Заботушка

После душа Вениамин вышел из раздевалки уже в обычной одежде, но двигался не как человек, а как шкаф, которому придали человеческую форму и забыли смазать петли. Каждый шаг был осторожным, расчетливым и полным внутренней молитвы. Он пытался держать спину прямо, но тело явно вело переговоры о полной автономии.

Лика стояла у стойки администратора с двумя стаканами протеинового коктейля.

— Держи.

Вениамин протянул руку.

Рука поднялась на половину пути и замерла.

Он посмотрел на нее.

Потом на стакан.

Потом снова на руку.

— Интересно.

— Что?

— Кажется, рука подала заявление на отпуск.

Лика поднесла стакан ближе.

— Может, соломинку?

— Я мужчина.

— Это мы сегодня проверили.

— Дай стакан.

Он взял коктейль двумя руками, как священную чашу, и сделал глоток.

— Вкусно.

— Это банан и арахис.

— Нет, это вкус выживания.

Лика взяла свою сумку.

— Я отвезу вас домой.

— Не надо, я сам.

Он сделал шаг к выходу, и его лицо на секунду стало таким выразительным, что Лика чуть не уронила коктейль от смеха.

— Сам? — переспросила она.

— Да. Я полностью функционален.

— Вениамин, ты сейчас шел как человек, который впервые получил колени.

— Новые ощущения обогащают.

— Я отвезу.

— Я могу вызвать такси.

— Ты не сможешь в него сесть.

— Оскорбительно.

— Зато реалистично.

Путь до машины превратился в отдельную главу человеческого мужества.

Лика открыла дверь. Паша быстро запрыгнул. Вениамин посмотрел на пассажирское сиденье так, будто оно находилось на дне ущелья.

— Низко.

— Это машина, а не трон.

— Сегодня мне нужен трон.

Он медленно начал садиться.

На середине движения замер.

— Не торопи.

— Я и не тороплю.

— Ты дышишь осуждающе.

— Я дышу носом.

— У тебя нос осуждающий.

Лика обошла машину, села за руль и пристегнулась. Вениамин наконец опустился на сиденье с таким звуком, будто корабль вошел в порт после шторма.

— Жив?

— Не весь.

— Пристегнись.

Он попытался потянуться за ремнем. Плечо возмутилось. Грудные мышцы присоединились. Рука вернулась обратно.

— Кажется, ремень далеко.

— Он в десяти сантиметрах.

— Сегодня это география боли.

Лика наклонилась через него, взяла ремень и пристегнула. На секунду они оказались слишком близко. Ее волосы коснулись его подбородка. От него пахло душем, чистой футболкой и усталостью. Вениамин замолчал.

Лика тоже.

Щелчок ремня прозвучал громче, чем нужно.

Она быстро отстранилась и завела машину.

— Адрес?

— Ты знаешь.

— Проверяю сознание.

— Сознание местами.

По дороге Вениамин сначала пытался держаться бодро, но через десять минут его разморило. Он сидел, прикрыв глаза, и иногда тихо стонал на поворотах.

— Тебе плохо? — спросила Лика.

— Нет. Я просто теперь понимаю мебель.

— Глубокий опыт.

— Стул — недооцененное существо.

— Ты сегодня философски растешь.

— Потому что физически больше не могу.

Лика улыбнулась.

Лика помогла ему выйти из машины. Вениамин, конечно, попытался сделать вид, что помощь ему не нужна, но при подъеме со сиденья издал такой тихий скрип души, что спорить стало бессмысленно.

У подъезда он остановился.

— Лика.

— Что?

— Если я сейчас упаду, оставь меня лицом к солнцу.

— Сейчас вечер.

— Тогда к приличной репутации.

— Ее ты оставил на берпи.

Он фыркнул, потом поморщился.

— Не смеши.

— Буду стараться. Но ты сам смешной.

Лика посмотрела на Вениамина, который пытался снять кроссовки, наклонился на три сантиметра и застыл.

— Очевидное, Паша, что твоему папе нужна эвакуация для мышц.

Паша оживился.

— У нас есть тележка из конструктора!

— Нет, — быстро сказал Вениамин.

— Можно сделать платформу на колесах.

— Нет.

— С моторчиком.

— Паша.

— И пульт дистанционного управления!

Лика рассмеялась.

— Мне уже нравится.

— Лика, — предупредил Вениамин. — Не вдохновляй его.

