Глава 86
Незаметно прошла весна, в делах да заботах, дни были не только делами наполнены, но и счастьем, оттого и летели словно птицы, мелькали, не уследишь, так и хотелось обеими руками зацепиться, крикнуть: не уходи, постой, не спеши, дай мне ещё раз вдохнуть, ещё раз напиться, из этой чаши.
Вода в ней такая вкусная, я в жизни не пила такой. И кажется, что чаша эта бездонная, что счастье никогда не кончится, что небо даже в пасмурные дни будет лично для тебя светить солнцем, что даже холодный ветер и тот налетит, чтобы приподнять тёплую шаль да поиграть с бахромой.
А люди мимо идут и улыбаются только тебе, потому что от тебя исходит столько счастья, что просто невозможно мимо тебя пройти и не получить кусочек.
И вот наступило лето, и невыносимо ждать, ещё три месяца до свадьбы, а граф всё мрачнее, и только глядя на невесту свою, долгожданную да выстраданную, улыбается. А Вера будто чувствует что-то, спрашивает: «Яшенька, что с тобой?»
А сама вон исхудала вся, а графу уже самому Виленского придушить хочется, что он его невесту до такого довел.
***
Москов. Кремль
Сергей Виленский и сам уже был не рад, что послушал Веру и Ирэн, и подтвердил государю сроки переноса промышленной выставки на август. В результате всё было так тонко, что любое, даже самое незначительное событие, с задержкой в доставке, или поломкой оборудования, могли критическим образом повлиять на открытие.
И хотя официальное открытие с приездом участником и гостей планировалось на август, но государь с семьёй, планировали на июль поехать в северную столицу в летнюю резиденцию, и, поэтому открытие парка аттракционов и приурочили к их приезду.
Граф Морозов, каждый раз встречая барона в коридорах Кремля, где в административной части невозможно было не пересечься, с ненавистью смотрел на него. И Виленский понимал почему. Он и сам почти не спал, и видел, что Вера Ивановна тоже вся стала прозрачной с этим проектом, но никак не мог ей помочь, потому как кроме неё никто до конца не знал, как может выглядеть в финальной версии парк.
Здесь барон, конечно, свои интересы тоже преследовал, он знал, что Ирэн может помочь, но Ирэн снова была беременна и Виленский сказал об этом Вере Ивановне. И та теперь сама не позволяла Ирэн много вмешиваться.
Виленский знал, что после ему от Морозова по полной отольётся, но пока, зная, что это государев заказ, граф скрипел зубами, почти забросил всё остальное и носился со своей невестою между Питерградом и столицей.
***
Вера просила её разбудить в шесть утра. Но Домна Афанасьевна запретила:
―Где это видано, чтобы дворянка, да невеста молодая так рано вставала. Чай ей не надобно корову идти выгонять. Пусть поспит, и так ложится с рассветом, да ещё и встаёт ни свет ни заря.
И Вера, проснувшись и, увидев, что в окно светит почти что полуденное солнце, сначала испугалась, а потом вытянулась, зарылась в одеяло, она ведь и летом под тёплым спала, видать не прошло даром купание в море, а потом и в озере, мёрзла она всегда, и решила, что сегодня надо себе выходной устроить.
А то вчера сама не ожидала даже, когда на совещании в Кремле показывала финальные сроки самому государю, и вдруг почувствовала, что перед глазами чёрные мошки заплясали, и испугалась, что сейчас прямо при государе в обморок упадёт.
Вышла и увидела страшные глаза Яши. Он как будто сразу понял, на руки подхватил и так и пронёс её по коридорам Кремля, мимо охраны, делавшей вид, что у них тут каждый день графы на руках девиц выносят.
Он, наверное, и Домну с Марфой подговорил и поэтому они её и не разбудили.
А когда встала, то Марфа сразу прибежала: «Жених заезжал, но уехал, вечером».
«Ну и хорошо, ―подумала Вера, ―не хочется одеваться, и причёсываться»
Да так простоволосая и вышла в домашнем платье, и даже до столовой дойти не успела, как с лестницы словно ураган налетел Яша, Вера даже отвернуться попробовала:
―Не смотри, я некрасивая, не надо.
