Глава 22

– Поедем на служебной, ваша охрана может остаться и дождаться вас здесь. Там, куда мы едем, они не понадобятся, да и допуска на объект у них нет.

Волчанский и Авдеев встретились обменялись быстрыми взглядами и поспешно проследовали на этаж паркинга, где уже был подан автомобиль.

– Моё мнение больше не учитывается?

– Ну почему же, как раз ради вашего согласия и организовано это мероприятие.

– Не напоминайте, сам себе удивляюсь, но вы умеете убеждать.

– Давайте не будем терять время, подозреваю, что в вашем случае это деньги.

Волчанский нехотя пересел в ведомственный автомобиль со спец сигналами, и мрачное выражение его лица говорило за него что он думает об этом мероприятии.

Он скрепя сердце согласился на эту маленькую уступку просто потому, что чувствовал, что от него иначе не отстанут.

Авдеев дал слово офицера, что выполнит его условие, и если не сумеет и на этот раз убедить его в необходимости сотрудничества, оставит его и его бизнес в покое.

Их разговор Влад сейчас и прокручивал в голове на репите, улыбаясь про себя довольной ухмылкой, внешне сохраняя бесстрастный вид скучающего клерка.

– Что, так просто? Я еду с вами на некий объект, и, если ваши доводы покажутся мне неубедительными, я могу отказаться. Вы уверены?

– Абсолютно.

– Но вы заведомо ставите себя в проигрышную позицию, полковник.

– Давайте не будем забегать вперёд. Вы как успешный человек должны понимать, что сложно принимать решение, не зная всех обстоятельств.

Дальше они довольно долго ехали молча, Волчанский сначала нетерпеливо постукивал костяшками пальцев по ногам, проявляя нетерпение, но затем, когда увидел, что автомобиль направляется к выезду на загородную трассу, с удивлением бросил взгляд исподлобья на своего оппонента, а потом обречённо откинулся на спинку – их путешествие обещало быть долгим, и он понятия не имел, куда они направлялись.

Похожее ощущение он всегда испытывал в самолётах – ты можешь лишь занять своё место и пристегнуть ремень, дальше, каким бы крутым ты ни был, от тебя уже ничего не зависит – остаётся лишь расслабиться и довериться профессионализму пилота.

***

Они уже какое-то время двигались вдоль внушительного вида забора, огораживающего довольно обширный объект в пригороде столицы. Колючая проволока над ним не оставляла сомнений в спецназначении и ведомственной принадлежности учреждения.

Их автомобиль без особых проволочек миновал довольно хорошо оборудованный КПП, охрана которого попросила опустить тонированные стекла для идентификации пассажиров и установления их личностей, в полном соответствии с выданными пропусками.

– Что это за место? – Волчанский дождался, пока водитель снова тронется, адресована свой вопрос попутчику.

– Скоро узнаете. Осталось совсем немного.

Волчанский пожал плечами, позволив каждому из них остаться при своём. Он не привык повторять свои вопросы дважды, а Авдеев, очевидно, не видел смысла раскрывать карты раньше времени.

Влад успел сделать свои выводы о его характере – тот всегда делал лишь что, что считал нужным, ровно в тот момент, который считал подходящим, и оказывать давление на него было бесполезно.

В этом они были похожи.

Выйдя из машины, они проследовали в трехэтажное здание с решётками на окнах. А когда полковник протянул ему белый халат, Влад лишь убедился в своих догадках – они находились на территории какого-то лечебного учреждения структур МВД, вот только идей зачем всё это по-прежнему не было.

Волчанский молча накинул на плечи халат и прошёл за следователем через внушительный переход, слушая, как их шаги гулко отдаются в пустом тоннеле. Вокруг кроме них не было ни души, но это абсолютно не смущало Авдеева, и он шёл вперёд уверенно, повторяя, казалось, хорошо знакомый маршрут.

