Глава 19

— Александра, вы слышите, что я вам сказал? — Врач, как там его, Борисович, сидит как положено, на уровне моих глаз, пока произносит новости. Мягко смотрит на меня.

Я уставилась на него застывшим остекленевшим взглядом. Силюсь понять, что он говорит. Чего? Ошибка? Такое вообще возможно?

— Мы приносим свои глубочайшие извинения, — продолжает.

Рядом с ним сидит заведующий отделением и главная медсестра. Их сочувствующие и полные раскаяния взгляды меня не трогают. Я буквально оцепенела.

— Понимаю, что вас сейчас обуревают двоякие чувства, — осторожно влезает заведующий. — Давайте сосредоточимся на положительном — вы абсолютно здоровы. Есть только обычные симптомы утомленности и упадка сил, но все это мелочи.

— Как такое возможно? — я вздрагиваю от собственного голоса и отмираю. — Вы понимаете, что я пережила? Как такое возможно в двадцать первом веке, в эру компьютеров и технологий?

— Мы все понимаем, и глубоко сожалеем. Увы, это просто самая нелепейшая из ошибок. В связи с тем, что в нашей городской клинике вводили новую компьютерную систему учета больных, все промежуточные результаты хранились в архиве на бумаге. Систему учета ввели довольно быстро, но медсестра, которая должна была прикрепить эти анализы, уволилась… новая, пришедшая спустя неделю, не получила никаких распоряжений. Ваши анализы всей пачкой вместе со снимками перепутали с почти однофамилицей, поэтому у нас были ложные сведения… ваши настоящие пришли чуть позже, попали в общую кучу неприкрепленного… — он продолжал журчать ручьем, рассказывая мне про бардак в больнице, и как его самого это злит. Тон ласковый и успокаивающий.

Я слушаю все это и думаю только обо одном: бред. Какой это бред. Как такое может произойти? Это просто невероятно…

«Вы хоть знаете, что я пережила?! Знаете, что мне пришлось сделать, чтобы раздобыть эту гребаную сумму?! Нарушить закон и совершить преступление!!! Знаете, как мне пришлось расплатиться?!» — ору в своей голове до хрипоты, разрываю связки до нехватки кислорода.

Но в реальном мире молчу, чувствуя, как все во мне сжимается и трескается.

«Ваша нелепая ошибка испортила мою жизнь!»

«Я вас всех ненавижу!!!»

— Может мы можем чем-то помочь? — возвращает из бушующих во мне проклятий участливый голос. — например, направить к хорошему психологу. Вы столько пережили за это время. Абсолютно бесплатно, естественно.

Начинаю истерично смеяться. Живот горит и надрывается от смеха, смотрю на их озадаченные лица и перехожу на громкий хохот, вперемешку со слезами. Врачи переглядываются, делают знак медсестре, и та подрывается к ящикам.

— Не нужно. — Моя истерика закончилась так же быстро, как и началась. — Все в порядке. Я буду жить. Не это ли самое главное?

— Все совершенно точно. Жаль, что вышло все вот так. Но ведь главная новость невероятно положительная!

В этом кабинете мне больше нечего делать. Как сомнамбула я поднимаюсь с жесткого стула и иду к выходу.

— Александра! — стою в пол-оборота, протягивая ручку к двери. На оклик доктора механически поворачиваюсь. — Вы в праве подать жалобу на все наше отделение, но я прошу вас — подумайте. Никто не будет разбираться с системой и человеческим фактором. Разбираться будут с конкретными людьми. Нас могут лишить лицензий. Прошу вас, просто не принимайте поспешных решений. Взвесьте все тщательно.

Меня это абсолютно не тревожит. Ну, в смысле, я и не думала писать никаких жалоб. Зачем мне это? Я тоже совершила кучу ошибок. Осознанных, а неслучайных. Но меня вдруг прошибает новая мысль.

— Та девушка, с которой вы меня перепутали… Вы обнадежили ее, сказали, что все в порядке? Ведь у нее в истории болезни сначала были мои результаты?

Врач молча кивает.

