Ночной забег или «Рыцарь на хромом коне»

Не синей, не черной, не той банальной ночной темнотой, которой обычно прикрывают все городские недостатки — облупившиеся бордюры, нервные вывески аптек, спящие маршрутки и людей, которые обещали себе лечь пораньше, но снова проиграли спор холодильнику. Нет. Эта ночь была именно лиловой: с влажным блеском фонарей на асфальте, с прозрачной прохладой воздуха и с такой театральной тишиной, будто город специально притворился воспитанным, чтобы кто-нибудь обязательно совершил в нем глупость.

Лика глупостей совершать не планировала.

Лика вообще редко планировала глупости. Они случались с ней исключительно по вине внешних обстоятельств, чужой безалаберности, неправильно составленных расписаний и Вениамина Сарова.

Особенно Вениамина Сарова.

Она лежала в постели ровно сорок семь минут, не двигаясь и не моргая чаще нормы. Сначала считала вдохи. Потом решила, что считать вдохи — это занятие для людей, у которых нет таблицы задач на завтра. Потом мысленно пересобрала эту таблицу. Потом переставила местами два пункта, вернула обратно, добавила подпункт «проверить, почему бухгалтерия опять прислала файл в формате “финал_точно_новый_последний_версия3.xlsx”» и окончательно поняла: сна не будет.

Причина бессонницы была очевидна, как пятно кофе на белой блузке.

Кларисса.

Бывшая жена Вениамина ворвалась в их офис днем ранее, как дорогой парфюм в лифт: вроде бы красиво, но дышать невозможно. Три собачки, шарф длиной с семейную драму, сумка, из которой выпадала целая цивилизация, и голос, способный одновременно просить, обвинять, кокетничать и требовать минеральную воду без газа, но с эмоциями.

Лика весь вечер убеждала себя, что её это не касается.

Не касается, потому что Вениамин — её начальник.

Не касается, потому что личная жизнь начальника не входит в должностную инструкцию.

Не касается, потому что она взрослая, разумная, дисциплинированная женщина с индексом самоконтроля выше среднего и приседаниями ниже параллели.

И все же почему-то, когда она закрывала глаза, перед внутренним взором возникала Кларисса, легко касающаяся Вениамина пальцами за рукав и говорящая:

— Венечка, ты совсем забыл, как мы умели быть счастливыми.

Лика тогда стояла рядом с папкой документов, внутри которой были отчеты, счета и её личное желание ударить кого-нибудь степлером.

Желание она подавила.

Профессионализм победил.

Но бессонница решила, что у нее реванш.

Лика резко села на кровати.

— Так, — сказала она в темноту. — Это не эмоции. Это избыток энергии.

Темнота благоразумно не спорила.

Через шесть минут Лика уже стояла в прихожей в черных легинсах, легкой ветровке и кроссовках, которые выглядели так, будто могли самостоятельно подать заявку на марафон. Волосы она собрала в высокий хвост. На запястье защелкнула спортивные часы. Взяла ключи, телефон, влажные салфетки, маленький карманный антисептик, мини-батончик без сахара и почему-то мультитул, купленный когда-то по акции.

Мультитул она вертела в руках секунду.

— Зачем он мне ночью на пробежке? — спросила Лика вслух.

Потом вспомнила, что город — организм непредсказуемый, а люди в нем — тем более.

— Пусть будет. В этом мире кто-то должен быть готов.

И вышла.

На улице пахло мокрой листвой, асфальтом и редким счастьем — тем самым, которое бывает только ночью, когда никто не лезет с вопросами, никто не опаздывает на совещание, никто не говорит «я забыл» с видом человека, которого только что обидела вселенная.

Лика включила таймер.

— Пять километров, — произнесла она. — Без драм.

Часы пикнули так уверенно, будто поверили.

Лика побежала.

Она неслась по тротуару ровно, красиво, почти бесшумно. Прохожий у круглосуточной шаурмичной проводил её взглядом и спрятал бургер за спину, словно она была не женщина, а налоговая проверка калорий. Дворник у подъезда замер с метлой, потому что в два часа ночи люди обычно или возвращаются из гостей, или ищут приключения, но точно не бегут с лицом генерального директора по внутренней дисциплине.

Лика свернула к парку.

Парк ночью был отдельным государством. Днем здесь гуляли мамы с колясками, пенсионеры с палками для скандинавской ходьбы и подростки с колонками, из которых страдали басы. Ночью же парк становился похож на место, где деревья переговариваются между собой, фонари делают вид, что работают, а каждая скамейка выглядит как начало детектива.

Лика любила ночной парк.

Во-первых, там было мало людей.