Влад увидел табличку ПСИХИАТРИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ, что заставило его лишь саркастически усмехнуться и резко вздёрнуть брови.

Авдеев собрался его лечить?

***

Волчанский обожал ломать людей, подводить к черте, за которой уже нет выбора и ждать, с жестокостью хищника наблюдая пока жертва осознает, что выхода нет, пройдёт все стадии смирения, а потом сдастся на милость победителя – признает безоговорочную капитуляцию и с покорностью обречённого примет чужую волю.

Сейчас он ощущал на себе цепкий с прищуром взгляд следователя, и испытывал ощущение тревоги, ничем не мотивированное, но от этого не менее острое.

Ему всегда было присуще лёгкое пренебрежение к окружению и обстоятельствам, доступное лишь узкому кругу лиц, вызванное уверенностью прирождённого лидера, но сейчас чувство контроля над ситуацией ускользало.

Владислав столько раз прогибал людей, подавлял волю и насаждал свой диктат, что и со счета сбился. И именно по причине того, что он имел этот колоссальный опыт, он с удивлением для себя обнаружил то, что стало для него откровением – он проиграл битву с собой – он уже не сможет просто встать и уйти.

Влад столько лет прожил в состоянии тотального и всеобъемлющего контроля двадцать четыре часа с сутки, не имея ни выходных, ни проходных, ни праздников, что забыл что значит просто жить.

Когда-то это было жизненной необходимостью – в условиях боевых будней никто не мог позволить себе забыться – ослабишь контроль – и ты отработанный материал.

Просто и понятно защищать страну, когда да враг стоит у ворот, и ты знаешь, что рубеж здесь и надо его держать, в их же случае – они стояли на страже интересов государства, выполняя боевые задачи в таких Богом забытых уголках планеты, что и сами не всегда понимали где находятся.

Он прекрасно осознавал, что не спасёт мир и что эта система – саморегулирующаяся.

Ни один одиночка не развернёт жернова и не уменьшит количество несправедливости и боли в этом грешном мире, но и смириться с абсолютным злом, творящимся на твоих глазах, если ты не маньяк и не полоумный, уже не получится.

У каждого есть предел и рычаги, на которые можно надавить и повернуть в ту или иную сторону. Авдеев нащупал его слабое место – Влад не мог смириться с бессилием и отчаянием слабого.

В нём всё ещё жил этот нерациональный страх – остаться одному против толпы – непонятым, нелюбимым и покинутым.

Он так и не изжил в себе это чувство, когда всем в мире наплевать на тебя и твои беды, даже тем, кто должен безусловно любить – родной матери.

Он помнил их всех – соседей, друзей, родственников, которые лишь стыдливо отводили глаза, видя его молчаливый призыв о помощи, когда он изгоем скитался по посёлку голодный и всеми покинутый.

С годами он перестал просить – он сам взял силой то, что отказывались давать добровольно.

Но вот это чувство бессилия и бездонного одиночества – когда ты один против всех и никто не встанет рядом с тобой, не поможет, не пожалеет и не подаст руку помощи, помнил и ненавидел до сих пор.

Именно оно оторопью прошло по позвоночнику, стоило ему увидеть эту скрюченную фигурку в углу палаты психиатрического отделения.

Девушка была безусловно очень красива, но глаза её были пусты – из них ушла жизнь, она была сломлена и разбита, ушла в себя, не сумев осознать и пережить тот ужас, что обрушился на неё, абсолютно незаслуженно.

Со слов Авдеева, сирота.

Приехала покорять столицу.

Хотела карьеру модели, а попалась на удочку подонков.

Она сидела в углу на полу, смотрела в одну точку и покачивалась в одном ей известном ритме, то ли имитируя успокаивающие укачивания младенцев, то ли не имея возможности угомониться и притихнуть.

Так человек, испытывающий боль или сильнейшее беспокойство не может сидеть или лежать на месте – он мечется и движется, и пусть его перемещения не имеют смысла для окружающих – для него это спасение и успокоение.