Глава 3

– Не мельтеши, успокойся и дай сосредоточиться, – Влад устало потирал переносицу, с раздражением глядя на свою правую руку Данилова Глеба, который нарезал неизвестно какой по счёту круг по его просторному кабинету и активно жестикулировал, усиливая и без того бешеный накал ситуации.

– Давай я найду крепких ребят, не приученных задавать вопросы, как в старые добрые времена. Их методы работы развязывают языки, и они отлично решают проблемы, но тебе ли об этом не знать, босс.

– Не смей, Глеб. Это моя забота, а ты не лезь. Старые добрые времена давно прошли, и, если ты этого до сих пор не понял, я объясню более доходчиво.

В последнее время Глеб заметно тяготился ролью второй скрипки и частенько восставал против диктата босса, что заставляло Волчанского осаждать его в довольно жёсткой манере.

Вся беда была в том, что Данилов не обладал ни достаточным уровнем знаний, ни связями, ни необходимой смекалкой и изворотливостью, что, впрочем, не мешало ему переть как танк и пытаться саботировать некоторые распоряжения шефа.

Влад, делая скидку на длительную дружбу, как мог сглаживал возможные разногласия, но ощущение, что подчинённый выходит из-под контроля, иногда его всерьёз беспокоило.

– Оу-оу, полегче, старик! Я всё понял, вопрос – понимаешь ли ты? Это уже третий шмон с начала месяца, а ты всё не желаешь смотреть дальше своего носа. Я уверен, под нас копают, вот только ума не приложу какая тварь настолько поверила в себя, что бросила тебе вызов!

– Прекрати нагнетать и смени лексикон, ты не на сходке и не в хазе. Я займусь этим сам, иди работай. Что с проектом Гуровского? Финансирование прошло? Вот и займись согласованием! На связи...

Влад отвернулся к окну, всем своим видом намекая, что разговор окончен и его заместитель свободен, демонстрируя олимпийское спокойствие, которого не испытывал. Он размял шею и заставил себя погрузиться в непростую ситуацию, которая ещё каких-то полгода назад казалась чем-то невероятным.

Отвлёкшись ненадолго от мрачных мыслей, мужчина окликнул подчинённого на пороге:

– Глеб, и вот ещё – организуй мне на вечер досуг.

***

Волчанский сделал себя сам, и это не было ни компромиссом со своей совестью, ни с чьими бы ни было представлениями о жизни. Он без преувеличения вытащил себя из болота, которое и до него, и после, поглотило столько людей, что счёт им давно никто не вёл.

Сколько их упало в эту бездну? И ему бы прямой путь лежал туда же. Мальчишке, родившемся в захолустном поселке городского типа в годы, когда стране было всё равно на своих граждан, не повезло буквально во всём.

Лихие девяностые, как их не без оснований прозвали много позже, катком прошлись по стране, людям и судьбам. Это сейчас детей, рождённых в определённые годы, называют модными терминами – миллениалы, зумеры, бумеры – тогда они все были просто потерянным поколением – кто не сгинул в войнах, терактах, криминальных разборках и не подсел на алкоголь и наркотики – в их захолустье можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Он же ещё и имел несчастье появиться на свет в неполной, а впоследствии старшей ещё и неблагополучной, семье.

Мать его в юности отправилась в город на учёбу, поддалась на уговоры какого-то женатика, и вернулась к родным пенатам с ребёнком под сердцем и неоконченным образованием, без профессии, перспектив и средств к существованию.

Как водится, щедрый и внимательный поклонник вмиг испарился, едва глупышка забеременела, и все последствия пришлось разгребать ей в одиночку.

Влад порой даже жалел мать, ведь в те годы это было суровым испытанием – жизнь на виду соседей, бесчестье и позор, выпавшие на её долю могли сломать кого угодно, вот она и не справилась – запила.

Но годы, проведённые на дне жизни, озлобили и закалили его, и жалости как таковой в нем не осталось ни к кому. Он помнил вечную пьянку, полную потерю человеческого обличья и абсолютную отстранённость родного некогда человека, грязный притон, в который с годами превратился их старый домишко, и... ненавидел людей, которые сделали свою слабость оправданием, позволив себе анестезию, без которой сама жизнь стала для них невыносимой, отравив существование единственного сына.

Мать всю свою жизнь выбирала не его...

А он свой путь выбрал сам – сбежал из дома и подался в город, едва ему исполнилось шестнадцать. Там он примкнул к подростковой банде и через пару лет, попавшись на мелких кражах, был поставлен перед выбором – армия или тюрьма.

Вернувшись на гражданку со службы, он взялся за старое, и почти сразу отправился в колонию за угон и разбой. Тюрьма ещё больше озлобила его, утвердив в мысли, что жизнь несправедлива, и такие как он будут вечно прозябать на дне, если только не решатся сами взять то, что другим, более везучим, даётся по праву рождения.

К счастью, в отличие от своих подельников, он был неглуп, и некоторые умозаключения всё же сделал – Влад стал умнее, осторожнее, и пришёл к выводу, что мелкий куш – не для него.

Украл, выпил, в тюрьму – этот путь, замкнувший жизни многих его бывших товарищей по несчастью, и так и не позволивший им вырваться, стал ему не интересен. Он жаждал успеха и больших денег, и не собирался больше растрачивать себя по мелочам.

Тогда же он увидел объявления о наборе в частную военную компанию, что в те годы не афишировалось, и подался в солдаты удачи. Годы, проведённые в военных походах, закалили его характер, примирили с суровой действительностью, подарили друзей и навыки, с помощью которых он смог преуспеть.

Жизнь не была к нему добра, и он привык брать своё сам.

По молодости он позволил себе провалиться в бездну именно по этой причине – он был обижен на весь мир и делился с окружающими тем, что было в нем в избытке – агрессией нелюбимого и брошенного ребёнка, силой, ни капли не смягчённой добротой или снисхождением, желанием выгрызать своё, даже если видит сопротивление.

Он привык, что ничто не даётся просто так, своё надо рвать. Эта гнетущая обстановка наложила отпечаток на его характер и личность.

Часть черт удалось скорректировать, а что-то так и осталось прописанным на подкорке – тотальный контроль и самодисциплина, отсутствие привязанностей и боязнь попасть в зависимость от чьей-либо воли.

Свой же диктат он обожал и насаждал с особым рвением, ни капли не рефлексируя и не ставя себя на место тех, кто вынужден был под него прогибаться.