Во-вторых, если люди и встречались, они обычно были заняты своими проблемами и не спрашивали, почему она бежит так, будто опоздала на собственную коронацию.

В-третьих, дорожки парка имели удобный круговой маршрут. Ровно восемьсот метров. Пять кругов — четыре километра. Плюс дорога от дома и обратно. Идеально.

Идеально — любимое слово Лики.

Она сделала первый круг. Потом второй. На третьем её дыхание стало еще ровнее, мысли — чище, а образ Клариссы в голове начал терять четкость. Уже не бывшая жена, а просто женщина с собачками. Уже не соперница, а объект логистического интереса: как один человек может управлять тремя поводками, шарфом, сумкой и манипуляцией одновременно?

Лика ускорилась.

— Не думать, — сказала она себе. — Бежать.

На четвертом круге она заметила странный звук.

Сначала — металлический лязг.

Потом — приглушенное мужское ругательство.

Потом — еще один лязг, уже более трагичный.

Лика сбавила темп.

В нормальной ситуации она бы пробежала мимо. В конце концов, городские ночные звуки могут принадлежать чему угодно: мусорному контейнеру, коту, ветке, человеку, который решил собрать шкаф на лавочке. Но этот звук был слишком знаком: смесь раздражения, упрямства и катастрофы.

И очень похожий голос произнес:

— Да чтоб тебя перекосило в экзистенциальную петлю…

Лика остановилась.

Сердце, которое только что работало в спортивном режиме, внезапно решило включить режим «сюрприз».

Она медленно повернула голову.

Под фонарем, на пересечении главной дорожки и боковой тропинки, стоял велосипед.

Вернее, велосипед выглядел так, будто стоял он исключительно из чувства долга. Его заднее колесо было приподнято, цепь свисала унылой черной змеей, а рядом с ним, присев на корточки, находился мужчина.

Высокий.

Широкоплечий.

В темной спортивной куртке.

С взъерошенными волосами.

И с лицом человека, который только что проиграл спор механизму, придуманному для того, чтобы дети ездили за мороженым.

Вениамин Саров.

Лика моргнула.

Потом еще раз.

Нет, не мираж. Не спортивная галлюцинация. Не побочный эффект безуглеводного ужина.

Он.

Вениамин великий и ужасный сидел у велосипеда, перепачканный смазкой до запястий, с черной полосой на щеке, словно участвовал в ритуале посвящения в ночные механики. Его велосипед, тот самый офисный тотем, стоял рядом в позе раненого боевого коня.

Вениамин поднял голову.

И увидел её.

Несколько секунд они молчали.

Парк тоже молчал.

Даже листья, кажется, перестали шуршать, чтобы не пропустить момент.

— Лика? — наконец сказал Вениамин.

— Нет, — ответила она автоматически. — Это совесть вашего велосипеда. Я пришла забрать его на техническое обслуживание.

Вениамин смотрел на нее так, будто одновременно хотел обрадоваться, спрятаться и сделать вид, что всё идет по плану.

— Вы что здесь делаете?

— Бегаю. В парке. Ночью. В спортивной одежде. Попробуйте сложить эти данные, Вениамин, у вас получится гипотеза.

— Я имел в виду… почему именно здесь?

— Потому что бегать по спальне неудобно. Кровать мешает.

Он выпрямился. Попытался принять вид уверенного человека, у которого просто небольшой технический нюанс. Но черная смазка на носу сильно мешала образу.

Лика скользнула взглядом по велосипеду.

— Цепь слетела?

— Это временная потеря конструктивной гармонии.

— Цепь слетела, — повторила она.

— Ну… если упрощать.

— А я люблю упрощать. Особенно когда кто-то ночью стоит в парке и романтизирует поломку.

Вениамин вздохнул и потер лоб грязной рукой.

Теперь черная полоса появилась еще и на лбу.

Лика прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

Получилось плохо.

— Не надо, — предупредил он.

— Что не надо?

— Смеяться.

— Я и не смеюсь.

— У вас лицо смеется.

— Мое лицо имеет право на независимую реакцию.

Вениамин посмотрел на свои руки, на велосипед, потом снова на Лику.

— Вообще-то я почти справился.

— Конечно. Вы так победоносно сидели рядом с ним, что я решила: идет церемония капитуляции цепи.

— Она заклинила.

— А вы?

— Что я?

— Вы тоже заклинили?

Он прищурился.

— Вы всегда такая добрая ночью?

— Ночью я особенно гуманна. Днем я бы уже составила акт о нарушении эксплуатации транспортного средства.