— Поздно, — сказал Паша. — Я уже вижу проект: «Паповоз-3000».

— Меня не будут возить по квартире на роботе.

— А если с подстаканником?

Вениамин задумался на долю секунды.

— Нет.

Лика поставила сумку на тумбу и присела перед ним.

— Ну что, мой большой и сильный мужчина, помочь завязать шнурки или сразу вызывать эвакуатор для твоих мышц?

Вениамин посмотрел на нее сверху вниз. В его глазах было и возмущение, и смех, и что-то еще — теплое, тихое, почти нежное.

— Я могу сам.

— Отлично. Покажи.

Он наклонился.

Медленно.

Очень медленно.

На половине пути мышцы задней поверхности бедра, видимо, прислали официальный отказ.

Вениамин выпрямился обратно.

— Я оценивал угол.

— Угол прекрасный. Результат нулевой.

Паша шепнул:

— Лика, можно я сниму для семейного архива?

— Нельзя, — сказал Вениамин.

— Для науки?

— Тем более.

Лика развязала ему шнурки, сняла кроссовки и аккуратно поставила их у стены.

— Вот, — сказала она. — Твое достоинство временно сохранено.

— Временно?

— До момента, когда надо будет встать с дивана.

Они прошли в гостиную. Вениамин опустился на диван с драматизмом античного героя. Паша заботливо подложил ему подушку под спину, потом вторую под руку, потом принес плед.

— Ты меня хоронишь? — спросил Вениамин.

— Ухаживаю. Мама говорит, что папы редко болеют тихо.

В комнате на секунду стало тише.

Лика заметила, как Вениамин чуть напрягся. Паша произнес это без грусти, просто как факт, но тень Клариссы мелькнула в воздухе, тонкая и знакомая.

Лика быстро сказала:

— Паша, у тебя есть чай?

— Есть! Зеленый, черный, мятный и какой-то папин, который пахнет как шкаф.

— Это пуэр, — устало сказал Вениамин.

— Он пахнет как шкаф после дождя.

— Сын, ты ранишь культуру чаепития.

— Я принесу мятный. Лика, вы будете?

— Буду, спасибо.

Паша убежал на кухню.

Лика посмотрела на Вениамина.

— Где аптечка?

— В ванной, верхняя полка.

— Мазь есть?

— Какая?

— От мышц.

— Есть какая-то. После веломарафона покупал.

— Прекрасно.

— Лика, не надо.

— Что не надо?

— Я не настолько…

Он попытался сменить положение ноги и замер, закрыв глаза.

— Продолжай, — сказала Лика. — Не настолько что?

— Не настолько гордый.

— Умный ответ.

Она пошла в ванную, нашла мазь, вернулась и прочитала этикетку.

— Ментол, камфора, эвкалипт. Великолепно. Сейчас квартира будет пахнуть так, будто дедушка-спортсмен открыл спа-салон.

— Я передумал.

— Поздно.

— Лика.

— Веня.

— Это унизительно.

Она села рядом на край дивана.

— Нет. Унижаться — это пытаться доказать, что тебе не больно, когда твои мышцы пишут завещание. А это уход.

Он замолчал.

Паша вернулся с подносом. На подносе были три кружки, печенье, яблоко и маленькая миска с орехами.

— Я принес полезное, — гордо сказал он. — Потому что Лика смотрит.

— Умница, — сказала Лика.

— А печенье?

— Печенье для психики.

— Я так и знал!

Паша поставил поднос на стол и сел в кресло напротив, явно намереваясь наблюдать за процедурой.

— Паш, — сказал Вениамин. — Может, ты проект доделаешь?

— Нет, мне интересно.

— Сын.

— Папа, это образовательный момент. Я изучаю последствия переоценки возможностей.

Лика не выдержала и рассмеялась.

— Он точно твой сын.

— В худшие моменты — да, — пробормотал Вениамин.

Лика выдавила мазь на ладонь.

Запах ударил сразу.

Резко.

Мощно.

Без права на сомнение.

Паша закашлялся.

— Ого! Это мазь или оружие?

— Это ментол, — сказала Лика.

— У меня глаза видят будущее.

Вениамин поморщился.

— Я вспомнил, почему она стояла на верхней полке.

— Не двигайся.

Лика начала аккуратно наносить мазь на плечи Вениамина. Он сидел боком, спиной к ней, в футболке с открытым воротом, и она осторожно растирала его напряженные мышцы через ткань и там, где кожа была доступна у шеи. Поначалу это было комично: Паша строил лица, Вениамин делал вид, что ему совсем не приятно, Лика профессионально комментировала состояние мышц.

