Глава 43

— Рассказывай, — сказала Вера, когда Домна Афанасьевна успокоилась, и они уже сидели в малой гостиной и пили горячий чай, вкусно пахло пирогами, но Вера на них даже не смотрела.

— Рассказывай, как так вышло? — переспросила Вера, — она же вообще никуда не выходила! Она же лишний раз из дома выйти боялась!

— Ох... — тяжело вздохнула и вновь достала платок Домна Афанасьевна. — Да это я виновата, Верушка... Я ей сказала: «ну что ты всё время дома сидишь? И гардероб уже тебе пошили, да и внешне ты совсем поменялась...»

Домна Афанасьевна, негромко высморкалась и, виновато взглянув на Веру, продолжила:

— В общем, уговорила я её, и взяла с собой на рынок. И на рынок зашли, ну, прошлись там по рядам, посмотрели, купили там, что надо... А потом, вот чёрт меня дёрнул, думаю: время есть, можно же и в Торговые ряды зайти.

И Домна Афанасьевна замолчала, словно снова пытаясь справиться с рыданиями. Вера подвинула к ней чашку с чаем. Но пожилая экономка не стала пить, промокнула глаза и продолжила свой рассказ:

— А там же людей всегда много... Ну и куда мы с охраной? Я охрану попросила подождать на улице, а потом, поворачиваюсь, а её нет! Я кинулась налево, направо, кричу: «Марфа! Марфа!» — а она как сквозь землю провалилась...

— Конечно, я потом выскочила, ребяток позвала, — сказала Домна Афанасьевна, — они сразу тоже кинулись искать, но охраны-то всего четверо было только. Что же мы, по городу с полком, что ли, ездить будем?

— В общем, Верушка так мы и не нашли нашу Марфушку. Я уже к поверенному нашему-то съездила, он исправников присылал, всё им рассказала: всё как было, честь по чести, и что Марфа наша будто растворилась.

Домна Афанасьевна снова тяжело и прерывисто вздохнула:

—А только всё одно и исправники ничего и никого не нашли, и никто не видел ничего и не слышал.

— Давно? — спросила Вера. — Да вот, три дня уже как... — и Домна Афанасьевна снова зарыдала. — Приходили ли какие-то письма? Может, приносили какие-то посылки? — спросила Вера. — Сюда нет, — сказала Домна Афанасьевна и отрицательно закачала головой.

— А в столичный дом? — спросила Вера

— Я не знаю, — сказала Домна, — может Илюша посылал своих проверить? Я-то здесь вот всё время, туда даже не поехала. Так страшно стало, Верушка, страшно...

— Это вы правы, Домна Афанасьевна, страшно, — сказала Вера, потому как если за похищением Марфы стоит Воробьёв, а больше вроде, как и некому, что они с ней сделают? Куда они её отвезут? Вера даже представить себе боялась.

Вера вызвала Рощина, тот, как оказалось тоже никого не посылал, но, как только услышал распоряжение Веры, сразу отправил двоих солдат.

Сам же встал напротив Веры, поникший.

— Простите, Вера Ивановна, — сказал он, — не отследил.

А у Веры прямо дежавю возникло: вот только что перед ней Углецкий стоял, теперь ещё и Рощин... И ведь не обвинишь ни одного, ни второго, ни в трусости, ни в том, что дела своего не знают. Знают. Просто с такой подлостью, с какой Вера столкнулась, видимо, не сталкивались.

Вера вспомнила, как Углецкий ей сказал: — Вера Ивановна, в бою шашкой махнуть — это мы первые. А вот так вот, с этими подмётными письмами, да подложенными бомбами — это к Александру Ивановичу Шувалову надо.

— Илья Андреевич, — Вера посмотрела на Рощина и сказала, — а давайте к Якобу Александровичу обратимся. Здесь дело такое, не до церемонии.

Рощин предложил подождать, с чем приедут из столичного дома. Вера подозревала, что у Рощина могли быть сомнения в том, что Марфу похитили. Илья Андреевич всегда с недоверием относился ко всему тому, что не понимал.

А Вера переживала, что, если за похищением стоит Воробьёв... Вдруг он узнает, что это Марфа подожгла хутор!

И Вере вдруг вспомнилось страшное, покрасневшее лицо банкира, вылезшие из орбит глаза, когда он накачивал себя непонятной, сумасшедшей яростью. И Вера поняла, что в этот момент он и на убийство способен.

На грудь словно камень положили, Вера ни о чём больше думать не могла.

Через несколько часов вернулись люди из столичного дома и привезли записочку. Записочка была написана кривыми буквами, как будто человек, писавший её, либо писать только научился, либо писал не той рукой, которой обычно пишет.

«Хочешь увидеть её живой, — было написано в записке, — перепиши лесные угодья на Севере на меня».

Ни подписи, ни опознавательных знаков.

Рощин сказал, что он спросил охрану, чтобы они в доме выяснили, кто принёс. А те сказали, что не видели, и даже чуть не выкинули, потому как записка эта обнаружилась на крыльце поутру, прям за дверью. И охрана дома удивлялась, как только проникли через забор и ворота, но факт: стояла корзинка на крыльце дома во внутреннем дворе, а в ней записка, подложенная под обрезанную почти что до соцветия увядшую розу.