Лика подошла ближе. Фонарь освещал велосипед и Вениамина неровным золотым кругом. За пределами света деревья стояли густой темной стеной, и вся сцена казалась до смешного нелепой: она — собранная, сухая, разогретая пробежкой, с пульсом в рабочей зоне; он — растрепанный, перепачканный, возмущенный, но почему-то ужасно живой.

И очень настоящий.

Не начальник за столом.

Не человек с подписью на документах.

Не отец Паши, который умеет слушать сына с такой внимательностью, что у Лики иногда странно щемило под ребрами.

Просто мужчина в ночном парке, проигравший велосипедной цепи.

— Давайте смотреть, — сказала она.

— Что?

— Велосипед. Или вы планировали ждать, пока он сам исцелится силой вашей харизмы?

— Харизма помогает чаще, чем вы думаете.

— Не с металлом.

Лика присела рядом. Вениамин чуть отодвинулся, словно внезапно осознал, что она оказалась слишком близко. От него пахло прохладным воздухом, травой, машинной смазкой и чем-то едва уловимо мужским, от чего Лика раздраженно подумала: «Не анализировать. Не анализировать запахи начальства».

Она протянула руку к цепи.

— Только осторожно, — сказал Вениамин. — Там грязно.

Лика медленно повернула к нему голову.

— Вениамин, я однажды в фитнес-клубе доставала чужой фитнес-браслет из сливного отверстия душевой, потому что администратор плакала, а владелец браслета утверждал, что без него у него не считается жизнь. Смазка меня не сломает.

— Я даже не знаю, что сказать.

— Скажите: «Лика, вы невероятная». Кратко, по делу, без опоздания.

Он усмехнулся.

— Лика, вы невероятно самоуверенная.

— Уже ближе.

Она достала из кармана влажные салфетки и мультитул.

Вениамин уставился на мультитул.

— Вы бегаете с инструментами?

— Да.

— Почему?

— Потому что однажды жизнь обязательно спросит: «А где твой мультитул, Лика?» И я не хочу стоять с пустыми руками, как некоторые.

— Некоторые возят с собой велосипед.

— Который сейчас играет роль арт-объекта «Крах мужской уверенности».

Вениамин открыл рот, закрыл, потом покачал головой.

— Вы опасный человек.

— Я организованный человек. Опасными нас делает чужой хаос.

Лика принялась осматривать цепь. Она не была профессиональным механиком, но базовые вещи знала. Отец когда-то считал, что любой уважающий себя человек должен уметь починить кран, накачать колесо, подтянуть болт и отличить настоящую проблему от паники. Мать добавляла, что уважающая себя женщина должна уметь все то же самое, только быстрее, потому что мужчина рядом в этот момент обычно еще ищет фонарик.

— Вы цепь дернули на переключении? — спросила Лика.

— Я не дергал. Я ускорялся.

— Агрессивно?

— Энергично.

— То есть агрессивно.

— Лика, велосипед — это не бухгалтерская папка. С ним надо чувствовать ритм.

— Судя по результату, он почувствовал угрозу и решил притвориться мертвым.

Вениамин хмыкнул.

— У вас есть отдельный курс сарказма или это природное?

— Наследственное. По материнской линии.

Она аккуратно поддела цепь, проверила положение заднего переключателя и нахмурилась.

— Подержите велосипед.

— Я держу.

— Не так, будто он вам должен денег. Ровно держите.

— Я езжу на нем каждый день.

— И все равно держите неправильно.

— Вы сейчас правда учите меня держать мой велосипед?

— Нет, Вениамин. Я обучаю вас выживанию после контакта с реальностью.

Он фыркнул, но велосипед выровнял. Лика, стараясь не испачкаться слишком сильно, натянула цепь на нижнюю звездочку.

Не получилось.

Цепь с тихим металлическим щелчком снова соскочила.

Вениамин тут же сказал:

— Видите?

— Что вижу?

— Он сложный.

— Нет. Он капризный. Как его хозяин.

— Я не капризный.

Лика посмотрела на него.

Молча.

Долго.

Вениамин выдержал три секунды.

— Ладно, иногда я требователен к среде.

— Вы называете «средой» все, что не подчинилось вашей воле?

— В основном.

— Честно. Уже прогресс.

Вторая попытка оказалась успешнее. Лика попросила его медленно прокрутить педаль. Вениамин послушно крутанул. Слишком резко.

Цепь дернулась.

— Медленно! — шикнула Лика.

— Я медленно!

— Это не медленно, это «атаковать».

— Я привык к скорости.

— Привыкайте к инструкциям.

Он замер, но в уголках его глаз плясали смешинки.

— Вы с сотрудниками так же разговариваете?

— Только с теми, кто заслужил.

— То есть со мной.

— Вы открыли новый уровень.

