Часть 3. Абордаж

14

Не поддаваться бы на провокации — ссорам по пустякам,

Чтоб не случаться так часто.

Поломанные. “Та сторона”

Прошло немало времени, прежде чем ей удалось немного успокоиться. Над головой бубнил телевизор, пока Леська мариновала оленину. Она выбрала CNN и прибавила звук, надеясь, что сосредоточение на английской речи позволит забыть обо всём остальном. Тем паче, что новости и хорошие репортажи она любила больше, чем сериалы и ток-шоу.

Леська просеяла горсть муки, затем насыпала ягоды можжевельника в большую пиалу, добавила семян кориандра и две звёздочки гвоздики, растёрла мраморным пестиком и наклонилась вдохнуть смесь ароматов, когда голос над ухом заставил её подпрыгнуть.

— Какого рожна ты здесь делаешь?

Леська резко выпрямилась.

— Чёрт! Ты напугал меня.

— Что ты здесь вынюхиваешь? — голос звучал глухо, как удар камня по железу.

Она правда верила, что он не придёт на кухню?

Взять йогурт.

Перехватить булочку.

Налить воды.

Или постебаться над ней.

— Ничего не вынюхиваю! — она чувствовала, как близко он стоит. Так близко, что повернись она лицом, смогла бы рассмотреть каждую ресничку.

— Тогда что? — от Фёдора несло жаром, как от раскалённой печки.

— Не видишь, что ли? Работаю, — она боялась смотреть в тёмные глаза. Боялась оборачиваться. Но среди множества запахов кухни — чернослив и уксус, кофе и пряности, корица и утро, уловила тонкие ноты его личного, не забытого ею, запаха.

— Так я и поверил. Ловкая, меркантильная девица вдруг перевоплотилась в трудягу, — краем глаза Леська видела, как он брезгливо осматривает её, словно она — мутная лужа посреди неукоснительного порядка.

Леська сделала глубокий вдох, стараясь не обращать внимания на ноющую боль в груди, жжение в горле и злые слёзы, закипающие в глазах. Проклятье! Только и осталось, что разрыдаться у него на виду… Честное слово, она не настолько грязна, насколько он думал о ней! Она могла предстать перед ним. И она имела право держать голову высоко. Да, в юности, когда её мать была властна над ней, она совершала ужасные поступки, но с тех пор много воды утекло, она слишком дорого заплатила за произошедшее и не собиралась посыпать голову пеплом до конца своих дней. Будь у её матери столько денег, столько домов, машин, прислуги, красивой мебели и книг, стала бы она играть судьбой своего ребёнка?

Конечно, мать это не оправдывало, и теперь, когда у Леськи самой росла дочь, поведение родительницы казалось ещё более чудовищным. Тем не менее, они не убивали, не крали, не совершали тяжких грехов. Они всего лишь играли на слабостях людей.

Внутри закипело возмущение, но Леська заставила себя промолчать. Что она могла сказать? Что она давно не мошенница? Никогда ею не была. Так он ей и поверил. Он будет её оскорблять, пока она не выйдет из себя и не накинется на него, как базарная баба.

Впрочем, ему это в любом случае не удастся. Леська напомнила себе, что она — профессионал. Она не поддаётся на провокации, тем более тогда, когда занята любимым делом. Она полностью сосредоточена на продуктах и процессах за которые отвечает, а также на целях, поставленных перед ней.

Леська повернулась, чтобы сказать совершенно спокойным, чётким и ровным голосом, что ему здесь не место, и ему не удастся вывести её из равновесия, а тем более не удастся испортить его сестре праздник, но его уже не было. В кухне была она одна.

15

Если бы мы знали, как влюбляться,

Тогда наверняка бы выбирали себе тёплых людей,

А не обложки глянцевые…

Поломанные. “Та сторона”

Пустая, жадная до денег, беспутная!

Фёдор оторвался от экрана и скрестил руки на груди.

Семь долгих лет, и она здесь. И он, как мальчишка, больше ни на чём не может сосредоточиться. Дурак!

Кукла, шантажистка, мерзавка!

Как она только и посмела показаться ему на глаза?

Вдох — выдох.

Не оставаться с ней наедине. Не смотреть на неё.

Семь грёбаных лет, и она появляется на пороге… Всё что угодно он ожидал, но только не встретить её на кухне сестры. Усилием воли Фёдор заставил себя убрать руки ото рта и прекратить сжимать кулаки. Она этого не стоила. Не стоила тех эмоций, той злости, которую всколыхнула в нём, того мучения, которое обещал сегодняшний день.

Не было нужды заглядывать в лицо, чтобы узнать её. Прямая спина, бёдра, расправленные плечи, тот же поворот головы — она как будто бы создана, чтобы одним своим видом выбивать его из колеи. Она была создана, чтобы смущать его мысли, лишать разума, наполнять грудь каким-то незнакомым, невольным трепетом.

Похитительница сердец в образе покорной прислуги? Что за новая роль?

Выдохнуть. Прекратить думать о ней. И, ради всего святого, не оставаться наедине! Её близость, как по щелчку, заставила его забыть о предательстве. Она пахла ягодой, морем и солнцем.

Фёдор закрыл глаза. Как она его испугалась. Как изо всех сил старалась скрыть страх, и как её грудь поднималась от частых поверхностных вздохов. Её золотистая кожа.., теперь не такая смуглая, как раньше, видимо, она жила в этом лишённом солнца краю не первый год. Даже и сейчас она напоминала спелые персики. Спелые персики, которые она ела тогда, когда он впервые принял решение приблизиться к ней.

О, эти мучительные воспоминания! Воспоминания о её лице, смехе и теле, которые, как наркотик, одурманили его тогда, притупили ум и всякое соображение. Он и вправду был настоящим идиотом, бегая за ней, как пудель на шлейке. Он, кажется, ни до, ни после не испытывал тех разъедающих душу чувств, которые вызывала в нём эта соплячка. Она говорила, и смотрела, и улыбалась так, что внутренности его превращались в огонь, от которого она оставила лишь пепел.

Она обладала чем-то восхитительным: умом ли, жизненной энергией, глазами, телом. Он не знал, но будь он трижды дураком, если ещё раз покусился бы на её близость, на разговор с ней, на такие разные, но в то же время похожие судьбы. Кто она такая, чтобы расставленное по полочкам превращать в хаос одним взмахом руки, одним поворотом головы? Он ни за что не позволит ей этого сделать. Никогда. С некоторых пор он сам, и только он является владельцем своей судьбы.

16

Если бы умели разбираться,

Не пришлось бы страдать и болеть.

Поломанные. “Та сторона”

У Леськи, конечно, не было фотографии Фёдора, не было какой-нибудь памятной вещицы, не было даже засохшего цветка. Была строчка в Гугле, где набрав его имя, она могла увидеть чуть не каждый день его жизни.

Встречу с премьер-министром в декабре прошлого года. Выступление на радио “Свобода”. Снимки с какой-нибудь пресс-конференции или модной тусовки. Рукопожатия сильных мира сего, споры с политиками, первые лекции. Свидания с самыми блестящими красавицами страны.

Что сложнее: ничего не знать о человеке, который тебе дорог, или видеть его по первому желанию, но понимать, что тебе в его жизни нет, и никогда не будет места?

Леська пережила разрыв. У неё не было выбора. Она просто не позволила боли приобрести какое-то глубокое значение в своей новой жизни. Она не могла дать имени тому сопротивлению, которое оказывала боли, и той эмоции, которая рождала это сопротивление. Иногда душа её превращалась в сплошной стон, когда она вспоминала чувства, которые до сих пор, против воли и всякого разума, испытывала к нему.

…А в самом начале ей хотелось потерять рассудок, чтобы не помнить, не видеть, не участвовать в той судьбе, где стало правдой то, что правдой быть не могло.

Она сражалась с каждой своей мыслью, с каждой слабостью, с пустой надеждой, когда в моменты усталости, разочарования или внезапно навалившихся проблем, хотелось заглянуть в его блог, прочитать светлые, жизнеутверждающие слова.

Она сражалась и она победила. Время помогло ей дожить до того дня, когда она смогла безразлично отнестись к собственным воспоминаниям.

Казалось, история эта закончена и более не имела к ней никакого отношения. Она не просто выиграла сражение с воспоминаниями, она победила, она взобралась на гору под названием Независимость, о вершине которой раньше не могла и думать…

— Кухарка слушает новости? Разве твой удел не кулинарные шоу?

Нож, которым Леська разбивала скорлупу, выскользнул из рук, ударился о столешницу и упал на пол. Она услышала смех, но велела себе не заводиться. Только почувствовала, как на подбородке дёрнулся нерв.

Сощурила глаза и медленно повернулась:

— Именно они. Только в твоём присутствии я кошу под интеллектуалку.

— Кухарка-интеллектуалка? — Фёдор хмыкнул. — Звучит, как кот-миллионер.

— Послушай, у меня полным-полно дел, — Леське очень хотелось показать ему средний палец, и она на минуту выпала из действительности, раздумывая, не сунуть ли его Фёдору под нос?

Сдержалась. Лишь непроизвольно и резко повела локтем.

— Не сомневаюсь.

— Ни одно из них не касается тебя.

— Да неужели? — его осанка и поза выдавали бессознательное высокомерие человека, привыкшего быть хозяином положения. Как и много лет назад, когда он был уверен, что всё в жизни будет происходить по известному ему одному сценарию. — Мне почти жаль тебя…, — медленно произнёс Фёдор, разглядывая её рубашку где-то в области воротника.

Леська замерла. Волна жара опалила горло, грозя вынести на щёки румянец стыда. Жалость — что может быть унизительнее?

— Насколько я помню, у тебя были неплохие мозги, — пренебрежение, затаившееся в уголках губ Фёдора, подсказало ей, что он хочет уязвить её. — Но сейчас ты вынуждена работать кухаркой и подавальщицей одновременно.

Ах… он об этом? Леська выдохнула. Такое небрежение на неё не действовало. Она искренне любила своё дело и гордилась тем, чего достигла. Пусть для золотых мальчиков — это самая низкая ступенька лестницы, для неё — сам факт того, что она жила честно, значил больше, чем все первенства мира.

— Зато моё обаяние при мне, — усмехнулась Леська.

— Не сомневаюсь, — сверкнул глазами Фёдор.

— К тому же, — пожала Леська плечами, — хорошие девочки отправляются на небеса, а плохие.., — пауза позволила снова заглянуть в медовые глаза.

— А плохие к чертям собачьим?

— А плохие — куда захотят! — закончила она.

— Не сомневаюсь, — Фёдор скривил губы. Пренебрежительный взгляд, оценивающе скользнувший по её телу, откровенно говорил ей всё, что он думал, о её “куда захотят”.