— Что это может означать? — спросила Вера.

Рощин не стал объяснять, только сказал:

— Не расстраивайтесь, Вера Ивановна. Это они нарочно, чтобы вы понервничали.

И Вера поняла, что увядшая роза должна была ей намекнуть на могилу.

И Вера очень пожалела, что когда-то её щепетильность позволила господину Воробьёву думать о том, что ему всё позволено. Она мрачно усмехнулась такому каламбуру, и вновь посмотрела на Рощина: — Нам нужна помощь, Илья Андреевич. Вдруг Марфа ещё в Москве? Потому что, если они её в леса Костромские отправят, то там её найти сложнее будет.

— Что ж, — сказал Рощин, — давайте я съезжу к графу.

Но Вера поняла, что не усидит в доме, что хочет сама поехать, и убедиться в том, что вступится граф Морозов, за простую, и почти безродную, но ставшую ей, Вере родной Марфу.

Конечно, если бы была телефония, то она бы позвонила, и Вера пожалела об отсутствии такой связи, и подумала, что как только спасёт Марфу, то этим и займётся.

***

Через два часа карета Фадеевой Веры Ивановны, подъехала к небольшому особняку на Варварке. Вера даже себе не признавалась, что ей отчего-то страшно вот так вот напрямую обращаться к Якобу Александровичу, но при этом она была уверена, что он не откажет, потому как не тот человек.

За Алексеем Потаповым Вера посылать не стала, подумала: «пусть отдыхает, всё же дорога из Курича была тяжёлая. Скорее всего, Морозов сам его привлечёт, если понадобится».

Морозов был дома, и был он один. А Вера вдруг подумала: а что, если бы он был не один? Как бы тогда она себя чувствовала?

И вдруг поняла, что у неё нет ответа на этот вопрос, потому что она об этом даже думать не хотела.

— Якоб Александрович... — Вера остановилась в небольшом, но уютном холле, и дождалась, пока Морозов к ним подойдёт. Когда он остановился перед ней, она подняла на него глаза и вдруг снова ей показалось, что они только вдвоём, и почему-то вспомнилась корзинка с пирожными.

Вере даже стало стыдно: «Там Марфу похитили, а она здесь об амурных делах вздыхает»

Она сильно переживала за Марфу, просто этот мужчина вызывал в ней какие-то забытые чувства, и, какая-то часть её сознания продолжала удивляться тому, как он каждый раз кажется ей красивым.

«Наверное, это потому, что он был первым, кого Вера увидела в этой реальности».

Вера какое-то мгновение молчала и просто смотрела на него. Заметила и лёгкие тени, что залегли у него под глазами, явно же последние ночи плохо спал. Наверное, дел у него много. А тут ещё и она...

За спиной Веры стоял Рощин, поэтому Морозов кивнул Рощину, а потом поздоровался с Верой.

— У нас беда, Якоб Александрович, — сказала она. — Главное, что вы живы, — сказал Морозов и, не стесняясь Рощина, окинул Веру внимательным взглядом.

И Вера вдруг поняла, наверняка же он знает, что произошло в Куриче, и думает, что она приехала к нему именно поэтому.

— Нет, Якоб Александрович, — сказала Вера. — Это ещё хуже... У нас ещё беда, и я даже не знаю, какая беда страшнее. В общем, у нас Марфа пропала.

Сначала показалось, что Морозов не помнит, о ком речь, но в его глазах быстро появилось понимание. — Немая ваша, — сказал он, и нахмурился, — вот оно как.

И Вера протянула Морозову полученную записку. — Сколько дней уже её нет? — спросил он. — Три дня. Мы сами только приехали и вот узнали. И я сразу к вам, — У Веры внутри от его голоса, от того, как уверенно он задавал вопросы, вдруг начало появляться спокойствие, что теперь всё будет в порядке, теперь всё образуется.

— В лесах, значит, дело, — пробормотал Морозов, то же самое, что в записке было написано.

А у Веры вдруг мелькнула мысль, что вряд ли Воробьёв стал бы прятать Марфу у себя в столичном доме, скорее всего, он её сразу в скит отправил.

— Якоб Александрович, — сказала Вера, — я не знаю точно, но думаю, что они Марфу к старцу отправили, в скит, в леса под Кострому.

— Давайте так, Вера Ивановна, — сказал Морозов. — Я сейчас съезжу исправникам, а утром посмотрим, что и как.

Вера вздрогнула, потому что на дворе уже была почти ночь. — Завтра посмотрим, что по горячим следам удалось обнаружить, — повторил Морозов, словно бы успокаивая Веру, — они знают, каких людишек спрашивать лучше нас с вами. А там, дальше, и до скита доберёмся, — добавил он, глянув в сторону Рощина.

И Вера вдруг подумала, что, наверное, эти переглядывания между мужчинами снова о том же, о чём переглядывались Углецкий с Потаповым.

И почему казачью сотню отозвали с зимних квартир.