Он наклонился ближе, чтобы посмотреть, как идет цепь. Плечом почти коснулся её плеча. Лика почувствовала тепло его тела и мгновенно стала предельно занята звездочкой. Такой занятой, что могла бы написать диссертацию о звездочке прямо здесь, под фонарем, лишь бы не замечать, как близко его лицо.

— У вас смазка на щеке, — сказала она слишком резко.

— Где?

Он потер другую щеку.

— Теперь на обеих.

— Прекрасно.

— Не двигайтесь.

Лика достала салфетку и машинально потянулась к его лицу.

Вениамин не отстранился.

И это было проблемой.

Потому что когда мужчина не отстраняется, а просто стоит, чуть наклонив голову, и смотрит на тебя тем самым взглядом — внимательным, теплым, с легкой усмешкой, — влажная салфетка внезапно превращается в предмет повышенной эмоциональной нагрузки.

Лика аккуратно стерла черную полоску с его щеки.

— Вы похожи на енота после провального ограбления гаража, — сказала она, чтобы вернуть ситуацию в безопасную зону.

— А вы всегда спасаете енотов по ночам?

— Только если енот занимает руководящую должность и мешает мне завершить тренировку.

— Я мешаю?

— Катастрофически.

— Тогда зачем остановились?

Вопрос был сказан легко. Почти шутливо.

Но повис он между ними совсем не как шутка.

Лика убрала салфетку, опустила взгляд на цепь.

— Потому что вы стояли под фонарем с выражением лица «помогите, я брутальный, но беспомощный».

— У меня не было такого выражения.

— Было.

— У меня было выражение «я контролирую ситуацию».

— Вениамин, у вас на лбу была смазка.

— Это часть контроля.

— Очень концептуально.

Она снова занялась цепью. Теперь всё пошло лучше. Несколько движений, тихий щелчок, осторожный проворот педали — и цепь легла на место.

Лика выпрямилась.

— Готово.

Вениамин посмотрел на велосипед с подозрением, как будто тот мог притворяться.

— Серьезно?

— Нет, я просто провела обряд и жду аплодисментов.

— Я впечатлен.

— Запомните это чувство. Оно называется «благодарность».

Он взялся за руль, поднял заднее колесо, прокрутил педали. Цепь послушно побежала по звездам.

— Работает, — сказал он.

— Удивительно, что происходит, когда применять порядок.

— Вы сейчас припишете себе победу над энтропией?

— Уже приписала. Мысленно оформила акт.

Вениамин поставил велосипед на дорожку и вдруг заметил её руки.

— Вы испачкались.

Лика посмотрела на пальцы. На них действительно остались черные следы смазки. Она нахмурилась так, будто увидела нарушение санитарных норм в операционной.

— Неприятно.

— Дайте.

Вениамин взял у нее пачку салфеток и протянул ей одну. Потом, видимо, решив, что одной мало, вытащил еще три. Потом посмотрел на пачку.

— У вас с собой целая санитарная станция?

— Минимальный набор цивилизованного человека.

— Я езжу с камерой, насосом и шестигранником.

— А салфеток нет?

— Я мужчина.

— То есть без салфеток.

— В моем мире это логическая связь.

— Ваш мир нуждается в реформе.

Она принялась вытирать руки. Смазка отходила плохо. Вениамин наблюдал за этим с таким видом, будто хотел помочь, но понимал: прикоснись он сейчас — и может получить мультитулом по пальцам. Впрочем, мультитул Лика уже спрятала.

— Знаете, — сказал он, — я должен признать: вы появились очень вовремя.

— Я пришла ровно по графику.

— У вас был график спасения меня в парке?

— Нет, но если бы был, вы бы все равно опоздали.

Он рассмеялся.

Смех у Вениамина был неприятно хороший. Низкий, теплый, настоящий. Не тот офисный смех, которым люди реагируют на шутку начальства, чтобы получить премию морально. А живой. Свободный. И у Лики от него почему-то слегка сбился пульс, хотя часы утверждали, что кардионагрузка завершена.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

— У вас лицо стало подозрительным.

— У моего лица много обязанностей. Не контролируйте его.

— Оно само мне угрожает.

— Значит, у него хороший вкус.

Вениамин снова усмехнулся, потом оглянулся на темную дорожку, ведущую глубже в парк.

— Я, пожалуй, поеду домой.

— На этом?

— Он исправен.

— Он пять минут назад пережил кризис идентичности.

— Но вы его спасли.

— Это не гарантия. Это отсрочка.

Вениамин поднял брови.

— Вы предлагаете проводить меня?

— Я предлагаю здравый смысл. До дома далеко?

— Километра три.