— Мы уже сказали ей правду. Она была здесь сегодня до вас. Не думайте об этом. — Взгляд врача хмурый и задумчивый. Он глубоко вздыхает, потирая очки. — Если хотите, снова можете сдать все анализы для уверенности. Но могу точно сказать, что в этом необходимости нет. Вы здоровы. Извините еще раз за все. И удачи.

Отстранено киваю и ухожу прочь.

На улице дождь и слякоть. А на мне тончайшая ветровка. Денег на хорошую куртку нет. Я говорила бабушке, что эта ветронепродуваемая.

Серое небо заполонило тяжелыми тучами. Промозглая погода сбивает с ног. Я достаю звенящие монеты из кармана, высчитываю на маршрутку. Хватает. В последнее время я слишком часто тратилась на такси, еще и за город. Это сильно ударило по бюджету.

О деньгах, которые теперь лежат на моем счету, я даже не хочу думать. Я верну все до копейки Истомину обратно. Мне они не нужны. Теперь уже нет.

Странное чувство — спокойствие, вперемешку с поднимающейся вновь истерикой, поглощает целиком. Наполняя яростью и опустошением.

Хочется и смеяться, и плакать.

Счастливо радоваться и больно бить себя по лицу кулаками.

Падать и лежать мертвым сном в грязной луже. Танцевать и прыгать под осенним дождем.

Крушить все вокруг до крови на руках. Обнимать прохожих и просто им улыбаться.

Выйти на дорогу и смотреть на бешено рвущие в мою сторону колеса. Вернуться с энтузиазмом к учебе и жизни.

Меня ломает и скручивает от противоречий. Промокшей курицей я доезжаю до дома, на полусогнутых ногах вхожу внутрь. Бабушка выходит встречать меня с привычной лопаткой в руках. По квартире ползет запах моих любимых оладий. Я не выдерживаю и начинаю беззвучно плакать, глядя на родное морщинистое лицо.

— Что ты! Что ты! — всплескивает руками бабушка, и, на ходу вытирая их о передник, бросается меня обнимать. — Что случилось, моя хорошая? Сашенька, ну что ты?

— Все хорошо. Все хорошо, — сипло бормочу в складках ее пахнущего мукой и молоком платья. Слезы впитываются в ситцевую ткань. — Теперь, правда, все хорошо.

— Моя девочка, — бабушка гладит меня по мокрым и грязным волосам. Я вся сплошная грязь. И внутри, и снаружи. Даже до сих пор не отмылась от следов Истомина. — Это из-за него? Не расстраивайся. Первая любовь она всегда такая. Болезненная, мучительная. На то она и первая, что мы не знаем, что с ней делать. Еще все наладится. Все будет хорошо.

Я плачу еще сильнее, обняв ее изо все сил. Как же я счастлива, что останусь жива. И как же мне плохо…

— Этот Ян еще будет бегать за тобой, помяни мое слово. — Я усмехаюсь и шумно всхлипываю. — А не смейся. Вот увидишь.

Говорить ей всю правду я не намерена, сейчас это точно ни к чему.

— Иди скорей раздевайся и проходи на кухню. Твоих оладий любимых напекла. Ох, ты мокрая. Иди, иди. Не хватало еще заболеть ангиной. — На этих словах хочется выть еще громче, но, чтобы не волновать родного человека, я останавливаю себя и послушно бреду в душ. Мне хочется отмыться. От себя самой.

В ванной тоскливо смотрю на свое отражение: распухшие глаза, искусанные губы. Снимаю одежду и тяжко вздыхаю: новая порция засосов и отметин сумасшедшего однокурсника. Завтра же поговорю с ним о том, чтобы вернуть ему эти проклятые деньги. За минусом пятидесяти тысяч, конечно. Но их я, скажем, отработала… Только отпустит ли он меня?

Как он там сказал? Еще пару раз поимеет, и я исчезну с его радаров?

При мысли о сексе с ним, внизу все начинает гореть и стягиваться в узел.