Леська отвернулась. “Дёрнул же чёрт её говорить с ним!”

— Но даже самая распоследняя судомойка, — он словно не обратил на её молчание никакого внимания, — лучше, чем та порно актриса, что ты представляла собой в нашу встречу.

Сердце Леськи сжалось в маленькую красную точку, которая взорвалась пульсирующей болью. Порно актриса? Господи, она руку бы отрубила, чтобы тогда всё случилось по-другому! Увы… Ему никогда не узнать этого и не понять её. Скрыв нарастающую боль и обиду, она собрала волю в кулак, чтобы ответить лёгким, насмешливым тоном:

— Тогда у меня было ещё опыта маловато. Через год и десять лопухов я достигла нужного уровня.

Презрение, блеснувшее в его глазах сквозь стёкла очков, доставило ей какое-то извращённое удовольствие. Презрение лучше, чем жалость.

Мужчины в очках: они всегда ей нравились… Или стали нравиться после того, как она познакомилась с Фёдором? Теперь она уже не могла ни понять, ни припомнить. Так же как эта мучительная история… когда она началась и с чего? С криков чаек, с солнечных ступеней, пропитанных запахами моря? Или со взглядов? С карих пронзительных глаз с огненной каёмкой вокруг чёрного зрачка? С маленькой родинки, примостившейся на подбородке?

— Какая беда, что после того, как ты уйдёшь отсюда, я изо всех сил постараюсь, чтобы тебя больше никуда не позвали, — он надменно поднял брови, ожидая её реакции. Леська проигнорировала его реплику. Она была слишком уверена в моральных принципах этого парня, чтобы переживать, что может пострадать от его действий.

Скорее она опасалась продолжения разговора. Даже если у неё хватит сил выдержать перебранку и не расплакаться, останется риск замучить себя тоской завтра. В её прошлым было столько изматывающей боли, что связаться с ним, всё равно, что прыгнуть в котёл с кипятком. Какой смысл им пререкаться? Зачем ей знать, в какого человека превратился её первый мужчина? Ей никогда не разгадать его, как бы она не старалась — они всегда будут слишком далеки друг от друга.

И она не могла его в этом винить.

17

Но все уже сказали друг другу в очень спокойных тонах,

Но оглушало как будто бы в рупор

Взгляд, рот…

Поломанные. “Та сторона”

К десяти часам хлебы были готовы, чтобы отправиться в печь. Она замесила один ржаной каравай, пшеничные булочки с отрубями и семенами льна и поставила подходить дрожжи на маленькие рогалики. Их она поставит только перед самым приходом гостей, чтобы они наполнили столовую своим ароматом перед тем, как приглашённые рассядутся по местам.

Леська сама удивилась, каким образом ей это всё-таки удалось — большую часть времени она вела беззвучный диалог с Фёдором. Спорила с ним и с самой собой, рассказывая как нелегко пришлось, и как она не хотела обидеть его.

Он стал ещё красивее, а из горького прошлого всё появлялись и проплывали чередой перед ней далёкие призраки. Его руки на руле. Его руки на её плечах. Его волосы, мокрые и блестящие. Солёная кожа…

Прекрати. Думать. О нём.

Один день и больше ты его никогда не увидишь.

Что он делал в Питере? Он ведь был москвичом. Приехал погостить у сестры? Что за дурацкое совпадение? Почему именно в тот день, когда она оказалась в доме Ксении? Как долго он здесь пробудет? Да какая разница, им всё равно не встретиться больше! Это и к лучшему. Леська облизнула губы и взяла прихватку. Отправив формы в печь, заметила короткое движение в проёме двери.

Теперь ему не удалось застать её врасплох. Двух раз было достаточно.

— Ты всегда носишь поварской колпак? — кашлянул Фёдор.

— Твоя сестра сказала, что ты не будешь заходить на кухню, — Леська намеренно проигнорировала его вопрос. Рубашка натянулась у неё на груди, когда она встала на цыпочки, чтобы достать миксер с самой верхней полки. И Фёдор это заметил. Она видела, что на миг он потерялся и не сразу пришёл в себя. Ей пришлось выразительно посмотреть на него, заставляя вернуться с небес на землю.

— В детстве она мне говорила, что никогда не выйдет замуж, — поднял он брови, выражая полное отсутствие удивления.

Леська поджала губы. Велела себе не заводить с “непрошенным гостем” разговор, не провоцировать его, отвечать на вопросы односложно и не позволять втягивать себя в споры. Видит Бог, она не знала и не хотела знать, к чему могли привести их словесные поединки.

Отмерила три стакана сахара и взвесила. Мягко зашуршали песчинки. Достала яйца. Ополоснула чашу, включила прибор в сеть, поставила на максимальную скорость. Классический ореховый бисквит с кофейным ярусом плюс шоколадная стружка.

Фёдор сел за стол и принялся наблюдать за ней. Он ничего не говорил. Абсолютно ничего. Только смотрел. Оправа очков подчеркивала внимательность взгляда. У Леськи по рукам пробежали мурашки. Она разрезала крупный лимон пополам и выжала из одной половинки сок. Добавила немного в белки.

Он что-то спросил, но так тихо, что она не поняла. Проигнорировала, но он повторил вопрос.

— Что? — нахмурилась Леська, заглядывая в непроницаемое лицо и гадая, что у него на уме. Не имел же он привычки каждое утро без дела просиживать на кухне? Пришёл, чтобы выводить её из себя? Или хотел поговорить? О чём? У них не было общих тем. Тогда что он здесь делал? Она пыталась найти разгадку, время от времени бросая мимо Фёдора косые взгляды, делая вид, что работает, а не пытается понять мотивы его поступков.

Вошла и вышла женщина, которая, кажется, занималась уборкой или чем-то в этом роде. Зазвонил дверной звонок, послышалось хлопанье дверей и чьи-то неразборчивые голоса. А Фёдор всё сидел и сидел. С каждой секундой он смотрел на неё жестче, видимо, в свою очередь, пытаясь осознать что-то.

Наконец он встал и, медленно, как большой кот, движимый любопытством, подошёл к ней.

— Что ты готовишь? — его лицо внезапно оказалось так близко, что она увидела каждую щетинку. Увидела микроскопические поры и маленькую точку, примостившуюся под левым глазом. Ресницы на нижнем веке: густые и золотистые. Не надо смотреть в его глаза, напомнила себе Леська: ты и без того прекрасно знаешь их пламенный тёплый оттенок. Она обвела взглядом контур его губ — чёткий и ровный. Нижняя губа у Фёдора была немного толще, чем верхняя. И, конечно же, родинка, примостившаяся на подбородке.

Ей приходилось смотреть на него, задрав голову. Раньше его щетина не была такой чёрной и такой жёсткой. Хотя, впрочем, об этом она могла только догадываться, ведь она не знала, насколько она стала грубой. Леська отвернулась, смутившись. Зачем она думала о его лице — непонятно.

— Так что ты готовишь? — он едва заметно наклонился к её уху, заглушая жужжание миксера, и наблюдая за её реакцией, словно Леськино напряжение забавляло его.

Она нервно дёрнулась, показывая на меню, висящее на холодильнике.

— Посмотри там.

Он задержал на ней взгляд, рассматривая головной убор, ухмыльнулся, потом повернулся и отошёл к меню. Леське стало немного легче дышать.

— Зачем ты носишь колпак? — спросил он достаточно громко, чтобы она услышала его сквозь ровный гул.

Ей не хотелось напрягать голосовые связки — в горле и без того сухо, поэтому она промолчала. Взяла стакан, налила воды и медленно выпила. Если и дальше всё будет продвигаться такими темпами, у неё все шансы запороть вечер. Ему и пальцем шевелить не придётся — она сама испортит свою карьеру.

Обо всём этом Леська думала медленно, словно рассматривая чужую жизнь через плотное стекло, словно полуденный зной разморил её мысли, и они текли неторопливо, как тучные стада по изобильны лугам.

Фёдор сел за стол и продолжил наблюдать за ней. Он не прекратил этого делать и тогда, когда миксер замолк, а Леська добавила во взбитые белки муку, молотый кофе, дроблёные ядра фундука, аккуратно всё перемешала и отправила во второй духовой шкаф. Двадцать минут и основа воздушного десерта — готова.

— Так почему ты надеваешь колпак? Это часть образа?

— Образа? — не поняла она.

— Ну да, образа повара.

— Я и есть повар, — усмехнулась она без обиды или злости, — мне не надо образ примерять.

— Некоторые повара колпаком не пользуются.

— Так они же лысые, — засмеялась Леська, — их волосы не падают в пюре и суп.

— У тебя длинные волосы? — спросил он, и она замерла.

Когда Леське было пятнадцать, у неё были длинные волосы. Ниже пояса. Мама всегда говорила, что волосы — это красота и сила женщины. Леська мечтала, что когда будет выходить замуж, волосы распустит. Они упадут за спину шёлковой тяжёлой массой. Они были её гордостью, её красой.

Нет, она остригла их не тогда, когда поняла, что больше не чиста, как слеза росы. Не тогда, когда поняла, что выйдет замуж без любви. Не тогда, когда Маська родилась. Как и раньше, уложив дочку, мыла, расчёсывала перед сном. Но потом сдалась. Когда поняла, что как много внимания они привлекают.

Помнила Леська ещё, как Фёдор брал её волосы в ладони, как нежно убирал от лица, как восхищался ими. Как разлетались они от ветра, как сохли на солнце, как рассыпались по его плечам, когда она клала голову на его грудь. Её локоны остались в прошлом, вместе с их общим воспоминанием. Она не понимала, почему он решил заглянуть в те дни.

— Нет, короткие, — наконец, выговорила она.

— Почему?

Ну что ему сказать? Леська серьёзно занервничала. Чего он, собственно, хотел от неё? Долго собирался здесь сидеть?

— Мешали, — лицо её приняло холодное выражение.

— А я думаю, что хотела красу свою скрыть.

Леська ничего не ответила. Только сердце бухнуло о рёбра, испугавшись проницательности мужчины, от которого ей следовало держаться подальше. Его слова были не далеки от истины. Леська, высокая и стройная, всегда привлекала к себе внимание. Может поэтому тогда, в юности, никто ей пятнадцати и не давал. Ростом она, наверное, в отца пошла. Мать была среднего роста. Только вот никто не хотел в дом девушку приглашать, которая могла мужа увести, не важно была она порядочной или стервой той ещё, готовила хорошо или так себе.

Вот она и приспособилась все до последнего волоса убирать под колпак. Косметикой на работе не пользовалась — даже ресницы не подкрашивала. Получалась этакой незаметной поварихой, что и Леську, и нанимателей вполне устраивало.