Но он подхватил на руки, закружил. Поцеловал. Кто из слуг был на этаже, отвернулись, а некоторые и вовсе спрятались.
А граф и Вера стояли и не видели никого, потому что мир снова сузился до этого мгновения, пространство свернулось, оставив в целом мире только их двоих.
― С ума сошла, Вера, так себя изводить, вчера, как тебя увидел, еле сдержался, чтобы Виленскому морду не набить.
Вера засмеялась:
― Хорошо, что не императору.
― Императоров не бьют, ― сказал Морозов, но произнёс это с таким лицом, что стало понятно, что ему сильно жалко, что не бьют.
― Осталось чуть-чуть, ― Вера улыбнулась.
― Целых три месяца, ― вздохнул Морозов.
― И вовсе не три, а один, ― заявила Вера, и вдруг поняла, что они о разном.
Морозов укоризненно на неё посмотрел:
― Я, между прочим, до нашей свадьбы дни считаю.
И вдруг посмотрел так, что Вере жарко стало. И она вдруг почувствовала, что и не одета, и что корсета под домашним платьем нет, и что граф стоит слишком близко и … испугалась. И мысль пришла трусливая: «Хорошо, что три месяца».
И вдруг похолодела: «А что, если не сможет она быть женой графа?» И вправду страх охватил, и уже не жарко ей, а холодно и не мурашки, а озноб по всему телу, и перед глазами вдруг встало страшное, покрасневшее лицо Воробьёва.
Граф Морозов, как почувствовал, что что-то изменилось в его невесте.
― Вера, что? Я что-то не то сказал? Что-то не то сделал?
― Нет, Яша, прости, ― с трудом ответила Вера, ― это я так, видно и вправду устала, надо бы выспаться.
И будто бы какой-то холодок пробежал. Или Вере это только показалось?
«Ну почему всё так сложно со мной?» ― подумала Вера, глядя, как карета графа выезжает за ворота имения.
Успокаивало одно, завтра он снова приедет. Им в инженерный корпус надо, там моторы для «русской горки» будут испытывать. И если всё нормально пройдёт, будут готовить к отправке в Питерград.
***
―Ну что, господин разночинец, заждался? Дата почти определилась, скоро-скоро твой звёздный час, ― произнёс страшный человек, глядя на бледного Ромуальда.
― Спасибо, ваше превосходительство благодетель… ― начал он.
Но мужчина его прервал:
― Ты играйся, да не переигрывай, вижу я, что не будь здесь столько охраны, ты бы уже подорвал бы мне здесь всё и убёг.
Ромуальда затрясло, но не от страха, а от того, что его план могут раскрыть, а ну как сунуться всё вынюхивать, и тогда его закладки обнаружат.
Но то ли его тряска подействовала, то ли просто так его пугали, никаких действий не последовало, и Ромуальд очередным разом подумал о том, что русских обмануть просто, только осторожно надо, у них будто какой-то свой бог, так всё вывернуть может, что и обман твой тебе же боком и выйдет.
Одно он понял, что пока их цели совпадают, его желание взять реванш над строптивой купчихой и желание его «благодетелей» скоро сойдутся в одной точке, и это очень хорошо, не придётся задваивать работу, можно будет ограничиться одним экземпляром.
***
А вот, тот, кого называли его превосходительство, вышел из затхлой комнаты, воздух которой ему показалось, был прогорклым, как и человечишка, с которым предстояло иметь дело, и, вдохнув свежего воздуха, в котором уже был запах лета, ароматный луговой, прилетевший вместе с ветром с полей, сказал:
― В оба смотрите, глаз не спускайте, и, как закончит, вызовете меня, и ждите знака.
― А куды ж его, барин? ― задал вопрос мрачный крупный мужик, которому уже страсть как надоело за этим поляком присматривать.
― Куды-куды, туды, ― сказал «барин».
И Ромуальд, у которого был очень хороший слух, ведь ещё мама в детстве мечтала, что он, как и его дед на скрипке будет играть, услышав последнюю фразу, тихо сполз по стеночке:
―Matko Boża, tak wiedziałem*
(*примерный перевод (с польского) – матерь божья, так я знал)