— Трапеции забиты.

— Они просто заняты.

— Широчайшие тоже.

— У них важный период.

— Руки деревянные.

— Деловая древесина.

— Ноги?

— Ноги мы не обсуждаем. Они переживают личную трагедию.

Но постепенно смех стал тише.

Лика водила ладонями по его плечам медленно, осторожно, чувствуя под пальцами тепло, силу и усталость. Вениамин сначала напряженно сидел, потом выдохнул и чуть расслабился. Его голова склонилась вперед. Волосы у затылка были еще немного влажными после душа.

Паша, уловив перемену настроения каким-то своим удивительным детским радаром, вдруг поднялся.

— Я пойду робота проверю. А то он вчера чуть не съел носок.

— Робот? — переспросила Лика.

— Ну, он должен сортировать детали, но папин носок был похож на мягкий контейнер.

— Иди, — сказал Вениамин. — Спасай носки.

Паша ушел в свою комнату, но дверь оставил приоткрытой. Оттуда вскоре донеслось жужжание мотора и мальчишеское: «Нет, Степан, не туда!»

Лика продолжила растирать мазь.

Вениамин тихо сказал:

— У тебя руки теплые.

Она замерла на долю секунды.

— Это от мази.

— Мазь холодит.

— Тогда от профессионализма.

— Конечно.

Он повернул голову чуть вбок, но не настолько, чтобы посмотреть на нее.

— Спасибо.

— Ты уже говорил сегодня.

— За другое.

— За эвакуацию?

— За то, что не дала мне убиться об собственную гордость.

Лика усмехнулась.

— У твоей гордости крепкий череп.

— Но слабые бедра.

— Сегодня да.

Он тихо рассмеялся и тут же ойкнул.

— Не смеши меня.

— Ты сам себя смешишь.

— Это больно.

— Юмор часто требует жертв.

Лика перешла к его предплечью. Вениамин послушно протянул руку. Она нанесла немного мази и стала растирать мышцы. Его ладонь лежала раскрытой на колене. Большая, сильная, с тонкими следами от руля велосипеда и сегодняшних снарядов. Лика поймала себя на том, что смотрит на эту ладонь слишком долго.

Вениамин внезапно повернул ладонь и осторожно коснулся ее пальцев.

Лика подняла глаза.

— Ты что делаешь?

— Проверяю, есть ли у меня чувствительность в руках.

— И?

— Есть.

Он не убрал пальцы.

Она тоже не сразу убрала свои.

Между ними снова возникла та самая пауза. Не неловкая уже. Опасная. Слишком мягкая для шутки, слишком теплая для простого ухода, слишком настоящая для двух людей, которые до сих пор притворялись, что все между ними можно объяснить офисом, тренировками и случайностью.

Лика первой отстранилась.

— Не отвлекай пациента, — сказала она.

Голос получился почти ровным.

— Пациент благодарен.

— Пациент должен пить чай и молчать.

— Строгий режим?

— Санаторий имени Лики. Выживают не все, но отзывы восторженные.

— Я бы поставил пять звезд.

— Ты еще не пытался встать утром.

— Тогда четыре с половиной.

Она взяла кружку мятного чая и подала ему. Вениамин попытался поднять ее одной рукой. Бицепс, видимо, вспомнил гирю и отказался.

Из груди Вениамина вырвался тот самый звук.

Тонкий.

Несчастный.

Похожий на плач раненого тюленя, который одновременно потерял айсберг и веру в человечество.

Лика уставилась на него.

Потом прижала губы.

Потом не выдержала.

— Прости, — сказала она сквозь смех. — Но это было прекрасно.

Вениамин смотрел на кружку с оскорбленным достоинством.

— Чашка тяжелая.

— Это мятный чай.

— Сегодня он весит как семейная ипотека.

— Давай помогу, железный человек.

— Не называй меня так.

— Алюминиевый?

— Лика.

— Мой большой и сильный мужчина?

Он поднял на нее взгляд.

И вот тут улыбка у Лики чуть дрогнула.

Потому что она сказала это насмешливо, как и планировала. Весело. Колко. Чтобы поддеть его и разрядить воздух.

Но фраза прозвучала иначе.

Мой.

Вениамин тоже услышал.

