала на себе удивлённый взгляд сестры Фёдора, недоумённые — её гостей, чуть насмешливый — его отца. Представила, как они сейчас выглядят: элегантный мужчина держит кухарку за руку и куда-то ведёт её за собой. Кто она вообще такая, чтобы иметь право прикасаться к нему?

— Мне тут нужно обсудить кое-что с Олесей. Сможешь справиться без неё? — Фёдор хмыкнул, обращаясь к сестре. — Мы недалеко. И ненадолго.

В следующий миг за ними уже захлопнулась боковая дверь, и они оказались в просторном помещении подземного гаража.

Леська притормозила. Неужели он заставил её снова забыть, кто она такая? Опять смог запудрить ей голову?

Раз уж он не против встретиться с Маськой, они могут время от времени делать это в кафе. Или на детских площадках. Или где-нибудь ещё…

— Боишься? — Фёдор повернулся к ней и сжал холодные Леськины руки в ладонях, — я наговорил слишком много.

— Ты всё правильно сказал.

— Но не упомянул про самое главное.

— Да, — смело подтвердила она.

Он прижал горячие губы к её пальцам. Место соприкосновения обожгло огнём. Она вспомнила все те слабости, которые испытала сегодня. Все те мысли, которые по глупости сказала себе сегодня.

— Химия, — звук вырвался из горячих губ, как волшебство.

— Что химия? — не поняла Леська: не это слово она хотела услышать.

— Химия. То, что между нами происходит. То, чего мы с тобой пока не поняли, но сполна ощутили и сегодня, и много лет назад. То, с чем мы пытались бороться с самой первой нашей встречи. Стоило нам встретиться, мы оба попались. Мы это знали, ты и я. Мы и сейчас это знаем. Мы сегодня весь день только и делали, что пытались не думать друг о друге. Мы боимся тех чувств, которые друг у друга вызываем. Но мы не можем игнорировать их бесконечно. Я могу тебе сказать, что беру тебя, потому что у нас есть дочь, но это не так. Я просто люблю тебя, — он прислонился лбом к Леськиному лбу, — Люблю. Ты тоже меня любишь. Твои глаза сказали об этом сегодня. Твои глаза не соврали мне, как и тогда, когда мы купались. Не знаю, почему я был дураком, и поверил, что ты хотела подцепить меня из-за каких-то тёмных намерений. Наверное, был слишком уязвлён. Ты ведь любишь меня?

— Люблю, — подтвердила Леська.

— Тогда давай, садись! — он подтолкнул её к машине, но прежде, чем открыть дверь, снова прижал к себе. — То, что я скажу, покажется тебе банальностью, но только теперь я стал человеком, понимающим, что мука эта того стоила, чтобы её перенести. Ты была права, когда не просила меня верить тебе. Ты руководствовалась собственными представлениями и суждениями. Я проклинал тебя, это правда. Мне было больно. Я старался не покоряться этим чувствам. Я старался не помнить твоих глаз и твоих слов, не вспоминать твоего смеха. Это было архи сложно, особенно в первый год. Мне казалось, что я справился, но это было самой чудовищной иллюзией в моей жизни…

Леська сделала один небольшой вдох, затем ещё один. Его глаза не отпускали её. И вот уже её рука ложится на его гладкую щёку, и пальцы трепещут от знакомого тепла. Какое это облегчение, узнать, что твои чувства взаимны. Она прижимает лицо к его плечу, и чувствует, как мужские ладони гладят её волосы. Гладят медленно. Большие руки держат её так нежно, словно она самое большое сокровище на земле.

«Почему без миллионов можно?

Почему без одного нельзя?

…

Наконец-то отдохну немного…

Очень мы от горя устаём.

Почему ты не хотел так долго?

Вспомнить о могуществе своём?»

Эпилог

Уже не важно кто чего стоит,

Если связаны судьбой, значит ей нужно.

Поломанные. “Та сторона”

У каждого человека свой багаж воспоминаний. Один помнит рыбалку с отцом, другой — первый поход в парк аттракционов, третий — поездку на море. А может, и не так. Зачастую в голове остаются незначительные события, маленькие эпизоды, которые, казалось бы, должны затеряться среди миллионов часов человеческой жизни: выпавший зуб, игра в куклы, встреча с дворовым котёнком.

Я помню зеркало. Большое, тяжёлое, в красивой серебристой раме с листочками и завитками. В нём отражается ещё не полная наша семья: папа, я и мама. Без Федьки. Помню точно, что это не мой первый день в школе, потому что тогда мы ещё к папе не переехали. И не первый день, когда мы в нашем новом доме, потому что тот день я заснула в дороге, и папа нёс меня на руках. Я слышала, как мама говорит ему: “Надо разбудить, она уже взрослая”, но ещё сильнее зажмуривала глаза. И, кажется, папа крепче прижимал меня к себе.