Неужели он до сих пор считал её красивой? Это не могло быть правдой! Как ни хотелось ей вывести его на откровенный разговор, Леська не осмелилась этого сделать. Что-то подсказывало ей, что скрестив с ним шпаги в словесном поединке, она никогда не одержит верх. Он в два счёта расколет её, чего доброго ещё и унизит. Разве не было у него причин как следует проучить её?

Надеясь отвлечь его от неприятной темы, забыв, что утром обещала себе вообще не разговаривать с ним, Леська спросила:

— Отчего ребёнок твоей сестры не здесь? Что с ним?

— Почему ты интересуешься?

— Просто любопытно, почему она разлучена с матерью? Тем более что Ксения явно скучает.

— Она сейчас в летнем лагере.

— В летнем лагере?

— Да, в учебном. Родители хотят вложить в неё максимум знаний, чтобы потом не плакать крокодиловыми слезами, — тон его звучал поучительно и наставительно одновременно, что Леська не сдержалась.

— Ей, кажется, только три года?!

— В прошлом месяце исполнилось четыре.

— Что это меняет?

— Послушай, я не её отец, чтобы решать такие вещи или что-то объяснять тебе.

— Ясно, — пролепетала она, замолкая. Хотя ничего не поняла. Никакие высокопарные мотивы обучения, божественного смысла или сверхъестественных результатов не оправдывали в глазах Леськи разлуку маленького ребёнка с матерью, также как высокие цели не оправдывали войны или вероломного нападения на мирный город.

Она и сама, будучи матерью, не раз задавала себе вопрос, не должна ли она “впихнуть” в ребёнка дополнительные знания, отвести на развивающее занятие, отдать в школу полиглотов? Разговор про лагерь для ребёнка это как камень в её огород. Маська была очень любознательной и часто просилась во всякие интересные места и поездки, но многое из того, что было интересно ей, Леське, Мася не любила. Не любила изобразительное искусство и архитектуру, зевала от скуки в музеях, закатывала глаза в картинных галереях, наотрез отказалась учить английские буквы и слова. Зато обожала животных и насекомых, особенно лягушек и улиток. Могла без устали бродить среди окаменелостей Палеонтологического и Кунсткамеры, знала всех динозавров и периоды их существования.

Леське приходилось сильно сдерживаться, чтобы не творить насилие над дочерью. Сколько всего она хотела сделать, чтобы её ребёнок вырос достойным любого общества. Записалась в библиотеку, и водила Маську по музеям, показывала в Интернете всякие интересные города и мечтала, что однажды они отправятся туда. Требовала заниматься языком и не пропускала ни одной возможности рассказать Маське что-нибудь новое. К счастью, дочка любила книжки. Её любимой комнатой в Эрмитаже была не зала со знаменитыми часами и не Зимний сад, а библиотека Николая II. Им с Леськой было безумно жалко, что у посетителей не имелось возможности подняться там по ступенькам, присесть в кресла, коснуться корешков и полистать страницы. Леська часто вспоминала фотографию Керенского в этой библиотеке. Боже, оканчивая школу, она даже не знала, кто такой Керенский.

Она даже школу не закончила!

Как много она сделала, пытаясь вырастить ребёнка таким, чтобы однажды встретившись со своим отцом, она не вызвала вопроса: “Какая она дура, кто её воспитывал?”

Иногда, серьёзно раздумывая о жизни, она понимала, что может случиться так, что её дочь никогда не узнает отца. Тем не менее, она не могла рисковать. Леська проглотила ком в горле и отвернулась к окну.

Маську почти перестали удовлетворять её ответы, мол “У тебя есть папа, просто он работает в другом городе”, или “Мама не могла родить тебя одна, для этого нужны и мама, и папа”, “Да, он обязательно приедет” или ещё что-нибудь туманное, но не слишком лживое. Когда-нибудь ей придётся рассказать дочери свою историю. Тогда дочь будет просить поведать отцу о её существовании, или будет просить его телефон, чтобы позвонить, или перероет все её вещи в поисках клочка бумаги, фотографии, письма — чего угодно, что прольёт свет не только на историю её появления, но и тропинку, по которой она к этому человеку сможет выйти.

Маська ничего не сможет найти. Даже в свидетельстве о рождении, в графе отец, вместо чужого имени будет стоять прочерк.

Леська, конечно, должна была вписать туда Алексея Григорьевича, так лучше, так спокойнее, так проще. Он на этом настаивал. Но, оказавшись вне опеки матери, Леська поняла, что больше всего ненавидит ложь. Многое она готова была делать, но не врать.

Если повезёт, к тому моменту, когда Маське выпадет шанс познакомиться с отцом, и ей и Фёдору будет так много лет, что раны, которые они нанесли друг другу, превратятся в рубцы.

А если не повезёт?

Медленно она обернулась. Внимательно посмотрела сквозь матово поблёскивающие стёкла в карие с огненными прожилками глаза. Не настал ли момент, когда она может открыть правду? Сказать ему, что родила от него дочь? Вот сейчас…

— Ты ведь не с самого начала это задумывала? — вопрос вырвал Леську из пучины размышлений. Несмотря на то, что лицо Фёдора, как и прежде, оставалось жёстким и замкнутым, она видела, что вопрос задан не из праздного любопытства.

— Задумывала что? — не поняла она.

— То, что тогда провернула со мной.

Да, она убедилась по положению его тела, по лёгкой задержке дыхания, даже по ровному, негромкому, но явно напряжённому тону, что вопрос этот, возможно, стоил ему долгих часов муки. Он смотрел на неё так, словно в мельчайших подробностях ожидал увидеть в ответе всю правду.

Правду ли она должна ответить или то, что легче произнести? Правду или то, что обелит её? Правду или то, что позволит с лёгкостью сказать о ребёнке, которого она родила от него?

— С самого начала, — Леська с вызовом приподняла подбородок.

Только это была не гордость, и не бравада. Это была смелость признать своё прошлое таковым, каким оно на самом деле являлось. Она не гордилась тем, что произошло. Но врать, придумывать небылицы — не желала, как не желала “рассказывать” дочери, что её отец — лётчик или капитан дальнего плавания. Ложь — та трясина, которая затягивает людей, как лень, как мягкая постель, как привычка, от которой невозможно избавиться. Однажды солгав в малом, человек по капле увеличивает дозу. Увеличивает до тех пор, пока она не становится огромной. До тех самых пор, пока она не становиться всей его жизнью. До тех пор, когда привычка ко лжи не затмевает привычку к правде. До тех пор, пока ложь не становится правдой.

— И на следующий день после этого?

— И на следующий, — согласилась она, ища в непреклонном лице подтверждения отголоскам волнения, слышимого в голосе.

— Я навёл о тебе справки потом. Я был не первой твоей жертвой.

— Да, — Леська опустила ресницы.

— Только ты всего не могла предусмотреть, — он внимательно посмотрел на неё, пользуясь тем, что она этого не сможет заметить.

— Да.

— Что же пошло не так?

Что пошло не так? Леська не знала. Ни тогда, ни сейчас. Что случилось с ней в тот год, что она не смогла удержать расстояния с мужчиной, которому понравилась? Тогда она не смогла найти ответ на этот вопрос. Просто не знала этого. Тогда она не знала и того, что детей надлежит защищать от потрясений: от соприкосновения со смертью, болью. И страхом. Теперь уже это не должно было ранить её, она испытала свою меру ужаса и отчаяния оставшись одна в незнакомом городе, понимая, что никто, в том числе её мать, не сможет объяснить ей того предательства, которое как-то невзначай было совершено над ней.

Тогда она думала, что всё то, что делает и совершает её мать, свидетельствует о её любви, о привязанности, о желании сделать её жизнь лучше, о самой естественной вещи в мире — о материнской заботе. А если это было так, она, Леська, не была вправе позволять себе противиться чувству, заставлявшему её подчиняться и молчать.

Это продолжалось так долго, что когда что-то пошло не так, когда до Леськи, наконец, дошла поражающая очевидность её заблуждения, она просто-напросто не могла поверить в собственное озарение. Она долго вглядывалась в мать, ища и не находя в ней той действительной простой заботы, которой матери обычно окутывают своих отпрысков. Искала понимания поступков и оправдания действий, искала искренности и логики, пусть своей, непонятной ей, Леське, может быть немного тёмной или запутавшейся, но продиктованной искренней любовью.

Леська с трудом помнила тот первый скандал, который уже не задел её, не оставил в душе ничего — даже шрамов. Она не могла, да и не старалась вспомнить, что тогда мать требовала от неё: встретиться с новым незнакомым мужчиной, пропустить школу или обвести вокруг пальца старуху-соседку. Она кричала что-то, перемежая громкие слова упрёками, входила и выходила из комнаты, бросала что-то на пол. Леська смотрела на её побледневшее, подурневшее лицо, на то, как она болезненно морщила лоб, а затем угнетающе молчала. Первый раз в жизни ей не было жаль матери, не было в душе никакой к ней любви, никаких дочерних чувств. Стояла рядом хорошо знакомая женщина, но не её мама. Не её мама.

Её мама не могла заставлять её избавиться от ребёнка, а эта женщина могла. Её мама не стала бы славить её перед людьми, а эта — первая бы побежала. Её мама принимала бы её со всеми проблемами и помогала бы справляться, а эта женщина — нет.

Поэтому Леська ничего ей и не сказала. Ни об отъезде, ни о ребёнке, ни о брошенной школе. Она закинула в рюкзак документы, смену белья и села в электричку…

Что пошло не так?

Она узнала, что такое предательство? Она полюбила, и мир, наконец-то, сложился в ясную и честную картинку? Почему Фёдор спрашивает, что пошло не так? Разве он не знает? Разве не увидел этого в её глазах тогда? Что пошло не так?

Леська повернулась к холодильнику, взяла морковь и баклажаны, мясо, баночки с готовыми соусами, расставила всё на столе, высыпала в чашку куркуму, смешала с паприкой. Она почти не понимала, что делала. Что-то месила. Только вот что?

Фёдор наблюдал за ней, и она надеялась, что он забыл, о чём спрашивал, ибо у неё не было ответа на его вопрос. В конце концов, не выдержав молчания, она судорожно выдохнула.

— Почему ты до сих пор не женился? — поинтересовалась она, сама не понимая, с какой целью.

— Считаешь, что в двадцать шесть мужчине обязательно быть женатым? — после некоторой паузы откликнулся он. Она видела, что он всё ещё следит за ней, но из взгляда почему-то исчезло то напряжение, которое заставляло её нервничать.

— Девчонки за тобой табунами бегают.