Он смотрел на нее долго. В его глазах не было ни привычной иронии, ни попытки спрятаться за острым ответом. Только усталость, тепло и что-то такое, от чего Лике захотелось немедленно встать, открыть окно, сделать десять приседаний и вернуть себе способность мыслить.

— Очень смешно, — тихо сказал он.

— Разумеется, — ответила она слишком быстро. — Я же издеваюсь.

— Конечно.

— Пей чай.

Она поднесла кружку ближе. Он взял ее двумя руками, осторожно сделал глоток и шумно выдохнул.

— Жизнь возвращается.

— Не драматизируй.

— Лика, я сегодня делал берпи. У меня есть право на драму.

— Ладно. Пять минут.

— Десять.

— Семь.

— Договорились. Видишь, я еще способен на переговоры.

— Ты способен на торг даже в предсмертном состоянии.

— Профессиональное.

Паша снова выглянул из комнаты.

— Пап, ты умер?

— Нет.

— Жаль. Я уже придумал для робота режим траурной сирены.

— Паша!

— Шучу. Лика, а папа завтра сможет ходить?

Лика посмотрела на Вениамина.

— Сможет.

Вениамин с надеждой поднял глаза.

— Правда?

— Медленно. С выражением сожаления. Возможно, боком.

Паша захлопал в ладоши.

— Класс! Я провожу его до школы, чтобы никто не украл.

— Меня не надо проводить до школы, — сказал Вениамин. — Ты ходишь в школу, я — на работу.

— Посмотрим, кто быстрее дойдет, — философски заметил Паша.

Вечер покатился мягко, почти домашне.

Лика не планировала задерживаться. Она вообще планировала довезти Вениамина, убедиться, что он не погибнет между дверью и диваном, вручить его сыну как ответственность и уехать. Максимум — десять минут.

Но десять минут превратились в полчаса, потом в час.

Паша показывал ей робота Степана, который сортировал детали по цветам, но почему-то питал особую ненависть к синим кубикам и выбрасывал их на пол. Вениамин с дивана давал советы, пока Лика не сказала, что человек, неспособный поднять кружку, не имеет морального права руководить робототехникой. Паша тут же внес это в «золотые цитаты вечера».

Потом они пили чай. Паша ел печенье для психики. Вениамин пытался сидеть величественно под пледом, но ментоловый запах вокруг него создавал образ не бизнесмена, а очень дорогого простуженного атлета. Лика время от времени проверяла, не нужно ли снова нанести мазь, и каждый раз Вениамин отвечал:

— Я в порядке.

После чего пытался пошевелиться и менял ответ на:

— Возможно, локально не в порядке.

В какой-то момент Паша принес старую настольную игру.

— Поиграем?

— Мне пора, — сказала Лика, посмотрев на часы.

И правда пора.

Было уже почти девять. Дома ее ждали душ, тишина, спортивная форма в стирке и необходимость срочно разложить свои мысли по полкам, потому что сейчас они валялись где попало, как гантели после неопытного новичка.

Паша заметно расстроился, но быстро взял себя в руки.

— Ладно. Тогда в следующий раз.

Лика замерла.

Следующий раз.

Слова прозвучали так естественно, будто он уже вписал ее в их жизнь карандашом, а теперь просто обводил ручкой.

Вениамин тоже посмотрел на сына, потом на Лику.

— Паша, Лике действительно пора. Она сегодня и так спасла твоего отца от полной декомпозиции.

— Что такое декомпозиция?

— В моем случае — распад на диван и стон.

— А-а. Тогда спасибо, Лика.

Паша подошел и неожиданно обнял ее. Быстро, крепко, по-детски искренне.

Лика застыла на секунду, потом мягко положила руку ему на плечо.

— Не за что.

— Приходите еще. Папа без вас ест странно.

— Паша, — устало сказал Вениамин.

— Что? Я правду говорю. Он может ужинать сыром над раковиной.

Лика повернулась к Вениамину.

— Сыром над раковиной?

— Это был один раз.

— Три, — сказал Паша.

— Сын, семейная лояльность.

— Я за здоровое питание.

— Предатель здорового питания.

Лика покачала головой.

— Я составлю вам обоим базовый план ужинов.

— Видишь! — радостно сказал Паша. — Я же говорил, что Лика структурирует нашу жизнь!

Вениамин закрыл глаза.

— Паша, не сейчас.

Лика надела куртку, взяла сумку.

— Я поеду.

Вениамин попытался подняться с дивана.