— Через парк?

— Да.

— В два ночи, после слетевшей цепи, с руками в смазке и эго в травматологии?

— С эго всё нормально.

— Оно просто в шоке и пока не осознало.

— Лика…

— Я бегу рядом до выхода из парка. Потом вы едете по освещенной улице. Если цепь снова решит покончить с карьерой, звоните в такси, а не боретесь с ней как с личным врагом.

— Вы сейчас командуете мной вне рабочего времени?

— Я сейчас предотвращаю повторное происшествие, которое может нарушить мой сон окончательно.

— То есть заботитесь о себе?

— Разумеется.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Очень благородно.

— Я вообще великодушна, когда выжата физически.

Они двинулись по дорожке. Вениамин катил велосипед рядом, потому что Лика заявила, что «тестовый запуск без контроля — это путь к новым страданиям». Он не стал спорить, хотя по лицу было видно, что спор застрял где-то на языке и требует выхода.

Первые минуту они шли молча.

Вернее, Лика шла быстрым спортивным шагом, а Вениамин рядом вел велосипед и временами посматривал на неё так, будто заново собирал картину мира.

— Что? — не выдержала она.

— Просто странно.

— Что именно?

— Увидеть вас такой.

— Какой?

— Не в офисе. Не с папкой. Не с выражением «я знаю, где вы ошиблись, но дам вам шанс умереть достойно».

— Я и здесь знаю, где вы ошиблись.

— Да, но сейчас вы в кроссовках.

— Кроссовки не снижают интеллект.

— Я не это имел в виду.

— А что?

Он помолчал.

— Вы настоящая.

Лика чуть сбилась с шага.

Слово прозвучало просто. Без флирта, без привычной насмешки, без попытки вывести её из себя. Именно поэтому оно оказалось опаснее любого комплимента.

— В офисе я тоже настоящая, — сухо сказала она.

— В офисе вы как… система безопасности.

— Хорошая система безопасности спасает имущество и нервы.

— А сейчас вы похожи на человека, который убегает от собственных мыслей.

Лика остановилась.

Вениамин тоже.

Где-то в кустах шуршал ночной зверек или очень маленький человек с плохими намерениями. Фонарь впереди мигнул и снова загорелся.

— Вы слишком много себе позволяете для мужчины, который пять минут назад был зависим от моего мультитула, — сказала Лика.

— Значит, угадал.

— Значит, вы устали и несете романтическую чушь.

— Это была не романтическая чушь. Я умею лучше.

— Не сомневаюсь. Практика была?

Он криво улыбнулся.

— Была жизнь.

Лика сразу поняла, что сказала лишнее. Не потому, что упомянула Клариссу напрямую — она не упомянула. Но имя бывшей жены возникло между ними без приглашения, как та самая собачка, которая днем пыталась утащить Ликин ежедневник.

Они снова пошли.

— Из-за Клариссы не спится? — вдруг спросил Вениамин.

Лика резко повернула голову.

— Простите?

— Я спросил…

— Я услышала. Просто даю вам шанс отступить на безопасную территорию.

— Не воспользуюсь.

— Смело. Безрассудно. Типично.

Вениамин остановил велосипед, вздохнул.

— Она умеет производить впечатление.

— Она умеет производить аварийную ситуацию.

— Тоже верно.

— И я не думаю о ней.

— Конечно.

— Я бегаю, потому что бег полезен для сердца.

— Угу.

— Для сосудов.

— Несомненно.

— Для нервной системы.

— Особенно когда на маршруте встречается начальник в смазке.

Лика посмотрела на него с угрозой.

— Вениамин.

— Да?

— Если вы сейчас скажете что-то вроде «вы ревнуете», я запихну вашу цепь обратно не туда, куда надо.

Он поднял руки.

— Не скажу.

— Умный выбор.

— Но вы напряглись, когда она пришла.

— Я напрягаюсь, когда кто-то входит без записи.

— И когда рассыпает сумку?

— Это вообще отдельная трагедия.

— И когда трогает меня за рукав?

Лика замолчала.

Вениамин смотрел на неё, и в его глазах было слишком много понимания. Это раздражало. Понимание вообще часто раздражает, если человек понял именно то, что ты тщательно упаковала, подписала «не трогать» и спрятала на верхнюю полку внутреннего шкафа.

— Она ваша бывшая жена, — сказала Лика наконец. — Это не мое дело.

— Уже давно бывшая.

— Срок давности не отменяет юридический факт.

— Вы всегда так разговариваете, когда вам неловко?

— Мне не неловко.

— Тогда когда злитесь?

— Я не злюсь.

— А когда врете себе?

Лика остановилась второй раз.