— Откуда знаешь?

Леська пожала плечами.

— Иногда попадается светская хроника на глаза.

— Не такая уж я и знаменитость, — усмехнулся он, — или ты следишь за мной?

— Мне просто нравятся твои статьи и кое-какие комментарии.

— Ого! Я должен этому верить?

— Как хочешь.

— А ты замужем? — Фёдор спросил как-то так, без особого интереса. Так же как она его.

— Нет.

— Внебрачный ребёнок?

Голова Леськи сама собой поднялась. Порывисто и резко. Откуда он знал про Маську? Она лихорадочно перебирала в голове все моменты, когда могла случайно сболтнуть лишнего. Не было такого. Откуда же знал про её ребёнка?

Ну, вообще-то могла сказать Ксения. Ведь она точно знала, что у Леськи есть дочь. Спокойно! Всё в порядке! Нет нужды так нервничать: иметь ребёнка не преступление.

Но стоило ему задать ещё один вопрос, и ей конец. Стоило ему просто спросить, сколько Маське лет или её настоящее имя, и она не сможет соврать. Не сможет уклонится от ответа. Он может и не задать вопроса, а просто-напросто проверить. Как-нибудь на досуге. Что тогда? Зачем она пришла в этот дом? Зачем только осталась?

Успокойся! Ну, узнает он про Маську, и что в этом плохого? Ты разве её скрывала когда? Прятала от него? Увозила в другую страну?

Надо продолжать вести себя как ни в чём ни бывало. О чём он спросил? Ах, да… Внебрачный ребёнок…

Строго говоря, её дочь родилась уже в браке. Когда Леська распрощалась с глупыми мечтами.

— Я вдова, — она посмотрела на Фёдора в упор.

— Ух ты! — он округлил глаза, — что ты с ним сделала?

Вот урод!

— Рак.

— Хочешь меня уверить, что смерть мужа не на твоей совести? — усмехнулся Фёдор и неторопливо поднялся.

— Ты издеваешься?

— Вообще-то, да, — приблизился он. Приблизился так, будто что-то задумал.

— Это не тот случай, — начала злиться Леська. Его действия (а не слова) нервировали её, — найди другой предлог.

Он подошёл вплотную, так, что ей пришлось задрать голову. Посмотрел на неё долгим пристальным взглядом, словно канапушки считал.

— Сними колпак, — хрипло попросил он.

Леська застыла, потому что это прозвучало, как “сними платье”.

Три дня — всё, что у них было. Три дня и одна ночь, яркая и нежная одновременно. Она до сих пор жила в её памяти, и Леське очень хотелось, чтобы Фёдор её тоже помнил. Она тёплой тягучей космической плазмой окутала Леську, лишая воли. Леська не знала, как с собой справиться. Она старалась стоять спокойно и дышать ровно, но воздух между ними превратился в магнитное поле. Несколько сантиметров магнитного поля — всё, что отделяло их друг от друга.

Великий повар всех времён и народов, за что ей это?

— Эй, что это ты здесь делаешь? — голос Ксении ворвался в пространство, разрушая оцепенение, — разве мы не договаривались, что твоей ноги в кухне не будет? — она заглянула в холодильник.

— Я зашёл за яблоком, — нагло соврал её брат.

— Держи и уходи, — Ксения бросила ему фрукт, проследила, как он покидает комнату, и махнула рукой на прощанье.

Смотря, как Фёдор исчезает в проёме двери, Леська облегчённо выдохнула. Она была от всей души благодарна Ксении, что та избавила её от его общества. Она не знала, не понимала, как должна вести себя в его присутствии. Что было у него на уме? Прошлое, которое действовало на него так же, как на неё? Или цинизм, который она просто не хотела замечать? Он ненавидел её: после всего произошедшего, что ещё ему оставалось испытывать? Именно поэтому стремился подчинить и унизить Леську. Выставить на посмешище. Он догадывался, какое действие производит на неё его близость, или хотел проверить, что именно такое действие производит. Она чуть не поддалась ему!

— Как идут дела? Нужна помощь? — Ксения вытянула из холодильника глазированный сырок.

— Только если Вы будете прогонять своего брата, когда он появится.

— Что он хотел?

— Не знаю.

— Он приставал к тебе?

— Нет! — ужаснулась Леська.

— Ничего, что я на “ты”? Ко мне тоже можно на “ты”, а то у меня комплекс неполноценности развивается.

— Хорошо, на “ты”.

— Смотри, не терпи его! Ты совершенно не обязана этого делать! Как у тебя это получается? — она понаблюдала, как Леська шинкует лук. Для какого блюда она это делала?

— Очень просто.

— Я всегда себе ногти отрезаю. Это бывает очень обидно, хотя и не больно.

— Есть один секрет, — улыбнулась Леська, — со мной поделился им мой учитель.

— Так и знала, что дело в секрете, которого я не знаю, — сощурила Ксения глаза.

— Да он простой: надо думать о том, что делаешь. Режешь лук — вот и думай о луке, а не о воде, которая кипит, или о рыбе, которую надо отделить от костей.

— Действительно просто. Надо попробовать!

В следующий миг её и след простыл.

18

Такая карма у двух потухших светил.

Поломанные. “Та сторона”

Перед полуднем, Леська вышла на улицу. К этому моменту ей так и не удалось прийти в себя, никак не получилось сосредоточиться и вернуть бодрое состояние духа. Прогулка могла хоть немного помочь. Оказавшись за калиткой, беспомощно посмотрела сначала направо, потом налево. Она чувствовала, что силы, стремления, желания разом исчезли, словно внутри неё остановился сломанный мотор.

Работа и маленькая семья предоставляли Леське всё, что было ей нужно, что чего она хотела, но иногда, как сегодня, она ощущала внезапную и странную пустоту, даже не пустоту, не молчание и не отчаяние, а неподвижность. Словно мир внутри неё, если не обрушился, то замер, застыл. Тогда приходило желание оказаться рядом с Маськой, обнять её, присесть рядом, посмотреть за неприхотливой игрой, восхититься маленькими ручками, поцеловать макушку. Почувствовать своё простое женское счастье, и только потом продолжить борьбу. Борьбу за простое существование, а уж за ним и борьбу за счастье. Ибо только счастье есть топливо для души.

Она повернула влево и пошла быстрым шагом, борясь с искушением никогда не возвращаться в дом Ксении.

Такой подставы она не ожидала. Кто только её дёрнул откликнуться на это приглашение? Почему сердце не предупредило об опасности?

Справа и слева поднимались громады заборов, не дающие рассмотреть фасады домов. Лишь покатые крыши, необычные башенки и дымовые трубы открывались Леськиному взору. Она прибавила шаг и вдруг заметила его. Фёдор возвращался с пробежки: футболка пропиталась потом, лицо и руки дышали жаром, от ушей тянулись белые провода. Он до боли напомнил Леське того парня, от которого она хотела спрятаться и которого против воли любила последние семь лет. Леська простонала: слишком поздно, чтобы успеть незаметно повернуть за угол или перейти на другую сторону дороги.

— Куда ты направляешься? — он, конечно, не мог пробежать мимо, удостоив её лишь кивком.

— На прогулку.

— Разве судомойкам позволено отлучаться от плиты?

— Нет, но я сбежала!

— Жаль, я хотел предложить тебе постоянную работу у меня дома.

— Какая честь! Чем же я заслужила? — Леська уже мечтала рвануть от него, жалея, что не может в ближайший час принять ледяной душ. Спорт и холодная вода — отличная возможность справиться со стрессом. Сегодня ей потребуется двойная доза.

— Стройными ножками! — засмеялся он и поднажал, лишая её шанса обвинить его в сексизме. Леська скрипнула зубами и свернула на боковую улицу, туда, где за дорогими коттеджами виднелся сосновый лес.

Эта история началась так давно, что впору бы и забыть, да только не забывалось. Почему? Почему они снова столкнулись, ведь она приложила массу усилий, чтобы наладить свою жизнь без него?

Как наяву видела она тот солнечный день, когда впервые встретилась с Фёдором Коробовым. Он и тогда показался ей сексуальным, несмотря на спокойное поведение и смех в ленивых глазах. Что уж говорить про сегодня? Леська перешла на лёгкий бег, решив, что вспотеть, выпустив напряжение, — меньшее, чем нервный срыв, зло.

Она вспомнила, как мать подначивала, мол, давай, он совсем простой парень, тебе ничего не будет стоить охмурить его.

Охмурить-то ничего не стоило. Только непонятно кто кого. Закончилось всё ужасно. А сейчас, когда он так вырос и так мало изменился, когда, превратился в совсем взрослого мужчину и матёрого журналиста, всё стало ещё ужаснее.

Оглянулась и достала телефон. Маська уже должна была проснуться.

— Привет, мам!

— Привет, Мась! Как дела?

— Хорошо. Я встала сегодня в восемь пятнадцать. Сначала я порисовала, — затараторила дочка. — Хочешь сфоткаю тебе? У меня получился настоящий улиточный город!

— Улиточный город?!

— Да, там специальные домики-грибочки и фонарики, и кафе, клумбы и много жителей — улиток. Мамы и папы, и дочки, и сыночки, и даже я придумала, что одна улитка ведёт своего грудного улитёнка в коляске!

— Вот это да!

— Я изрисовала четыре листа!

— Ты просто художник! А позавтракать ты не забыла?

— Нет, не забыла. Каша в термосе была очень вкусной, мам. Я ещё помазала себе хлеб вареньем.

— Молодец! С чаем пила?

— Нет, мам, просто съела.

— Ладно. А суп когда будешь?

— Пока не хочу.

— Хорошо. А сейчас что делаешь?

— В магазин играю.

— С Алисой и Собакой?

— Ну, да. Ещё с Пандой, Рексом, Квакой, Анютой и Буратино, — Маська принялась перечислять все свои игрушки. — Мам, а можно я посмотрю сегодня мультик на планшете?

— А прописи написала?

— Нет ещё.

— А когда?

— Ну, давай я сейчас поиграю, а потом прописи.

— И только после них — мультик.

— Ладно.

— И обязательно покушать.

— Слушаюсь, мэм!

— Пусть тётя Аня мне напишет, когда к тебе придёт.

— Угу. Ты не забыла про лазанью?

— Нет, конечно. А ты не забыла про заправленную кровать? — Маська ненавидела застилать за собой. До сих пор приходилось ей напоминать.

— Нет, конечно, мамочка. Заправила.

— А ещё что?

— А ещё люблю тебя.

— И я тебя, Мась!