Это было героически.

Бессмысленно, но героически.

Он уперся руками, напрягся, поднялся сантиметров на пять и издал приглушенное:

— Мммф.

Лика подняла ладонь.

— Сидеть.

— Я провожу.

— Ты проводишь меня взглядом.

— Невежливо.

— Невежливо падать в коридоре и заставлять меня снова тебя эвакуировать.

Паша кивнул.

— Пап, она права. Я пока не доделал Паповоз-3000.

— Никто не будет делать Паповоз-3000.

— Уже будет, — сказал Паша и исчез в комнате.

Лика подошла к дивану.

— Не вставай. Правда.

Вениамин посмотрел на нее снизу вверх. Без обычного остроумия. Просто внимательно.

— Спасибо за вечер.

— За тренировку тоже благодари. Она сделает тебя сильнее.

— Если я доживу.

— Доживешь.

— Ты уверена?

— Я не для того тебя сегодня спасала, чтобы ты сдался перед лестницей.

Он улыбнулся.

— Завтра я тебя возненавижу.

— Это нормально. Послезавтра особенно.

— А потом?

Лика задержала взгляд.

— А потом попросишь новую тренировку.

— Самоуверенно.

— Реалистично.

Он тихо сказал:

— Может быть.

Снова пауза.

Слишком теплая квартира. Слишком близко диван. Слишком смешной запах ментола. Слишком усталый, живой, настоящий Вениамин под пледом. Слишком легко представить, что она может остаться еще на пять минут. Потом еще. Потом помочь Паше с роботом, проверить ужин, посмеяться над Вениамином, который не может дотянуться до пульта, и вдруг оказаться частью чего-то, к чему у нее нет ни инструкции, ни защиты.

Лика отступила на шаг.

— Отдыхай, железный человек.

— Я думал, мы отказались от этого прозвища.

— Нет. Просто теперь оно с иронией.

— Жестоко.

— Зато честно.

Она уже повернулась к выходу, когда он сказал:

— Лика.

— Да?

— Ты сегодня была… очень настоящая.

У нее перехватило дыхание.

Фраза из ночного парка. Та самая, от которой она тогда не спала еще полчаса, хотя делала вид, что все дело в пульсе.

Она посмотрела на него через плечо.

— А ты сегодня был очень недвижимый.

Вениамин рассмеялся, потом тут же схватился за бок.

— Ай. Нельзя так.

— Предупреждала: юмор требует жертв.

Она вышла в прихожую. Паша появился проводить ее с каким-то проводом в руках.

— Лика, если папа ночью застрянет на диване, вам звонить?

— Сначала дай ему воды. Потом плед. Потом пусть сам решает свои отношения с диваном.

— А если он скажет, что умирает?

— Спроси, где завещание на велосипед.

Паша сияюще улыбнулся.

— Вы классная.

Лика чуть смутилась.

— Ты тоже.

— Приходите еще.

— Посмотрим.

— Это взрослое «да, но я боюсь сказать»?

Из гостиной донеслось:

— Паша!

Лика рассмеялась.

— Это взрослое «я подумаю».

— Уже хорошо.

Она вышла из квартиры.

В коридоре было тихо и прохладно. Дверь за ее спиной закрылась мягко, но почему-то звук оказался тяжелым. Лика спустилась по лестнице, вышла на улицу и глубоко вдохнула вечерний воздух. После квартиры, пропитанной ментолом, улица пахла свободой, мокрым асфальтом и необходимостью срочно прийти в себя.

Она села в машину, положила руки на руль и несколько секунд просто сидела.

Перед глазами всплывали обрывки вечера.

Вениамин, зависший на турнике как серьезная елочная игрушка.

Его фраза: «У меня болит юмор».

Паша с проектом «Паповоз-3000».

Ментоловая мазь.

Теплая кожа под ее пальцами.

«Мой большой и сильный мужчина».

«Ты сегодня была очень настоящая».

Лика закрыла глаза.

— Нет, — сказала она салону автомобиля. — Это просто усталость. И ментол. Ментол действует на мозг.

Автомобиль, к счастью, не спорил.

Она завела двигатель и поехала домой.

А в квартире Вениамин остался на диване под пледом, пахнущий ментолом, чаем и поражением, которое почему-то ощущалось победой.

Паша заглянул к нему из комнаты.

— Пап?

— М-м?

— Ты теперь будешь ходить на кроссфит?