— Вы сегодня удивительно хотите умереть.

— Ночь располагает к откровенности.

— Ночь располагает к сну. Но некоторые люди ломают велосипеды и философствуют в кустах.

Он улыбнулся, но мягко.

— Лика, Кларисса появилась не для того, чтобы что-то вернуть.

— Она так не выглядела.

— Она всегда так выглядит. Даже когда возвращает книгу в библиотеку.

Лика не сдержалась и фыркнула.

— С собачками?

— Один раз с двумя. Третья тогда обиделась и съела угол моего паспорта.

— Это многое объясняет.

— Что именно?

— Ваше отношение к документам. Травма детства паспорта.

Вениамин рассмеялся.

Лика тоже улыбнулась — чуть-чуть, совсем незначительно, исключительно для восстановления баланса лицевых мышц.

Они дошли до развилки. Справа дорожка вела к выходу, слева — к пруду. Вода темнела между деревьями, отражая фонари длинными дрожащими полосами.

— Пять минут, — сказал Вениамин.

— Что?

— Давайте пройдем к пруду. Раз уж ваша тренировка все равно испорчена.

— Она не испорчена. Она модифицирована.

— Тем более. Добавим заминку.

Лика посмотрела на часы. Потом на дорожку. Потом на Вениамина.

— Пять минут, — сказала она строго. — Ровно.

— Да.

— Если через пять минут мы не у выхода, я выставляю вам штраф.

— Вне офиса?

— Моя система гибкая.

— Боюсь спросить, в чем штраф.

— Пять минут планки.

— Жестоко.

— Профилактически.

Они свернули к пруду.

Вода ночью была черной и спокойной. На поверхности плавали редкие листья, похожие на маленькие лодки без капитанов. Скамейки стояли пустые. Где-то далеко проехала машина, звук растворился в парке. Вениамин поставил велосипед рядом с фонарем и сел на скамейку. Лика осталась стоять.

— Садитесь, — сказал он.

— Я после бега. Нельзя резко остывать.

— Тогда маршируйте на месте.

— Не искушайте.

Он похлопал по скамейке рядом.

— Обещаю не нарушать вашу терморегуляцию.

— Вы сегодня сыплете сомнительными обещаниями.

Но Лика села. На край. С прямой спиной, будто скамейка была не скамейкой, а переговорной комнатой.

Вениамин вытянул ноги и посмотрел на пруд.

— Я иногда приезжаю сюда ночью, — сказал он. — Когда Паша спит, а в голове слишком шумно.

— На велосипеде?

— Обычно да.

— И часто ваш конь падает в обморок?

— Впервые.

— Значит, он тоже впечатлился Клариссой.

— Возможно.

Лика помолчала.

— Она часто приходит?

— Нет. Редко. Но эффектно.

— Это да. Эффектность у нее вшита в базовую комплектацию.

— Вы её не любите.

— Я её не знаю.

— Но уже классифицировали.

— У меня профессиональная деформация. Я классифицирую всё. Людей, задачи, помады, хаос.

— И меня?

— Вас особенно.

Он повернулся к ней.

— И в какой я категории?

Лика тоже посмотрела на него. Ошибка. Потому что ночью у пруда люди выглядят менее офисно и более опасно для чужого спокойствия. На Вениамине уже подсохла смазка, волосы торчали, куртка была расстегнута, а глаза казались темнее обычного.

— Вы… — начала она и замолчала.

«Категория: руководитель. Мужчина. Отец. Велосипедист. Хаос с высоким уровнем харизмы. Нежелательный фактор эмоционального расслоения».

Вслух это говорить было нельзя.

— Вы сложный объект учета, — сказала она.

— Звучит почти интимно.

— Не льстите себе. Это бухгалтерский ужас.

— А вы?

— Что я?

— В какой категории вы сами?

— Я вне категорий.

— Удобно.

— Практично.

Он смотрел на неё с улыбкой.

— Лика, вы ведь понимаете, что иногда порядок — это тоже способ спрятаться?

— Глубокая мысль. Запишите её на стикер и приклейте к велосипеду.

— Я серьезно.

— А я серьезно не люблю, когда меня анализируют без лицензии.

— У меня жизненный опыт.

— Он не считается.

— Обидно.

— Зато честно.

Вениамин откинулся на спинку скамейки и поднял глаза к небу.

— Кларисса не плохая. Просто… мы жили так, будто каждый день — праздник, а потом оказалось, что у праздника нет графика, бюджета и человека, который купит молоко.

Лика невольно усмехнулась.

— Молоко разрушило брак?

— Молоко, счета, забытые ключи, опоздания в детскую поликлинику, три попытки завести собаку и одна попытка завести козу.