Так вот. День с зеркалом. На мне надето розовое платье в белый горох с пышной юбкой (мы вместе с папой в магазине купили), на голове два хвостика. Мы смотрим друг на друга в отражении, любуемся. Я — своим новым папой, который защищает меня и моё имя, мама — тоже папой, папа — нами с мамой — в этом я уверена.

Мы абсолютно счастливы, хотя за секунду до того, как подойти к зеркалу, спорили. Я это очень хорошо помню, как если бы тогда мне было не шесть, а шестнадцать.

— Федора Фёдоровна? Ты смеёшься? — мама поднимает к папе лицо, и брови её хмурятся.

— Вовсе нет! — улыбается он.

— Не самое красивое сочетание имени и отчества для девочки.

— Что я могу поделать, если ты не подумала о её будущем?

— Я подумала о её будущем. В нём значилась Федора Алексеевна.

— Очень умно — мифическое имя для реальной девочки, — хмыкает папа, а я согласно киваю.

— Надо просто поменять ей имя, пока не поздно, — настаивает мама.

— Мне? — я отрываю взгляд от маминого кольца, которое за секунду до этого примеряла на безымянный палец.

— Милая, согласись, не очень красиво звучит Федора Фёдоровна, — мама присаживается рядом со мной. Уже тогда, наверное, я была упрямой: в её глазах читается тревога. Я не понимаю её причину. Моё имя кажется мне гораздо симпатичнее стандартных Лена и Маша. У нас в классе две Лены и три Маши. Севкина, Доронина и Ткачук.

Федора же одна. Не только в классе, но и в школе. Подозреваю, что и во всём городе, а может, и мире. Имя такое же уникальное, как я сама. Те, кто слышит моё имя впервые, обязательно многозначительно кивают. Представляю, как они будут удивляться, когда я стану говорить, что у меня отчество — Фёдоровна!

— Очень красиво звучит, — я настырно мотаю головой. Отчётливо помню, что тогда я восхищалась своим именем. Впрочем, как и сейчас.

— Согласен, — папа подмигивает мне. — Просто божественно звучит!

— Когда она превратиться в подростка, для неё это не будет звучать божественно! — набирает обороты мама.

— Я не превращусь в подростка! Обещаю! — серьёзно говорю я. Подростки — это какие-то хулиганы, про которых иногда рассказывают по телевизору.

Мама с папой хохочут. Я смотрю на них строго. Они любят смеяться по любому поводу: мама забыла приготовить кашу — смеются, папа опаздывает на работу — смеются, застряли в пробке — смеются, должен родиться брат — смеются. Не то, чтобы мне это не нравилось. Наоборот, я обожаю, когда они веселятся: в такие минуты папа всегда меня и маму прижимает к себе. Но сейчас решается очень важный вопрос.

— Ну, значит, когда ты станешь учительницей, тебе это не будет нравиться! — не унимается мама.

— Будет! — надуваюсь я. Понять не могу, с чего бы мне перестало нравиться моё имя? Да ещё и в сочетании с папиным.

— Что ты предлагаешь? — папа встаёт и берёт меня на руки. Я уже взрослая (и мама регулярно ему об этом напоминает), но обожаю, когда он так делает!

— Отличное имя для Федоры, — мама задумывается…

— Маша? — подсказывает папа и подмигивает мне. — Лена?

— Нет! — мы кричим с мамой в унисон.

— Фёкла?

— Нет!

— Может быть, Марина? Или Наташа? — смеётся он, подходит к зеркалу и корчит рожи.

— Нет! — я в ужасе, что меня могут называть какими-то чужими именами, — нет!

— Может, мне имя изменить на Алексея? — он вопросительно смотрит на мамино отражение в глубине комнаты.

Мне такая идея не нравится. Я боюсь, что папа может разлюбить меня из-за того, что пришлось менять такое красивое имя.

— Нет, — говорю я его отражению и медленно качаю головой.

Мама тоже. Она подходит к нам.

— Вот видишь? — папа пересаживает меня на одну руку, а другой обнимает маму. — У нашей дочери лучшее имя, которое ты только и могла придумать. Сына тоже Фёдором назовём! — он снова подмигивает мне и целует мамину ямочку на щеке. Я тут же подставляю свои щёки. Получаю два поцелуя.

Мамины глаза хитро блестят: — А если дочка родится? — не унимается она.

Несколько секунд в оцепенении они смотрят друг на друга. Я прямо вижу, как папа перебирает в уме имена: “Федора”, “Федюня”, “Феодора”.

— Леся, — подсказываю я ему.

— Леся! — он улыбается и прижимает меня так крепко, что мои бедные косточки хрустят. — Верно, родная! Леся!