Эпилог
Я стою посередине широкого прохода, сжимая в одной руке грабли, а в другой лопату и смотрю в упор на здоровенного племенного быка. Это чудовище со строптивым характером не желает выходить из тёплого стойла. Впрочем, и заходить обратно оно тоже не хочет. Просто так. Из вредности, из ненависти ко всему роду человеческому.
Бык направляет на меня короткие рога и стучит копытом, словно готовится бежать кросс с препятствиями. Маленькие глазки наливаются кровью, кажется, ещё секунда, и из ноздрей пойдёт пар.
— Гришка, иди уже! По-хорошему прошу!
Поднимаю лопату и всем видом показываю свои серьезные намерения. Эта сволочь ниже наклоняет голову: явно планирует протаранить меня до самого выхода из хлева.
— Ну, и что ты ему грозишь? — голос тестя за спиной дрожит на язвительной ноте. — А лаской не пробовал?
— Этого черта с рогами ни ласка, ни угроза не берет, — отвечаю, не поворачиваясь: опасно.
— Так предложи ему что-нибудь вкусненькое.
— Вкусненькое? Нашли дурака! — бурчу себе под нос. — Этот бычара меня на куски порвёт, стоит только приблизиться.
Шаги сзади раздаются все глуше: отец Веры идёт к выходу. «Старый оборотень! — думаю про себя. — Никогда не поможет».
Начинаю отступать задом. Гришка достаточно разозлился, теперь его надо направить по нужному пути. Он мотает головой и делает шаг. Я быстрее, он тоже торопится. Так, пора удирать, пока на рога не поднял! Быстро разворачиваюсь и мчусь к выходу. На бегу спотыкаюсь о пустое ведро, оно с грохотом катится по полу и пугает Гришку больше моих угроз.
Бык вдруг подпрыгивает, как новорожденный телок, встряхивает ногами и лобастой башкой и мчится на меня. Как хороший тореадор, я взмахиваю перед его носом лопатой и отскакиваю к стойлам, когда он оказывается рядом. Гришка стрелой проносится мимо: тормозить ещё не научился, разворачивается и готовится пронзить противника рогами.
Это не первый наш поединок. Я знаю вредного быка, а он знает меня. Я захлопываю дверь фермы, но не успеваю повернуть задвижку, как мощный удар по створке чуть не вырывает ее у меня из рук.
— Юрий Борисович, помогите! — кричу во все горло. — Отвлеките этого паразита!
Новый удар сотрясает мое тело, прижатое к двери. Кажется, что сейчас дух из меня вылетит и забудет вернуться. Пробить металлическую створку Гришка не сможет, а преодолеть сопротивление двухсоткилограммового бычка я не в силах, если не будет передышки.
— Гриш, а Гриш, — подзуживает не менее вредный тесть. — Дай зятьку под зад, чтобы на всю жизнь запомнил нашу сибирскую хватку.
— Ну, погоди, старик! Я сейчас как выйду, да как разберусь с вами обоими! — бубню я, примериваясь, как бы ловчее накинуть задвижку.
Голос хозяина все же успокаивает Гришку, я запираю дверь и вытираю пот, который обильно струится по лицу. Выхожу с другой стороны хлева и оглядываюсь: бык, взбрыкивая задними ногами, носится в загоне, свекр стоит, опираясь на ограду, и курит.
Подхожу к нему, все же свои люди, скреплены не только общей бедой, но и общим счастьем. Как говорится, и в горе и в радости…
— Будешь? — он протягивает мне пачку.
— Нет, завязал.
— Правильно и сделал, тебе ещё сына нужно родить, а мне внука.
Улыбаюсь: сказать сейчас или погодить?
— Сколько?
— Молоток! — тесть стукает меня по плечу. — Сегодня за пять минут справился. Растёшь, паря, прямо на глазах. Из мажоров в знатные фермеры.
— Ну, уж нет! Только не это, — отмахиваюсь, но его похвала мне приятна.
Я шёл к такому взаимопониманию целых три года. И если после выстрела Вера сдалась сразу, завоевать доверие ее отца оказалось сложнее.
* * *
Вечер нашей первой встречи с Юрием Борисовичем оставил на моем теле десяток отметин. Я, конечно, успел среагировать на выстрел, но заряд дроби ударил в металлическую дверь, а потом рикошетом попал в мой бок.