— Козу?

— Кларисса решила, что Паше нужен контакт с природой.

— В квартире?

— Она сказала: «Балкон просторный».

Лика закрыла глаза на секунду.

— Я не должна смеяться.

— Должны. Это было ужасно.

— Коза была?

— Нет. Я успел перехватить доставку.

— Доставку козы?

— Не спрашивайте.

— Я уже жалею, что спросила.

Они оба рассмеялись. Тихо, чтобы не разбудить парк. Смех снял напряжение, которое весь день висело где-то у Лики между лопатками.

— А потом? — спросила она, хотя понимала, что вопрос личный.

Вениамин пожал плечами.

— Потом стало ясно, что любовь к хаосу — это весело, пока ты не несешь ответственность за маленького человека. Паша родился, и я… не знаю. Я изменился. А Кларисса нет. Или изменилась в другую сторону.

— Паша с ней общается?

— Да. Она его любит. Просто любовь у нее тоже без расписания. Может приехать с подарками, а может забыть, что обещала. Паша делает вид, что ему всё равно. Но ему не всё равно.

В его голосе появилась усталость. Та самая, которую Лика редко слышала в офисе. Там Вениамин мог шутить, спорить, раздражать, вдохновлять сотрудников хаотичными идеями, но вот это — тихая тревога отца — было настоящим и беззащитным.

Лика осторожно сказала:

— Он очень умный.

— Да.

— И очень наблюдательный.

— Слишком.

— Тогда он точно понимает больше, чем вы думаете.

Вениамин кивнул.

— Я знаю.

Пауза стала мягче. Уже не неловкой, а почти уютной. Лика вдруг осознала, что сидит ночью в парке с мужчиной, которого недавно собиралась мысленно оштрафовать за каждую минуту опоздания, и обсуждает его бывшую жену, ребенка и почти-козу.

Жизнь явно вышла из-под контроля.

Надо было срочно вернуть контроль.

Она посмотрела на часы.

— Пять минут истекли.

— Уже?

— Шесть минут двадцать секунд.

— Значит, я должен планку?

— Да.

— Прямо здесь?

Лика оценила влажную дорожку.

— Нет. Я не садист. Завтра в офисе.

— При свидетелях?

— Если будете спорить — при бухгалтерии.

— Вы жестокий переговорщик.

— Я эффективный.

Они поднялись. Вениамин взял велосипед. Цепь выглядела послушной, но Лика ей не доверяла. Слишком много металлической самоуверенности.

Они пошли к выходу. Теперь молчание было другим. Лика чувствовала странную легкость, словно часть ночной тяжести растворилась в этом нелепом разговоре про козу и молоко. Кларисса больше не казалась роскошной угрозой. Скорее погодным явлением. Ярким, громким, возможно, пахнущим дорогими духами, но проходящим.

У выхода из парка горели два фонаря. За ними начиналась улица с редкими машинами и круглосуточной аптекой, где фармацевт, вероятно, уже видел всё и никого не осуждал.

— Дальше сами, — сказала Лика.

— Так точно, тренер.

— Я не ваш тренер.

— В данный момент вы мой механик, санитар, сопровождающий и моральный каратель.

— Можете указать это в благодарственном письме.

— Обязательно. На Flamp.

Лика прищурилась.

— Вы смеетесь над моей системой отзывов?

— Ни в коем случае. Я боюсь вашей системы отзывов. Уверен, она способна обрушить акции компании, даже если у компании нет акций.

— Хорошо, что понимаете.

Вениамин сел на велосипед, поставил ногу на педаль, но не поехал.

— Лика.

— Да?

— Спасибо.

Она кивнула.

— Не за что.

— Нет, за что. За цепь. За салфетки. За то, что остановились. За то, что не стали делать вид, будто вам всё равно.

Лика застыла.

Вот опять.

Он делал это внезапно. Брал обычную ситуацию — сломанную цепь, ночной парк, ее сарказм — и вдруг вытаскивал из нее что-то слишком прямое. Слишком честное. И у Лики от этого внутри начинался беспорядок, на который не хватало ни папок, ни стикеров.

— Вам кажется, — сказала она.

— Возможно.

— Мне не всё равно только потому, что если бы вы пропали в парке, на меня легла бы часть операционного хаоса.

— Конечно.

— И Паша расстроился бы.

— Да.

— И велосипед занимал бы место в офисе как памятник вашей безответственности.

— Нельзя допустить.

Он улыбался.

Лика поняла, что оправдывается, и это было возмутительно.

— Езжайте уже, Вениамин.

— Слушаюсь.

Он оттолкнулся, проехал пару метров, потом обернулся.