Леська дошла до пруда, расстелила сумку-покрывало, скинула кофту и принялась за растяжку. Обычно, если она делала перерыв в середине дня, ей этого хватало: прогулка и немного йоги. Несколько упражнений, которые позволяли привести мозг в порядок, но при этом не вспотеть. Сегодня ей не поможет и три часа бокса. Вечером будет сложно уснуть — это уж она про себя точно знала. Может быть, сложно уснуть будет и в ближайший месяц.

19

И только ты умела окрылять…

Поломанные. “Та сторона”

Федор остановил машину у обочины, как раз в том месте, где мог видеть небольшую спортивную площадку. Бывая у Ксюши он сам заглядывал на неё по утрам: подтянуться на турнике, отжаться, сделать несколько выпадов.

Сейчас смотрел на складную фигурку в обтягивающих леггинсах и эластичный топ, ладно облегающий живот и грудь. Её вид, как и прежде, был жестоким испытанием его воли. Длинные-длинные ноги, и мягкие женственные руки истощали его самообладание. Умом-то он понимал, что девушка ядовита, как гадюка, но тело жило своей жизнью.

Гибкая и спокойная, Олеся, потянула на себя левую ногу, потом правую. Выгнула спину, завела руки за голову. Встала на мостик, поднялась. Она всё делала медленно, так медленно, что внутренности его подобрались. Она действовала на него, как какой-то непреодолимый соблазн. Кажется, скоро он начнёт понимать наркоманов.

Неужели это её он презирал столько лет? Неужели её он хотел убрать с глаз долой, как только увидел? Как только стрела понимания пронзила мозг, кто перед ним, внутреннее “Я” взревело от жажды мщения.

Нет, он не думал о ней все эти годы, не мечтал о встрече, даже ради презрительного взгляда. Ну, разве что вспомнил несколько раз с раздражением: когда видел на карте название города, в котором всё произошло, да пару раз, когда с ребятами болтали о юношеских приключениях. И всё. Ещё всякий раз, когда звонила тётя Нина, и когда оказывался на море. Тёплый дождь тоже вызывал мысли о ней. Он не очень-то жалел о содеянном — о её несовершеннолетии, о чувствах. Особенно, когда узнал, что у парочки “мать-дочь” не было глубоких моральных принципов, и он был далеко не первым, попавшим под очарование длинноногой малышки.

Что в ней? Неосознанно цепляющее что-то из детства: ассоциация, похожесть, запах, манера поводить плечами, тембр голоса — какая-то деталь, напоминающая родительский дом до того, как из него ушла мама. Вот против этого бессильны все ухищрения, пластика, наряды и добродетели… Для любви нет никаких ухищрений... Есть только стук сердца, верность себе и какая-то нить, которая не позволяет тебе отвернуться, которая тянет твои мысли к ней, зовёт в тот чудный мир томления, отказаться от которого никакие доводы разума не заставят.

Любви? Он сейчас подумал о любви?

Это смешно. Может быть тогда, много лет назад он и чувствовал… но не теперь. Да и тогда: это была.. даже не любовь, скорее лёгкая влюблённость, увлечение. Теперь же просто любопытство.

Да, точно. Любопытство — это слово как нельзя лучше определяло всё то, что он испытывал к этой девушке. И ещё желание. Узрев её, преодолев первый приступ паники, Фёдор никак не мог отпустить мысль, что теперь хочет снова стать обладателем стройного тела. То, что он видел под рубашкой и фартуком — изящество, аккуратность, гибкость — он сразу представил, как прижмёт её к себе.

Откинув голову на спинку, прикрыл веки. Нет, не тело он хотел заполучить. Тело что? Оболочка. Кожа, мышцы, туловище. Как ни прекрасны её изгибы, то, что внутри, под покровами — душа, улыбка, мысли, сила, радость, сомнения, любовь — вот что самое ценное, вот чем он желал обладать безраздельно. Она немного изменилась. Больше не было микроскопических джинсов, тяжёлых прядей волос, не было желания очаровывать. Скорее забор да пушки в бойницах. Простая одежда, полностью убранные волосы. Ноль косметики.

Она ведь мать.

— …Думаю, что ребёнок, которого она растит, может быть и твоим, — предположение сестры, высказанное в лёгкой, романтической манере, вызвало у него смех.

— Чушь!

— А вот и нет! Сколько её дочке лет? Конечно, ты ещё молод, чтобы завести десяток или пару десятков детей. Просто это было бы так интересно закручено! Как в настоящей драме!

— Послушай, Ксюш, ни она, ни её мамаша не упустили бы случая сообщить мне о ребёнке, которого я ненароком заделал. Сообщить и потребовать соответствующее вознаграждение. Она была замужем. Это ребёнок её мужа.

— Она была замужем? — глаза Ксении округлились, — не устаёт удивлять меня. Выглядит очень молодой.

— Тем не менее.

— Откуда ты знаешь? Про замужество?

— Она сама сказала.

— Ладно! Значит я напридумывала себе невесть что.

— Ты слишком любишь романтичные истории…

20

Если на запчасти бы любовь не разбирали,

То тогда наверняка не поломали бы детали.

Поломанные. “Та сторона”

Стук по стеклу заставил его вздрогнуть.

Состроив недовольную гримасу, Фёдор опустил стекло.

— Позволь спросить, что ты здесь делаешь? — Олеся нагнулась настолько близко, что даже он не находил это безопасным.

— Злорадствую, конечно! А ты про что подумала?

Кажется, ей захотелось схватить самый большой тесак из своей коллекции и полоснуть по его горлу. Фёдор возблагодарил небо, что они не на кухне.

— У меня создалось впечатление, — она пристально посмотрела на него, сощурив свои чуть раскосые глаза, — что ты всё ещё хочешь меня.

Чёрт! У неё имелись не менее кровожадные приёмы.

— Ты даже симпатии у меня не вызываешь.

— О! Уверена, это не помеха для твоего дружка, — она кивнула на его пах и, кажется, он немного покраснел.

Провожая Олесю взглядом, Фёдор рассердился сам на себя. Он совершенно спятил. Зачем он снова связывается с этой ядовитой ягодкой? Это желание, желание отомстить, ставшее почти непреодолимым в тот момент, как он увидел её в доме сестры, играло с ним злую шутку. А потом её близость, короткие вздохи, а теперь ещё и меткие слова. Нельзя позволять ей втягивать себя в свои интриги.

С другой стороны… Девушка, которая может похвастаться не только стройными ножками, но и острым язычком — разве не должен он одержать над ней верх?

21

Если бы мы знали, как расстаться,

Тогда наверняка бы не пришлось умирать однажды.

Не довелось бы драться за каждый брошенный вслед взгляд

Да только этому научат навряд ли.

Поломанные. “Та сторона”

Леська убавила огонь и потянулась за полотенцем, когда увидела их. Она мгновенно почувствовала себя самой большой дурой, какие только возможны во вселенной.

Прямо перед окном Фёдор помог выйти из машине стройной рыжеватой блондинке, а потом повёл её в дом, держа за руку. Симпатичное платье василькового цвета подчеркивало пышную грудь. Лёгкий плащ. Босоножки на высоком каблуке. Модная сумочка. Модная сучка.

Тонкокостная. Такие всегда, до самой старости, кажутся хрупкими. Созданными чтобы восхищать мужчин. Пушистые волосы, узкая переносица, подкаченные губы. Девушка смотрела на кавалера, как на божество. Она не то чтобы была неравнодушна, она излучала что-то хищно-животное.

— Это моя подруга. Наталка. Она влюблена в Федьку с самой школы, — услужливо пояснила, невесть откуда взявшаяся, Ксения, — она просто визжит от восторга каждый раз, когда он приезжает.

— А он в неё? — забывшись, протянула Леська. Как ни старалась, она ничего не могла понять ни по лицу, ни по поведению Фёдора. Хотя что тут понимать? Он держал девушку за руку — какие ещё ей нужны доказательства?

— Влюблён ли? — пожала плечами Ксения, — не знаю, кто ж поймёт этих мужчин?

Леська медленно отвернулась от окна и встретилась глазами с хозяйкой вечера. Лишь бы она не прочитала в её лице тех же чувств, что терзали Ксенину подругу.

— Ясно, — промямлила Леська.

У неё ведь не было никаких надежд?

22

И ты не прощай меня в последний раз,

И ты не ищи причин вернуться в мой дом хоть однажды.

Поломанные. “Та сторона”

Они заглянули на кухню ровно через пять минут после того, как хлопнула входная дверь. Леська как раз достала мясо из холодильника и крутила в голове невесть откуда взявшиеся слова: «Другая женщина… другая женщина… другая женщина… у тебя».

— Наташа, познакомься, это Олеся. Она — повар.

Леська приподняла уголки губ и кивнула. Она была благодарна Фёдору, что не назвал её кухаркой. Наверное, ей ещё расти и расти, чтобы воспринимать все ипостаси наименования своей профессии.

Девушка едва качнула головой в ответ. Дала понять, что не воспринимает Леську за человека. Без придирок. Ну, просто устроена так, что при первой встрече расставляет людей в социальную шеренгу, а потом развлекается, передвигая их туда-сюда.

— Олеся, Вы не приготовите мне кофе? — голос девушки звучал томно и слегка лениво.

— Нет, — отрезала Леська, делая надрезы, чтобы нашпиговать оленину кусочками заранее приготовленного сала: этому созданию она не хотела даже объяснять, что она повар, а не подавальщица. Прибавила звук телевизора. Новый виток американских санкций, коснувшийся на этот раз немецкой “Сименс”, уже несколько дней занимал первые полосы новостных лент.

Кажется, кавалер посчитал необходимым поухаживать за дамой. Он встал, вынул из шкафчика пакет с кофе и засыпал в кофе-машину. Леська поставила на плиту самую большую сковороду и зажгла газ, прислушиваясь, как аромат кофе смешивается с запахом мяса. “Зато у меня есть ребёнок! Его ребёнок! — со злорадством подумала она, — и никакая красотка, будь она трижды умница и разумница не опередит её в рождении Фёдору ребёнка”.

— Думаете, “Сименс” может всерьёз рассматривать возможность выхода из российских активов? — Фёдор сделал звук телевизора чуть тише, выразительно просигналив Леське бровями.

— О, дорогой, ты же знаешь, я нахожу политику скучной, — кажется, Наталья говорила только томным голосом. Леська внимательно посмотрела на девушку. Она была какой-то чересчур ухоженной. Такие находят скучным всё, кроме себя.

Почему мужчины таких выбирают?

Из-за внешних данных?

Из страха, что придется прикладывать много усилий, чтобы завоевать женщину с мозгами? Разве он не понимает, что через пару месяцев им вообще не о чем будет говорить?

— А ты что думаешь? — Фёдор повернулся Леське.

— О чём?

— Об уходе “Сименс” из России.