Вениамин хотел ответить сразу. Хотел сказать: «Никогда». Хотел заявить, что человек не обязан добровольно превращаться в пельмень с мышечной болью. Хотел торжественно объявить велосипед высшей формой спорта, а кроссфит — заговором производителей ментоловой мази.

Но вместо этого он вспомнил Лику.

Как она стояла в зале — сильная, собранная, смешливая, беспощадная и живая.

Как наклонялась к нему в машине, пристегивая ремень, и ее волосы касались его подбородка.

Как смеялась, когда он не мог поднять чашку.

Как осторожно растирала его плечи, пряча заботу за колкими фразами.

Как уходила, будто боялась задержаться еще на одну минуту.

Вениамин посмотрел на сына.

— Буду.

Паша удивленно поднял брови.

— Серьезно?

— Да.

— Но ты же почти умер.

— Почти не считается.

— Это из-за Лики?

Вениамин молчал слишком долго.

Паша довольно кивнул, словно получил ответ.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Взрослые очень странные. Когда им кто-то нравится, они начинают делать опасные вещи.

— Мне просто нужно поддерживать форму.

— Конечно.

— И показывать пример сыну.

— Само собой.

— И кроссфит оказался интересным.

Паша посмотрел на отца с уважительным сомнением.

— Пап, ты не мог поднять чай.

— Это была тяжелая кружка.

— Она моя школьная. С котиком.

— Котик был массивный.

Паша засмеялся и убежал к своему роботу.

Вениамин остался один.

Он осторожно попытался сменить положение на диване. Мышцы откликнулись дружным возмущением, и он замер. На столе стояла кружка с недопитым мятным чаем. Рядом лежала мазь с крышкой, которую Лика закрутила слишком туго — или это просто руки уже не собирались выполнять мелкую моторику.

Телефон лежал на подлокотнике.

Вениамин смотрел на него минуты две.

Потом все-таки взял. Не без труда. Большим пальцем открыл переписку с Ликой.

Написал:

«Пациент жив. Пахнет как эвкалиптовый лес после атаки ментола».

Стер.

Написал:

«Спасибо. Правда».

Стер.

Написал:

«Ты доехала?»

Посмотрел на сообщение.

Слишком коротко.

Слишком заботливо.

Слишком честно.

Отправил.

Ответ пришел через несколько минут.

«Доехала. Пей воду. Завтра не геройствуй. И не пытайся доказать стулу, что ты сильнее».

Вениамин улыбнулся.

Потом осторожно набрал:

«Стул сегодня мой равный соперник».

Ответ:

«Тогда начни с переговоров».

Вениамин положил телефон на грудь и посмотрел в потолок.

Вечер не укладывался ни в одну привычную категорию. Он проиграл тренировке. Его привезли домой. Сын хотел построить для него тележку. Лика развязывала ему шнурки, мазала плечи ментолом и смеялась над ним так, будто имела на это полное право.

И самое странное — он хотел, чтобы имела.

Он хотел, чтобы она приходила еще.

Чтобы спорила с Пашей о роботах.

Чтобы ругалась на его ужины из сыра над раковиной.

Чтобы называла его железным человеком с такой улыбкой, от которой даже больные мышцы почему-то переставали быть главной проблемой.

Вениамин закрыл глаза.

Ментол холодил плечи. Ноги гудели. Руки тяжелели. Где-то в комнате Паши жужжал робот Степан и, судя по звуку, снова пытался напасть на носок.

А в голове Вениамина крутилась одна мысль.

Не про кроссфит.

Не про боль.

Не про то, как завтра он будет спускаться с лестницы, возможно, боком и с молитвой.

Он думал о Лике.

О том, как она сказала «мой большой и сильный мужчина», а потом испугалась собственного слова.

О том, как быстро ушла.

О том, как в ее заботе всегда были спрятаны шипы, будто она боялась, что без них кто-нибудь заметит нежность.

Вениамин улыбнулся в темноте.

— Ну что ж, — тихо сказал он сам себе. — Кажется, железный человек попал.

Из комнаты Паши донеслось:

— Пап, ты что-то сказал?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— А то Степан записывает звук.

Вениамин открыл глаза.

— Паша.

— Что?

— Отключи робота.

— Он не хочет.

— Кто в доме главный?

Пауза.

Потом Паша очень серьезно ответил:

— Сегодня, кажется, Лика.

Вениамин тихо рассмеялся, уже заранее держась за бок.

И не нашел, что возразить.