Отсутствие в нем всяческих рамок в момент близости безусловно притягивает, хоть и пугает тоже. Хотя о чем это я? Он просто берет то, что купил. Сполна.

Наевшись оладий, вечером созываю всю нашу бедовую бригаду к себе. Наверное, мое лицо выглядело таким же изумленным и глупым, в момент, когда со мной разговаривали врачи, как и вытянутые лица моих друзей.

— Саш, это какое-то реалити-шоу? У тебя тут камеры? Куда смотреть? — Злата начинает озираться, я не понимаю: демонстративно или натурально, и поэтому просто выдавливаю смешок.

— Получается… — Тимка сглатывает. В его глазах боль, которую я не хочу объяснять самой себе. — Ты переспала с Истоминым впустую?

Смотрю на них, по привычке жуя губы. Затем расстегиваю верхнюю пуговицу блузки с высоким горлом, обнажая участок кожи с его отметинами.

— И не один раз.

Злата подпрыгивает на месте.

— Ты с ним…?

— Тшш… Да, — тихо шепчу. — Я не хотела говорить. Но и врать вам тоже не хочу. Вы пошли со мной на такое…

— Ох, Саша… — подруга крепко обнимает меня, а я в этот момент избегаю смотреть в глаза Тиме. Они горят и полыхают нехорошим огнем, но заговорить об этом — нарушить зыбкое равновесие дружбы между нами. Может, до всей этой истории, если бы он только признался… Возможно я бы дала себе шанс об этом подумать. Но сейчас об этом не может быть и речи.

— Злат, — я спрашиваю совершенно о другом, внезапно вспомнив. — Ты ничего не слышала о слухах обо мне в универе? Кто-то распространяет плохое…

Запинаюсь, почувствовав как она вздрагивает. Знает.

— Я не думала, что ты знаешь, — виновато смотрит на меня. — Не хотела тебя расстраивать. Это же просто чушь.

— Кто это?

— Говорят, что от Летова пошло.

— Зачем ему? — недоуменно смотрю на подругу. Та лишь пожимает плечами, мол не знает.

— Саш, да он же наркоман конченный. Вечно обкуренный.

— Вы о чем вообще? — Удивленно влезает Тим, переводя свой взгляд с меня на Злату. — Какие слухи?

— Хорошо, что ты не интересуешься студенческой жизнью, — Злата хлопочет его по плечу. — Ничего особенного.

***

После занятий я попрощалась со Златой, провожая белобрысый парик взглядом. Потом пошла на парковку искать Истомина. Мой звонок он просто сбросил.

На парковке вижу его автомобиль, сердце екает при виде него. Ян стоит и разговаривает с какой-то девицей, кажется на курс старше. Она поворачивается в профиль, и я узнаю ее по точеному носу и пухлым губам. Вика Карельская. Ее все знают. Мисс краса универа все четыре года, что учится здесь. Подрабатывает моделью, инста-блогерша.

Какое-то время наблюдаю за ними издалека, не решаясь подойти. В груди неприятным скрежетом полосуют по сердцу стальные когти. Он крутит с кем-то еще? В перерывах между жестким сексом со мной? Я на него не претендую, упаси Боже. Но вот так…

И я такая дура. Ни разу не подумала о средствах защиты. Ну что за идиотка? Он еще злился, что я могу чем-то «наградить» его. А сам… Сволочь.

Карельская над чем-то заливается, растягивает розовые губы в белоснежной улыбке. Касается наманикюренными пальцами широкого плеча. Истомин как обычно неулыбчив и спокоен. Но позволяет ей вторгаться в свое личное пространство.

Влезать сейчас — пытке подобно, но деньги, висящие на моем счету, давят неприятным грузом. Я хочу со всем этим покончить к чертовой матери.

Прочищаю горло и, не дожидаясь окончания их приятной и непринужденной беседы, подхожу ближе, обращаясь непосредственно к Яну.

— Мы можем поговорить?

Неприязненный взгляд девицы подпекает, она морщится. Но мне все равно. Значение сейчас имеет только вспыхнувшие интересом глаза напротив.