— Ааа… Думаю, что давление на компанию может оказаться весьма серьезным, — пожала она плечами.

— И?

— И против “Сименс” могут быть применены санкции на тех рынках, которые для неё важнее, чем наш.

— Например?

— Например, американский, — усмехнулась Леська очевидности ответа. — Санкции же по этому принципу действуют. Хотите работать с русскими? Работайте, но с нами вы работать не будете. И всё. На этом ведь многие истории заканчиваются. Сообщения пошли ещё на прошлой неделе, и первая реакция “Сименс” была вялая, а потом всё резко обострилось. Уже на этой неделе, ты знаешь, они подали в суд.

— Кто-то что-то сказал, и они по-настоящему испугались, — согласился Фёдор.

— Вот именно. В этой ситуации, когда речь пойдет, например, об изгнании компании из Штатов и, возможно (только возможно!) применении каких-то ограничений в Европе, ты же понимаешь прекрасно, что “Сименс” вполне может малым и пожертвовать.

— А Россия, к сожалению, пока — это малое, по сравнению с тем большим, что они зарабатывают в тех же США.

— Согласна, — Леська положила мясо на раскалённую сковороду и достала большую кастрюлю. — Как думаешь, что мы можем сделать, чтобы всё-таки этого не допустить?

— Вариантов немного. Первый — всё это действие по цепочке откатить назад, найти виновных либо в “Силовых машинах”, либо у “Ростеха”. Провести показательный процесс: вот, они, значит, паразиты. Там же был пункт в контракте, который запрещал поставлять в Крым эти турбины. Значит, они нарушили, то есть там были конкретные нарушители. Вот их найти, наказать, турбины вернуть. Но минус-то очевиден.

— Да. Электростанции не будет в Крыму в нужные сроки.

— Это раз, — Фёдор кивнул. — Во-вторых, что может быть ещё хуже — придётся признать, что санкции против русских работают, и важный проект электрификации Крыма и гарантированное обеспечение его энергией разрушается. Все мы знаем, что основная государственная философия — спасибо за санкции, которые помогают нашей промышленности развиваться. Это, может быть, посерьезнее будет эффект, чем отсутствие в Крыму собственной генерации. Там, по крайней мере, кабель вовремя проложили, и, в общем-то, тема энергоснабжения полуострова не так критична.

Наташа картинно вздохнула и закатила глаза. Ей было скучно. Это заставило Леську “поднажать”.

— А история с гендиректором “Силовых машин”? — вставила она смежный вопрос. — Что думаешь о ней?

— То, что его задержали?

— Да.

— Якобы по подозрению в разглашении гостайны.

— Официального подтверждения пока нет.

— Нет. Но связь со скандалом очевидна, — кивнул Фёдор, — история с директором абсолютно точно связана с турбинами. Вопрос другой — что же произошло? Он тоже довольно любопытный, потому что сначала он задержан был. После проведения допроса — отпущен под подписку о невыезде.

— Это довольно странно с учётом тех обвинений, которые предъявлены.

— Согласен. Разглашение гостайны серьезное обвинение, и отпускать его под подписку как минимум странно.

— Сколько ещё таких сделок, заключённых вопреки санкциям, в расчёте на вечный русский “авось”?

— Уверен, что немало. Тебе ли этого не знать?

— Что ты имеешь в виду?

— Разве ты и твоя родительница — не королевы шантажа всего южного побережья?

Камнепад боли обрушился на Леськину грудь. Время замедлилось, а булыжники падали и падали, не давая набрать воздух в лёгкие. Живот скрутило узлом, и она очень постаралась, чтобы затравленное выражение не промелькнуло в её глазах. Меньше всего она хотела, чтобы он начал вспоминать прошлое в присутствии посторонних. Судорожно вздохнула: почти всхлипнула. Глянула на Наталью. Та настороженно наблюдала за ними.

— Забавляешься, верно? — Леська едва сумела справиться с собой.

— Не без этого.

— Ты никогда не сможешь оставить эту историю в прошлом, да?

— Что за история? — сощурила глаза девушка за столом.

Фёдор отхлебнул из чашки, которую держал уже несколько минут — глоток длился так долго, что можно было бы подумать, что ему требовалось время на раздумье. Это заставило Леську окаменеть: если он скажет своей пассии хоть слово, она… Она не знала, что сделает, но то, что будет смеяться последней — была уверена.

— Разумеется, не оставлю, — Фёдор вернул бокал на место. Он не собирался удовлетворять любопытство Натальи, но и не собирался прощать Леське старые грехи.

Она всё равно едва заметно расслабилась: не болтал — уже хорошо. И на том спасибо. Отпущения грехов она и сама не ждала. Не те грехи, чтобы прощать, не омыв кровью. Тем более он всего так и не знает...

Перекладывая мясо в стальную кастрюлю, она серьёзно раздумывала, не сказать ли ему всё-таки про Маську. Она ведь и сама до сих пор задавала себе вопрос, знал ли её собственный отец о её существовании. Она зачитала до дыр все документы матери, вскрыла пароли вот всех её социальных сетей. Ни одного мужчины мало-мальски подходящего на роль своего отца Леська не нашла. Хоть какой-то след, какой-то намёк: нет же. Всё, что она имела, это смутное упоминание о городе Санкт-Петербург.

Определенно, неизвестность — такого и врагу не пожелаешь, не то, что родной дочери.

Но если глянуть на историю глубже, собиралась ли она говорить Фёдору о дочке, до того, как на горизонте появилась распрекрасная фифа? Нет, не собиралась.

Очень спорный вопрос, можно ли решить одни проблемы, создавая себе другие? Очень спорный. Чем он ей так насолил, что она собирается всю жизнь Федора поставить с ног на голову? Тем, что любил другую женщину, а не её, Леську? Тем, что планировал создать семью или просто находил общество ухоженной, следящей за собой девушки, приятным? Могла ли она, Леська, разрушать его жизнь? Имела ли право в очередной раз принести в неё хаос?

Но принесла ли тогда? Это у неё судьба сделала крутой поворот, а у него разве сделала?

Сомнительно.

Ну, да что о том размышлять? Что было, то прошло.

Она ему скажет про ребёнка, но не сейчас, ни для того, чтобы разрушить его отношения. Скажет как-нибудь потом, может через полгода — год. Напишет письмо, короткое письмецо. Что-нибудь в том роде: “У Вас есть дочь”. Укажет номер телефона. Если он позвонит, уж тогда и расскажет, что она мать этой дочери.

Но не сейчас. Не ради странного скрытого смысла, прикрываясь высокими мотивами материнства.

Фёдор подошёл к раковине, включил воду и ополоснул свою чашку.

— Ты, правда думала, что я могу забыть, кто ты такая и что сделала? — едва слышно проговорил он: челюсть его выдвинулась вперёд, губы презрительно скривились. Леська сжалась: несмотря на его лёгкие подначивания на улице, он ни на миллиметр не стал относиться к ней мягче. Что ж, она тоже не собиралась сдавать позиции. Прошептала, буравя ледяные глаза:

— Похоже, мы оба не можем забыть прошлое, не так ли? — и добавила громче, нахмурив тонкие брови: — одного я не понимаю, почему скандал с “Сименс” разразился сейчас? Ведь два года назад и ты и другие СМИ упоминали, они поставят турбины для Крыма. Мне помнится, ты как раз писал, что Россия купит турбины, указав в контракте, что нужны они для Тамани. Ты отмечал уже тогда, что это лишь формальность.

— Откуда ты знаешь, что он писал? — возмутилась Наталья так, словно Леська назвала цвет исподнего её возлюбленного.

— Его статьи попадались мне на глаза, — презрительно ответила Леська.

— И только то? — не унималась губастая.

— Да, у него яркий слог, если ты не знала, — не смогла ни кольнуть Леська.

— Ты, я смотрю, любишь политику? — по-настоящему завелась девушка. Она поднялась со стула, намереваясь, видимо, выдрать Леське волосы.

— Люблю. И читать люблю. И миром вокруг интересуюсь, — презрительно ответила Леська и демонстративно повернулась к Фёдору: — так ты не думаешь, что у России есть шанс выйти из этой истории с честью?

— Эксперты, опрошенные нашим издательством, не верят в то, что немцы не знали или не догадывалась о судьбе этих турбин в России, — он притянул разъярённую Наталью к себе и так тепло улыбнулся ей, что Леська чуть не задохнулась от зависти, — просто всех всё устраивало.

— Что же изменилось? — процедила Леська, стараясь не смотреть на парочку.

— То, что “Сименс” обратилась в суд из-за давления старшего брата из-за океана, — Фёдор гладил спину Натальи мягкими движениями. Леська повернулась к плите: если она хоть краем глаза будет видеть их, её сердце просто истечёт кровью.

— Мне кажется, Россия — как ребёнок малый. Пока не набьёт сотню шишек — ходить не научится, — пробормотала она, мечтая о том, чтобы эти двое поскорее ушли. Настоящая мука смотреть в глаза любимому, который нашёл своё счастье с другой! — Если вы закончили с кофе, могли бы оставить меня? Разговоры отвлекают, а дел у меня ещё очень много.

Глаза Натальи полезли из орбит, но Леська не собираясь сдаваться: упрямо выставила подбородок и выжидательно подняла брови.

Когда они вышли, она выдохнула и опустила плечи, покорившись внезапному наплыву чувств, как если бы прекратилось действие хорошей анестезии. Сопротивляясь накатившей слабости, она привалилась к тяжелому стулу, стараясь держать голову прямо — так словно только это отделяло её от капитуляции. Замерев, несколько долгих минут стояла, не ощущая ничего, кроме боли, режущей и обжигающей боли, не знающей ни предела, ни пощады. Боли, одолевшей душу, тело и глупый разум, до последнего хранящий надежду на лучшее.

23

Уходи, прошу, не стой,

Я тут один, и ты мешаешь думать.

Поломанные. “Та сторона”

— Лесенька, милая, выручай! — голос Мишки гремел в трубке, как будто он на бегу выдыхал в громкоговоритель. Леська отняла смартфон от уха и убавила громкость.

— Что у тебя случилось?

— Я никак не успеваю к приезду поставщика. Можешь ты принять заказ?

Заказ — это он имел в виду алкоголь, предназначенный для вечера.

— Разве накануне ребята его не привезли? — ужаснулась Леська.

— Нет. У них вышла накладка. Но сегодня они обязательно будут до четырёх. Только теперь я не могу их встретить.

— Где ты?

— Я только еду. Застрял у Площади обороны. Было много работы.

— Так я и поверила! Сто процентов, к работе твоя задержка не имеет и капли отношения, — взвилась Леська, — уверена, это связано с очередной грудастой девицей.

