Глава сорок седьмая. Марат

Не был я готов к тому, что Куколка начнет мне какими-то бумажками с порога в рожу тыкать.

С такого расстояния даже толком и не рассмотреть написанное. Перехватить её руку пришлось осторожно. Только после этого глазами быстро по тексту прошёлся и охренел ещё сильнее.

— Что это? Я от твоих истерик, девочка, уже порядком устал, — мне ведь даже до ванной добраться не удалось, сразу к ней рванул.

— Вот и найдешь себе покладистую. Чтобы в рот тебе заглядывала и на колени по первому желанию опускалась. А ко мне больше не подходи, — документы хлопает на тумбу. Очень сурово. Ещё немного и я бы испугался.

— Терпеть не могу истерики. Нормально объясни. Или тебе нравится, когда я за тобой бегаю?

Догонялки, твою мать. В постели неплохо, а в остальном только нервы мотает.

— Ты решил, что у тебя есть право контролировать мою жизнь. Заставляешь меня делать то, что выгодно лишь тебе! Не хочу так жить, понятно тебе?

— Из-за центра бесишься? Да верну я тебе твоих сопляков…

— В этом всё и дело! Ты не спрашиваешь, никогда не интересуешься моим мнением. У тебя есть только один единственный путь — твои желания. На остальных наплевать. Игрушки, не более. А я не буду «Куклой», — напирает сильнее, пальцами мне в грудь тычет, словно таким образом хочет из квартиры выставить.

— Ангел…

— Нет! Поздно. Забирай документы и уходи. Денег у меня нет, так что придется квартирой взять. Остальное постепенно буду возвращать, только из списков меня достань, чтобы быстрее могла тебе всё до копейки отдать.

Не сразу посыл улавливаю. Потом озаряет.

В клубы девочка податься решила, жопой перед мужиками вертеть снова захотелось. Их выбрала, не меня. Под любого другого стелиться, значит, нормально, а под меня гордость берёт.

Меня даже тупость тех, с кем работать приходилось, так не бесила никогда, как это выступление, лишённое любой здравомыслящей логики. Через весь город к ней мчался, светофоры красные по пути собирал, прикидывая, со сколькими штрафами потом разбираться придется, чтобы это всё выслушать и девчонку спокойно отпустить?

Дерьмо какое-то.

— Успокойся. По пунктам: что не устраивает, что поменять? — выдыхаю, стараюсь спокойно себя вести, хотя руки уже давно в кулаки сжаты. Но что-то подсказывает — не та ситуация, в которой примирения можно горячим трахом осуществить.

Вопрос всё равно не решится.

— Бесполезно, Марат. Я со стеной разговариваю, а не с живым человеком. Не изменишься ты, а я, по твоему, между прочим, совету теперь трезво смотрю на вещи. У нас была сделка, я её расторгаю. Покажешь своим юристам документы на квартиру, там всё чисто, обманывать я никого не собираюсь. А сейчас уйди, пожалуйста.

Меня будто перемкнуло. Смотрю на неё и понимаю, что это не просто бабская истерика. Серьёзно всё. Пустота и какое-то смирение в глазах выдают.

Отчаяние и усталость. Когда блеск пропадает и взгляд серым становится. Когда на тебя не матом орут со всем вытекающим, а просят уйти.

И никогда больше не возвращаться.

Я могу получить её. Могу прогнуть под себя, нависнуть голодным коршуном над её жизнью, чтобы и шагу без моего разрешения ступить не могла.

А надо ли мне это?

Видеть рядом настоящую куклу и дёргать за ниточки, чтобы самолюбие своё тешить, но каждый день сгорать от презрения в её чистых глазах. Она и без слов сможет яд мне в вены впрыскивать, который ничем не вывести. Сдохну грёбанным победителем и её с собой утяну.

— Ты решила, что я тебя с голой задницей оставлю? Не надо мне от тебя красивых жестов, — дёргается от моего голоса и хмурится непонимающе. Серьёзно, блять, думала хату на меня переписать. — Одно возьму. Прощальный подарок, Кукла.

На себя девчонку резко дёргаю и в губы её жёстко впиваюсь. Язык в горячий рот проталкиваю, ладонью затылок обхватываю, чтобы отстраниться не могла. Жёстко сминаю её губы своими, вдоха лишнего сделать не даю.

Напиться ей пытаюсь. Запомнить это ощущение, когда голова отключается и касания её внутрь пробираются. Под кожу, глубже, в самую суть.

Привкус металла на языке вертится. Укусила меня, бестия. Так цапнула, что на подбородке дорожку чувствую, когда отстраниться приходится.

Большим пальцем стираю, на неё смотрю и усмехаюсь.

Красивая такая. С огнём гнева в глазах, взлохмаченная.

Ударить меня хочет, но я вовремя ладонь перехватываю и к стене её оттесняю. Смотрим друг на друга: девочка меня испепелить пытается, а я лицо её в память врезаю, чтобы хоть на пару недель хватило.

Продалась мне, а наиграться не дала. Не протянула долго. А всего-то лет пятьдесят на горизонте маячило.

Да и их бы не хватило.

— Снова принудить попытаешься? — храбрится, хоть и в угол загнана.

— К чему эти попытки? Ты уже дрожишь и ко мне льнешь. Надавлю в правильных местах — ноги сами разъедутся, — головой мотает, но в пояснице сильнее прогибается. Неосознанно. Тело на рефлексах живет, сигналы мозга в сторону двигая.

Малышка паникует. Руки освободить пытается, но мне даже сжимать жёстче не приходится. Силы нет в ней. Бесполезные трепыхания.

— Нет!

Похоть глушить приходится. Давить в себе желание развернуть её спиной к себе, прогнуть и кричать заставить, когда она кончать лишь от одного члена внутри будет.

Не будет удовлетворения от этого. После, когда разрядка придет, еще херовее станет.

— Уходи, Марат… Уходи. Убирайся из моей жизни! Тебе удалось её разрушить, можешь собой гордиться!

Я отступаю.

Чудом ботинком не давлю кота, который за всё это время даже голосом себя никак не обозначил.

— Если тебе что-нибудь будет нужно — мой номер есть, Кук… — осекаюсь. — Ярослава.

Слёзы по щекам текут. Девочка их упрямо стирает, а они новым потоком её кожу обжигают.

К ней тянет. Обнять, утешить. Заставить улыбнуться какой-нибудь самой идиотской шуткой. Но вместо этого хлопком входной двери малышку от себя отрезаю и кулак в покрашенный бетон впечатываю, сотую часть злости выпустив наружу.

А вечером бутылку коньяка в одно рыло выжираю. Матерюсь, когда ноги в кошачьих мисках путаются, но оставляю их стоять на месте. Пусть хоть что-то в доме от неё останется. Чёртов пластик станет напоминанием: было в моей жизни хорошее.

Светлое.

Теперь одна чернота внутри, которую я на следующий день от души подпитываю, раз за разом рихтуя морду главарю залётной компании, что посмела пасть на моё разинуть.

Хруст костей, стоны, неразборчивые хрипы.

Раньше я чужие приговоры исполнял, а теперь собственные.

Повышение, мать его.