— Кстати.

— Что?

— Ваши руки.

Лика посмотрела на ладони. На одной, возле большого пальца, осталась тонкая черная полоска смазки.

— Черт.

Вениамин торжествующе поднял палец.

— Добро пожаловать в мой хаос.

— Это временное загрязнение.

— Первая стадия отрицания.

— Езжайте!

Он рассмеялся и покатил по улице.

Лика стояла у выхода из парка и смотрела ему вслед. Велосипед двигался ровно. Цепь не слетала. Мужчина на нем выглядел уверенно и немного смешно — с пятнами смазки, взъерошенной челкой и самодовольной посадкой человека, которого только что спасли, но он решил считать это совместной победой.

Через несколько секунд Вениамин скрылся за поворотом.

Лика выдохнула.

Часы на запястье тихо пикнули, предлагая завершить тренировку.

Она посмотрела на экран.

Пробежка: не завершена.

Средний темп: испорчен.

Пульс: подозрительно нестабилен.

Калории: не имеют значения, потому что эмоциональный расход не считается.

— Отлично, — пробормотала Лика. — Просто великолепно.

Она побежала домой.

Теперь уже не так быстро. Ночная прохлада касалась лица, кроссовки мягко отталкивались от асфальта, город дремал. Лика старалась думать о дыхании, технике бега, завтрашних задачах, необходимости купить новые салфетки и, возможно, нормальный велосипедный набор для офиса, потому что если Вениамин продолжит эксплуатировать своего железного жеребца с таким драматизмом, рано или поздно понадобится не мультитул, а бригада спасателей.

Но мысли всё равно возвращались к нему.

К тому, как он сидел под фонарем, перепачканный и смешной.

К тому, как сказал: «Вы настоящая».

К тому, как говорил о Паше.

К тому, как благодарил.

И к этой дурацкой полоске смазки на руке, которую она никак не могла стереть до конца.

Дома Лика первым делом прошла в ванную. Намылила руки. Смазка сопротивлялась. Она намылила второй раз. Потом третий. Черная полоска побледнела, но не исчезла полностью.

— Символично, — мрачно сказала Лика своему отражению.

Отражение выглядело раскрасневшимся после бега, живым, немного взъерошенным и совершенно не похожим на идеальную офисную королеву. На щеке выбилась прядь волос. В глазах горел блеск, который нельзя было списать только на кардио.

Лика нахмурилась.

— Нет.

Отражение не поверило.

— Нет, — повторила она строже. — Это просто адреналин. Ночная тренировка. Механическая помощь. Человеческая ответственность.

Отражение выглядело так, будто собиралось написать ехидный комментарий.

Лика выключила воду, взяла полотенце и тщательно вытерла руки.

Телефон завибрировал.

Она посмотрела на экран.

Сообщение от Вениамина.

«Добрался. Цепь жива. Эго тоже. Спасибо, механик-каратель».

Лика попыталась не улыбнуться.

Не получилось.

Она набрала ответ:

«В следующий раз берите салфетки. И не ускоряйтесь как коллектор на последнем предупреждении».

Подумала.

Добавила:

«Планка завтра. 6 минут 20 секунд».

Отправила.

Ответ пришел почти сразу.

«Вы беспощадны».

Лика написала:

«Вы знали, на что шли, когда ломались на моем маршруте».

Он прислал:

«Я не ломался. Я создавал повод для встречи».

Лика уставилась на экран.

Сердце сделало что-то непредусмотренное регламентом.

Она могла ответить шуткой. Могла написать сухое «спокойной ночи». Могла вообще не отвечать, что было бы самым разумным, взрослым и дисциплинированным решением.

Она написала:

«В следующий раз создавайте повод без смазки».

И тут же отложила телефон экраном вниз, будто он мог взорваться.

Через секунду телефон снова завибрировал.

Лика не взяла.

Потом взяла.

«Попробую. Но без смазки я теряю драматизм».

Лика рассмеялась. Тихо, чтобы не разбудить соседей и собственный здравый смысл.

Она поставила телефон на зарядку, выпила воды, сделала короткую растяжку и наконец легла в постель. За окном лиловая ночь постепенно светлела по краям, превращаясь в раннее утро. Город готовился проснуться, наделать ошибок, опоздать на встречи и снова проверить ее терпение.

Лика закрыла глаза.

Кларисса больше не стояла перед ней в облаке духов.

Вместо нее почему-то был Вениамин под фонарем, велосипед с виновато свисающей цепью и его голос:

«Вы настоящая».

— Глупости, — прошептала Лика.

Но сон пришел быстро.

И впервые за последние несколько дней она не стала с ним спорить.