— Это связано с тем, что ты ко мне равнодушна, — Мишка никогда не пропускал возможности упрекнуть её в отсутствии между ними интимных отношений, — так ты встретишь поставщика?

— Разве у меня есть выбор?

— Это займет не больше получаса. Я ему скину твои контакты. Если он заблудится — позвонит. И проверь хорошенько, чтобы товар соответствовал накладной. Редко, но и у Сашки бывают косяки.

— Ты что издеваешься? Я похожа на девочку, у которой мало работы?

— Не ругайся, — прервал он, — я тебе привезу шоколадку!

— Засунь…

Но он уже отключился. Леська чертыхнулась. Какая она дура, что позвала его! Он был превосходным официантом, работать с ним было одно удовольствие. Только необязательность портила картину. Сколько раз она зарекалась не связываться с ним, столько же раз жалела, что нарушала данное себе слово.

Михаил был старше на три года, работал в службе сервиса очень давно и поначалу относился к ней немного свысока — считал её малолеткой. Отчасти из-за таких типов Леська носила поварской колпак — он позволял ей не объяснять всем и каждому, что она не подаст, не принесёт и не притрёт.

Правда, с пор тех пор, как они познакомились, много воды утекло, и они мало-помалу сдружились. Ходили пару раз в кино с Маськой, брали велики в прокате, однажды он даже у них ночевал.

Впрочем, зря Леська беспокоилась, потому что водитель нигде не плутал, а позвонил, когда уже подъехал к воротам. Он помог ей кропотливо проверить бутылки и поставил всё в том месте, где Леська указала. Она вышла проводить и ждала, пока он развернётся, когда рядом материализовался Фёдор. Спрятав руки в карманы брюк, он задумчиво следил за манёврами грузовичка. Тепло его близости рождало в ней лёгкую дрожь горечи. Она чувствовала замешательство, не знала, как себя вести, куда деть руки, глаза, как поставить ноги. Что говорить, и надо ли говорить вообще?

Наконец, машина уехала, Фёдор повернулся к Леське, мрачно всматриваясь в неё, после чего медленно поднял взгляд на окна второго этажа. Там стояла Наталья. Кажется, говорила по телефону. И следила за ним. Или за ними.

— Эта девушка наверху твоя невеста? — сощурила Леська глаза.

— Какое тебе дело?

Леська поддразнила:

— За пару тысяч помогу избавиться от неё.

“Не сомневаюсь,” — ответил его уничижительный взгляд, но вслух Фёдор произнёс: — Это как?

— Деньги давай — расскажу.

— Не очень-то я твоим методам доверяю.

— Так ты хочешь от неё избавиться?

Они снова посмотрели наверх. В лице Фёдора не было любви или нежности. Скорее, напряжение или даже обречённость.

— До того, как ты появилась здесь — не хотел.

Сердце Леськи забилось чаще, но он тут же добавил (чтобы она не надумала себе лишнего):

— Наталья — прекрасная девушка.

— Ясно, — пробормотала Леська, опустив глаза к земле. Пошевелила носком туфли сухой лист. — Она из тех, с которыми легко?

— Да.

— Но без неё ещё легче, — с усмешкой подняла к нему лицо.

Он вернул взгляд полный ненависти. Она тяжело вздохнула.

— Прости, — покачала головой Леська, — не мне судить. — Помолчав, после паузы добавила, скривив губы: — Я из тех, с которыми тяжело.

Ветер едва шевелил кусты. Небо голубело от края до края. Сухая погода, установившаяся в начале недели, принесла запахи настоящей осени: слегка прелой листвы, собирающихся в стаи птиц, прохладных ветров и уже совсем холодных ночей. Лёгкой, едва различимой туманной дымкой окутаны были сосны, возвышающиеся за разноцветными крышами.

— А без тебя ещё тяжелее, — как стон выдохнул Фёдор.

Она испугалась, что неправильно расслышала его, поэтому быстро вскинула голову. Только непроницаемые карие глаза не выдавали тайн своего хозяина. Матово поблёскивали стёкла очков, оправа превратилась в крепостную стену.

Фёдор, кажется, не ожидал сам от себя вырвавшейся откровенности. Он едва заметно сжал губы. Не то, чтобы смутился, но будто попал на зыбкую почву. Попал и теперь не знал, как ступить назад. Ей показалось или он всё-таки дважды сегодня признался, что она не безразлична ему? Леська понимала, что ей надо уже идти: не было причин оставаться здесь дольше, но ноги не желали отходить ни на шаг. Грудь с трудом поднималась и опускалась, через силу вдыхая, казалось бы, лёгкий воздух. А она стояла и стояла, продлевая и продлевая время, проведённое рядом с Фёдором. Напрасно она так делала: только увеличивала вероятность будущего мучения. Она снова уставилась на носки туфель, проклиная сегодняшний день.

Что в нём такого, что он превращал её то в безмозглую куклу, то наделял необыкновенной силой и сверхъестественной энергией?

Она любит его — к гадалке не ходи…

Как же она уйдёт из этого дома? Как перевернёт страницу? Как оставит позади возможности, желания, дорогу, по которой сама судьба написала ей пройти? Как сможет забыть его?

— Что ты сейчас читаешь? — спросил он вдруг.

— Что читаю? Зачем тебе? — удивилась Леська. О чём он вообще?

— Просто интересно.

Не бывает никаких просто! Он собирался заманить её в свой адский круг внимания, чтобы потом дать какого-нибудь волшебного пенделя, дабы Леська летела со свистом далеко и надолго.

— Донцову, — соврала она.

На лице Фёдора мелькнуло сначала удивление, потом подозрение.

— Наглая ложь.

— Почему ты так решил? — скривилась она.

— Ты любишь серьёзную литературу, но не классику, — задумавшись, констатировал он.

Он что, хотел развлечься за её счёт?

— Я не люблю серьёзную литературу, — в конце концов, выдала Леська. — Так же как и серьёзные вопросы. У меня нет соответствующего образования!

О, как ей хотелось крикнуть ему в лицо, что это по его вине она лишилась возможности закончить школу. Она злилась на него, и если бы Леська дала себе труд подумать, то догадалась бы, что причина злости — девушка, наблюдающая за ними из окна второго этажа. Но она не дала себе труда, она просто заставила себя замолчать. Никто не виноват в том, что её жизнь так сложилась: ни мужчина, стоящий перед ней, ни её мать, ни её ребёнок — только она сама.

Каждый сам ответственен за события, происходящие в его жизни, в его судьбе. Леська терпеть не могла людей, которые думали иначе.

— Врёшь, не краснея! Отсутствие образования — не повод. Было бы желание.

— Вот именно. Его-то у меня и нет! — взвилась Леська. — Я не хочу развиваться и расширять поле своих знаний. Ты сам сказал — я кухарка! Мой мозг занят каждодневной проблемой выживания: где заработать, как распределить скудные средства, когда постирать и откуда, чёрт дери, берётся столько пыли?

— Прекрати ругаться и строить из себя слабоумную и расскажи, что за книжка лежит на твоей прикроватной тумбочке? — начал сердиться Фёдор. Он, кажется, готов был тряхнуть её, что было силы, чтобы у неё отпали всякие сомнения: от вытянет из неё крупицы стоящих мыслей, чего бы ему этого не стоило.

— У меня и тумбочки-то нет!

Некоторое время он так пристально смотрел на неё, что Леська едва ли не задрожала. От него несло бешенством и жаром, как от камня, разогретого полуденным солнцем. Тревога и какая-то странная тоска наполнили душу.

— Господи, если бы ты знала, как я хочу к тебе прикоснуться! — наконец, выдал он.

Леська застыла. Внутри неё взорвалась звезда-карлик. Температура крови подскочила на несколько сот градусов, и она почувствовала такую слабость, что впору было опуститься на землю. Она думала, что уже давно преодолела тот этап, когда Фёдор мог удивить её. Нет, он умел одним словом превратить её в жидкость. И в пар. И в непроходимую горную гряду. А заодно и в деревяшку.

Внезапно она снова оказалась там, у кромки моря. Стоя по пояс в воде, услышала: “У него есть девушка”.

Дежа вю. Опять всё повторяется с точностью до последней реакции каждой клеточки её тела?

Фёдор.

Его девушка.

Леськины чувства.

Его слова и действия. Его взгляды.

Несвобода.

Для чего жизнь снова даёт ей этот урок? Зачем? Что она не выучила в прошлый раз?

Почему снова трепещет от желания ощутить его горячие ладони на спине, от всепоглощающего стремления прижаться щекой к груди, почувствовать, утонуть в его теле? Случайно дотронуться рукой и длить, длить бесконечно, прикосновение? Превратиться в слабую женщину, тёплую и покорную?

Ей хотелось сказать “Прикоснись!” и хотелось посмотреть наверх: продолжает ли за ними наблюдать его возлюбленная? Как понять бурные противоречивые эмоции, которые Фёдор возбуждал в ней? Почему ему удалось лишь несколькими словами заставить её забыть все свои понятия о порядочности?

Как он мог говорить ей такое, когда ухаживал за другой женщиной? Если бы сейчас он потянул её в тёмное место и, прижав к себе, поцеловал, она бы не сопротивлялась. Она бы отдалась ему без всяких раздумий! За несколько минут, проведенных с ним у кромки моря, она бы променяла любой рай.

Вот что между ними произошло!

Много раз за прошедшие годы она задавала себе этот вопрос: как так оказалось, что она забыла все границы и отдала честь малознакомому парню, который даже её парнем-то и не был?

Задавала, когда ехала в поезде на север, задавала, когда нанималась на работу, а её не брали, потому что живот уже торчал, задавала, когда писала матери, что смогла устроиться, задавала, когда смотрела фильмы про несносных дур, залетевших в шестнадцать. Задавала, но не находила ответа. А вот теперь нашла. Теперь нашла.

Леська закусила губу и опустила глаза.

Любовь не выбирает себе объект согласно логике, не выбирает согласно правилам разума. У неё какие-то свои критерии. Ей по барабану твой рост, тонкость талии, ширина плеч и прочие стати. Фёдор — это Фёдор. Единственный и неповторимый. Уникальное явление, которое действует на неё, как пары алкоголя на мозг. Тогда, на жаркой улице родного города, когда она посмотрела ему в глаза, всё и случилось. Она больше ни одного парня в упор не видела.

Леська отступила к двери, вдруг осознав, что она не может воспринимать его адекватно. Всё, что он говорил было неправильным, и то, что она чувствовала — тоже было неправильным. Он медленно последовал за ней, до тех самых пор, пока она не оказалась прижатой спиной к стене в одной из непонятных ниш, тут и там натыканных в этом богатом доме.