Я проснулся внезапно. Просто вынырнул из небытия и все. Только что было темно, и вдруг услышал тихие голоса. Кто это? Почему людей так много? Понял, что лежу на спине. Осторожно приоткрыл глаза, резкий свет заставил прищуриться, поэтому посмотрел через ресницы и чуть не вскрикнул от увиденного: рядом сидела заплаканная Вера и держала меня за руку, а чуть поодаль стояли ее родители и человек в белом халате.
Так, я в больнице. Но что случилось? Попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Больше напоминало кокон шелкопряда, чем свободную одежду. Это пугало, но выдавать себя я не торопился, лучший способ получить информацию — превратиться в мертвеца.
— Ты же понимаешь, Юра, — говорил врач, — что, ты сядешь в тюрьму, если парень заявит на тебя за нападение в полицию. А мне придётся сообщить. Стрелять в человека зарядом дроби неправильно.
— И что? Зато можно раз и навсегда избавиться от мажора. Я за свою дочку…
— Юра! — протяжный стон срывается с губ матери Веры и растворяется в воздухе.
— Что, Юра? Я пятьдесят лет Юра! И не жалею ни минуты о сделанном, — но в его голосе нет уверенности.
— Папа, зачем ты так! — всхлипнула Вера.
— А он зачем?
Разговор мне не понравился, и я напряг мозг, вспоминая о случившемся. Картинки менялись со скоростью света. Увидел отца Веры, ружьё, услышал звук выстрела, удар о дверь. С памятью все в порядке. Тогда почему лежу в больнице?
— Не заявлю, — прошептал я и окинул взглядом палату.
— Мама, папа, Марк очнулся! — Вера наклонилась ко мне.
Я смотрел в ее голубые глаза, наполненные слезами, и такое счастье разливалось внутри, какого я ещё никогда не испытывал.
— Не плачь, родная, прошу тебя, все нормально.
— Ишь ты! Родная! — взорвался отец Веры. — Не могу это слушать!
Он вылетел из палаты, а я пытался сесть и со стоном упал на кровать: голова кружилась, левый бок словно превратился в камень.
— Тихо-тихо, молодой человек, — бросился ко мне доктор. — Из вас тридцать дробин вытащили.
— Сколько?
Я искренне удивился, потому что думал, что просто упал в обморок. Я слышал, как загремела от выстрела дверь, но удара в бок не почувствовал. Хорошо, что ещё в штаны от страха не наделал. Теперь стало легче: лучше быть подстреленной куропаткой, чем кисейной барышней. Вот было бы позорище!
— Марк, тебе очень больно? — любимое лицо Веры сейчас напоминало мордочку обиженного щеночка. — Ты прости папу, пожалуйста. Он…
— Да, больно, — играю на эмоциях я, хотя ничего, кроме светлой радости, сейчас не чувствую. — Даже руку поднять не могу и пить хочу.
— Ой, я сейчас!
Вера кинулась к тумбочке и поднесла к моим губам стакан, в который вставлена трубочка. Я с наслаждением сделал несколько глотков.
Восстановительный период проходил в доме Реутовых. Я настоял. Во-первых, хотел быть ближе к любимой, а во-вторых, должен был закрепить достигнутое перемирие.
Юрий Борисович ко мне в комнату не заходил, только останавливался на пороге, хмыкал и поворачивал обратно. Зато Вера и ее мать ухаживали за мной отлично: не знали, чем накормить, как угодить.
За эти дни мы с Верой словно вернулись в летний Сочи. Она каждую минуту была рядом. Мы разговаривали, вспоминали хорошие моменты, смотрели вместе фильмы, обсуждали рекламу «Сакуры» и строили планы на будущее. А однажды не заметили, как заснули в одной кровати.
— О Боже! Меня родители убьют! — ужаснулась Вера утром и на цыпочках побежала к себе в комнату.
Не знаю, догадались родители о преступлении своей дочери или нет, но с разборками никто не пришёл, и мы выдохнули.
Между нами рухнули все мосты, исчезли препятствия, словно и не было пяти лет жизни врозь. Машина времени остановилась там, на пляже, и только сейчас запустила снова свой механизм.