Его глаза снова взяли её в плен. Её опалило его горячее дыхание, ладони легли на плечи, и он впился в неё таким тяжёлым поцелуем, что ей показалось, что она падает в пропасть. Руки её, ища опору, сами собой потянулись к нему, обвились вокруг шеи, в то время как он, словно железными тисками сжал её в объятиях. Хриплый стон вырвался из горла и исчез в глубинах рта Фёдора. Его ладони обхватили её ещё теснее, отчего её чувства рассыпались догорающим салютом.

Расстояние — им нужно держаться друг от друга подальше, чтобы суметь противостоять этому желанию, сжигающему все внутренности до единой.

Но ведь долгий поцелуй не станет концом света?..

Даже секс не станет концом света… Даже если у него не окажется презервативов, Леська, пожалуй, будет рада ещё одному ребёнку. А если у него СПИД? Наплевать. Перед смертью она завещает Ксении позаботиться о её дочери...

Что за бред?! Остановись!

Нечеловеческим усилием воли она заставила себя убрать руки с его плеч и упереться ладонями в широкую грудь. Она билась и била, отталкивая его, пока поцелуй не прекратился, и Фёдор не отступил. Он смотрел так, словно не понимал, кто перед ним, что произошло, и кто он сам. Леська глотнула воздух. Они оба пытались справиться с дыханием.

Ничто в этом мире не давалось ей так тяжело. Пытаясь подавить внутреннюю дрожь, Леська снова и снова призывала себя к благоразумию. В затуманенном мозгу голос разума почти не был слышен. Она не могла, действительно не могла поверить, что это снова происходило с ними! Мускулистая грудь Фёдора поднималась так высоко и опускалась так низко, словно он страдал тяжёлой формой лёгочной болезни.

Потом он рывком приблизился к ней, заставив плотнее прежнего прижаться к стене. Леська знала, что он не позволит ей отстраниться, даже если она закричит. Он медленно наклонил голову, и она поняла, что сейчас он снова поцелует её. Безумные, буйные, ни с чем несравнимые ощущения пронзали её с ног до головы: от кончиков пальцев до кончиков волос. Они делали её бессильной, ждущей. Фёдор опустил руки на её локти, и Леська не нашла ничего противоестественного в том, чтобы обхватить его талию, избавив лишние сантиметры от необходимости пролегать между ними. Она не могла дышать, не могла сконцентрироваться ни на чём, кроме него и желания избавиться от одежды, почувствовать его горячую кожу бёдрами. Когда, наконец, их губы слились, земля бешено полетела сквозь пространство и время, посылая в Леськин мозг совершенно невообразимые цветные картинки. Она целовала его, как одержимая, и его приглушённый стон эхом отдавался в её голове.

Ей снилось это несколько лет. Мучительные сны, после которых в груди оставался лишь дым. Фёдор избавляется от джинсов и избавляет её от одежды. Он опускает её на кровать. Его руки горят, дыхание становится тяжёлым. Он отрывается от её губ и смотрит ей в глаза, ласкает бёдра и всё ближе подбирается к трусиками. Леська не может оторвать от него взгляда, она забыла, как жить. Всё, что она может — это только смотреть на него и ждать, ждать, когда он снова сделает её своей.

Очнись! Оттолкни его! Он просто пользуется твоей слабостью! Он насквозь тебя видит, видит твою неуверенность, твою податливость! Ты не нужна ему! Совсем немного тебе осталось потерпеть и этот день закончится! А вместе с ним закончится и ваша история. Больше не будет ни предлога встретиться, ни контакта, ни волнения близости.

Конечно, она ещё долго будет ждать, что он позвонит ей, ведь у его сестры есть её телефон, а у неё есть его ребёнок. Будет ждать до тех самых пор, пока в полосе новостей не наткнётся на его фотографию во фраке рядом со счастливой девушкой в белом…

Леська, не помня себя, вырвалась из объятий. Короткий взгляд — и того не позволила себе. Почти бегом вернулась на кухню, стараясь уговорить себя, что здесь её место, и до сегодняшнего дня оно её не только устраивало, но и радовало.

С этой секунды она любыми способами будет избегать оставаться с ним наедине!

Она чересчур наслаждалась его обществом сегодня, была как и тогда, обезоружена его интересом и вниманием. Её ошибка, которую ей никогда, никогда не следует больше совершать, в том, что она позволила себе не просто вспомнить прошлое, но и вновь окунуться в те непереносимые чувства, которые он вызывал в ней. Слишком уж сильными они были!

Вспомни, какие глубокие раны они оставили в груди!

24

Уходи, нет, я серьезно,

Оставь слова и забирай чувства.

Поломанные. “Та сторона”

Фёдор ослабил ворот рубашки. Снял очки и потёр переносицу. Кажется, он начал понимать, почему в прошлый раз забрал её девственность.

От этой девушки было просто невозможно отказаться.

Сейчас или никогда. Если он не остановится сегодня, то снова совершит глупость. Кто знает, какими приёмчиками она успела обзавестись с тех пор? Ему надо взять себя в руки. Надо отстраниться. Надо утихомирить скачущее галопом сердце и постараться не думать о ней. Чёрт! Даже ради мимолётной связи следует выбрать кого-нибудь другого.

Теперь она разъедала не только его тело, но и мозг.

Час назад он, обалдев, слушал её, никак не ожидая, что девушка её возраста и профессии так грамотно и просто будет излагать свои мысли. Многие мужчины, с которыми он затрагивал волнующие его вопросы, зевали от скуки, а уж женщины — и подавно. Самыми начитанными здесь были политологи и коллеги-журналисты, но и они часто ориентировались только в рабочих темах. Редко ему удавалось встречать людей, жаждущих разбираться во внешнеполитических вопросах, среди девушек — никогда. Искренний интерес подобен алмазу. Надо перерыть тонны породы, чтобы наткнуться на что-то действительно ценное.

В жизни его было не особенно много женщин. Но любая из тех, что попадали в его окружение, — была готова покориться ему. Фёдор не видел в этом большой собственной заслуги, скорее следствием тяжёлой обстановки в стране и отсутствием умения нести ответственность за свою судьбу. Женщины были готовы покориться не только ему — любому мужчине, имевшему голову на плечах (а зачастую и не имевшему).

Всякий раз, лелея надежду и оказываясь внутри любовной связи, он чувствовал смертельную скуку, как если бы подростку предложили провести день среди детсадовской малышни, спортсмену — тренировку с пенсионерами, запойному читателю — день с букварём. Всякий раз он оставался один, ощущая гневную пустоту, потому что искал в отношениях не только развлечения, но и искренности, и привязанности, и интереса, и развития, и глубины, пусть и неведомого ему рода. Он снова оставался один, осознавая, что не только ничего не добился, но и снова потерял. Желание докопаться до сути вещей, забота, нежность, любовь к Родине, профессионализм, простота — всё то, что он считал неотъемлимыми качествами не только высокоразвитого, но любого нормального человека, вызывало улыбку непонимания на ухоженных, красивых, образованных лицах. Всё чаще, ускользая из взаимоотношений, он ощущал собственное падение. Он стал ненавидеть своё стремление создать семью. Он сопротивлялся ему. Старания успокоить себя, что его время впереди, что ему совсем мало лет, что самые счастливые годы впереди — не давали нужного результата. Дом, который он построил, уже как два года... Не то, чтобы он стоял пустой — нет. Ксюша с Сашкой регулярно приезжали к нему, часто наведывался отец. Опять же ребята.

Если бы вот у него был ребёнок, как, например, у Ксюши или Лёшки. Пусть Лёха развёлся, и сыновья остались с женой, но они регулярно встречались. Ездили к Лёшкиным родителям, в кино, в зоопарк, да просто мультики смотрели и готовили по утрам омлет. Да это в конечном итоге и не важно, что именно делали. Сам факт, что у Лёшки были дети. Прекрасные ребята, похожие на отца.

А у него что было? Пустые отношения, которые и отношениями-то назвать нельзя? Вот Наталка. Вроде бы хорошая девушка. Из приличной интеллигентной семьи. Отец — военный врач, хирург. Мать — практикующий психолог. С отличием закончила Санкт-Петербургский Университет. Факультет искусств. Это же целый мир! И что? Говорить может только о своих косметических процедурах, своих путешествиях, своих фотографиях, своих подругах. Факты из общественной жизни, кажется, в принципе не могут уложиться у неё в голове. Да что там общественная жизнь? Она не может запомнить, что Фёдор говорил при последней встрече, а уж про прошлый год и вспоминать не стоит. Она этого и не скрывает. Круг интересов ограничен собственными рамками. Как домик у улитки.

Если бы она одна такая была!

Или ему просто не везёт с женщинами? Может быть, он сам во всём виноват? Выбирает именно таких? Пустых. От которых можно уйти без сожалений? У которых привязаться не к чему? Которые просто не успеют сделать ему больно? Которые не смогут контролировать его жизнь? Время с которыми действительно будет иметь смысл?

Может быть, это связано с его профессией? Журналистика, чтобы не думали обыватели, это не простое перечисление фактов, это поиск сути. Недостаточно знать кто, что и где, необходимо понимать, что это значит, и почему это важно.

С некоторых пор Фёдор принял решение держаться с женщинами отстранённо, он старался, чтобы его путь проходил в информационном поле, в сфере политических интересов, где слова подчинялись силе смысла. Он находил нестерпимыми ситуации, когда не мог выловить и крупиц благоразумия в бесконечных разговорах, в общей неграмотности и беспросветной лени.

Только сегодня, слушая её, он готов был забыть обиду, преодолеть страх быть обманутым снова, стать свободным, чтобы сделать шаг навстречу девушке, предавшей его. Он вдруг обнаружил себя там, где ни за что не оказался бы по собственной воле, там, где можно получить всё, что пожелаешь. Он словно бы оказался в мире, где люди тратят время на действительно стоящие вещи. Не на горы писем и бесполезные задания, не на навязанные товары, купленные за деньги, которых нет, чтобы произвести впечатление на людей, которые им безразличны. Нет. Он оказался в комнате, где можно дышать и думать свободно, где понятие “больше” не равно понятию “лучше”, где поворачивают с тропинки “ожидания общества” на тропинку “счастье”.

А потом она оказалась в его объятиях... Замерев посреди комнаты, пытаясь взять себя в руки, Фёдор серьёзно раздумывал, не надраться ли ему сегодня? Как ещё он мог теперь, встретив её снова, не поддастся искушению? Какой способ ему найти, чтобы не упасть снова в котелок с кипящим маслом? Что сделать, чтобы оградить своё будущее от потерь, одиночества, боли, ран, обмана, обиды? От неё.