Я держал Веру в объятиях, вдыхал восхитительный запах ее волос, целовал сладкие губы и ужасался, что чуть не потерял единственную женщину, ради которой готов был даже принять на себя заряд дроби.
На третий день приехали перепуганные Вадим и Алиса. Кажется, общая проблема сплотила и этих двоих. Я видел жаркие взгляды, которыми они перебрасывались, и довольно улыбался.
— Ну, Вишня, ты и попал! — воскликнул друг, разглядывая мой перевязанный бок. — И что, эти ямки на всю жизнь останутся?
— Мне все равно. А у тебя как?
— Все окей, бро! — поднял большой палец Вадим и подмигнул, показывая в сторону Алисы.
Дни летели быстро. Неделя прошла незаметно. Повязку с меня сняли, и я любовался на свой бок, покрытый мелкими дырочками. А перед отъездом в Иркутск случайно стал свидетелем разговора Вериных родителей.
— Попроси у Марка прощения! — услышал, как мать Веры уговаривает мужа, и насторожился: сейчас решалась наша с Верой судьба.
— Не буду! Я все сказал! Он нашей девочке жизнь сломал!
— Юра, он сломал, но он же и пытается исправить.
— И что? Разве малыша его извинениями вернёшь?
«Малыша? — от шока я теряю дар речи. — Какого малыша?»
Вот так я и узнал, что моя Вера была в положении, когда случилась вся эта дерьмовая история. Я мгновенно понял чувства оскорбленного отца. Понял и простил. Если бы какой-нибудь козел поступил так с моей дочкой, убил бы на месте!
* * *
Я оглядываюсь и нахожу глазами жену. Вера сидит на качелях и держит в руках журнал, на обложке которого красуется моя физиономия с корзинкой косметики в руках. За эти годы бело-розовая реклама примелькалась настолько, что меня стали узнавать на улицах. Вот и приходилось в свободные дни прятаться в Кукуеве, на семейной ферме по разведению племенного скота.
Перевожу взгляд и чувствую, как сердце сжимается от нежности и любви. Рядом с качелями, в песочнице, играет малышка. Это Ариша, наша двухлетняя дочь.
Моя семья, мои девочки.
— Нику и внучку увезёшь все-таки? — окликает меня тесть.
— Конечно. Мы же семья.
— Аришку оставьте нам. Зачем вы девчонку по заграницам таскать будете. Что она в Японии не видела? А тут поле, ветер, зелень кругом, все своё, с огорода.
— Юрий Борисович, не начинайте. Мы с Верой уже приняли решение. Открывать новую линию косметической продукции будем вместе.
— Все-то вам с отцом мало! «Сладкая Вишня», «Сакура», вон, на обложке журнала твоё лицо красуется. А теперь что задумали?
— Сейчас разрабатываем совсем новую идею. Будет три линии: «Вера», «Надежда», «Любовь».
— Ух, ты!
— Это ваша дочь придумала. Голова у неё светлая.
— Ага! В меня пошла!
Тесть гасит сигарету и прячет окурок в металлическое ведерко. Его глаза сияют, он гордится успехами дочери и доволен, что его зять, несмотря на то, что московский мажор, ловко справляется с быком Гришкой. Будет теперь о чем рассказать кукуевским бабушкам.
— А то! Моя жена — самая лучшая женщина на свете.
— Может, передумаете? Вечно вы все делаете по-своему!
Что ж, я такой. Если что-то вобью в голову, не отступлю. Моя семья должна быть рядом, и точка! Я хочу сам воспитывать свою дочь, которая стала для наших разбитых сердец настоящим чудом и доказала, что врачи тоже ошибаются.
— Простите, Юрий Борисович. Нет!
— Ладно, что уж теперь, — тесть треплет меня по плечу и показывает рукой в сторону. — Твои зовут.
Я мою руки у умывальника и иду к качелям. Ариша поднимает голову, радостно хлопает в грязные ладошки.
— Папочка!
— И что делает моя красивая девочка?!
Дочка трясет рыжими кудряшками и бежит ко мне. Вера тоже встает. Я подхватываю Аришу, второй рукой прижимаю к груди жену и целую ее в теплую макушку.
Я счастлив!