11 глава. Его любимая Жизель

— Ох, господи! — она на миг закрывает лицо руками, замолкает, а потом решительно произносит: — Заходите!

Суетясь, она бежит передо мной по коридору.

— В залу проходите, пожалуйста! Садитесь. Нет, этот стул качается. Муж все обещает починить, но вы же знаете мужиков: все завтра, все потом, кроме пива и рыбалки. Вот на этот присядьте, — она усаживает меня за стол, покрытый вязаной крючком скатертью.

Сама садится напротив.

— Может, чаю? Вас как зовут, кстати?

— Настя. Спасибо большое, чаю не нужно.

— А я Мария.

Повисает напряженная пауза. Я не знаю, как начать этот тяжелый разговор. А она явно боится спрашивать. Сидит, теребит краешек скатерти, и вдруг закрывает лицо руками, всхлипывает и причитает:

— Господи, стыдоба какая! Господи! За что мне это? — она отрывает руки от лица, — я же все для нее делала. Мы с отцом ничего не жалели. От себя отрывали — клянусь вам! Давали, что могли, а давать-то особо и нечего. Я в столовке всю жизнь поварихой, отец водилой вкалывает. А она, понимаете, себе в голову вбила, что принцесса. И что ей все особое подавай. Даже как-то крикнула нам, что мы ей не родные.

— В каком смысле? — решаюсь уточнить я. — Она приемная дочь?

— Да какая там приемная! — машет руками Мария. — Наша она. Просто лет до десяти была девочка как девочка. В принцесс игралась. Ну они все же такие! А потом как свихнулась. На самом деле вообразила себя принцессой. Прям слово не скажи! Все поперек делала. Как бес в нее вселился. Я ее даже к знахаркам водила. Думала: может, гормоны или еще что? Отпаивали ее травками, заговоры читали — да только не вышло ничего путного. Наоборот, такое впечатление, что еще хуже стало.

— А к врачу не пытались? — осторожно осведомляюсь я. — Знаете, хороший психиатр мог бы помочь, возможно.

— Да не догадались мы к врачу, — горько произносит она. — Да и не до того было. Сначала лихие 90-е еле пережили. Она как раз в девяносто четвертом родилась, когда отец работу потерял. Да и потом еле выплывали. А Лена как раз уже подросла, и с этим своим Сашкой встречаться начала.

— С Сашкой? С Хлыстовым? — от волнения у меня даже голос дрогнул.

— Да, Хлыстов. А вы его знаете? — удивленно спрашивает Мария.

— Приходилось сталкиваться. Один раз всего. Но мне хватило.

— Им как раз по пятнадцать лет было, когда они познакомились. Его родители в Истру переехали, и он в Леночкину школу пошел. Уж как его мама и папа были против их дружбы! Да только не помогло им ничего. Эта парочка всю округу в страхе держала. Настоящие Бонни и Клайд. Участковый наш от них два инфаркта схлопотал. Еще счастье, что не загремели в колонию. Потому что люди на них жаловаться боялись.

— Что значит боялись?

— А вот так! — снова всхлипывает она. — Они жалобщикам втихую потом мстили, да так, что никто ничего доказать не мог. А потом все рукой махнули. Кому надо связываться с такими безбашенными? А потом Сашка с Леной школу закончили и деньги украли у Сашкиных родителей. Они не то, чтобы богатые были, но какие-то накопления дома держали. Заначку на черный день. Лена и у меня взяла пару серег да бабкино кольцо — все, что было. И они с Сашкой в Москву махнули. И с тех пор я свою дочку и не видела. Восемь лет уже. А недавно соседка в Москве была, на свадьбе племянницы. Так, говорит, встретила Ленку нашу. Вроде такая упакованная. Явно при деньгах и не бедствует. Соседка к ней бросилась здороваться, а Лена ей:

— Вы меня с кем-то перепутали. Я не Лена и вас не знаю.

— А где родители этого Хлыстова? Можно с ними поговорить?

— Так они в Иркутск переехали, отсюда подальше. У них там родня. Вот и сбежали, чтобы людям в глаза не смотреть. Стыдно ведь! Ни телефона, ни адреса не оставили. Мать его на прощание мне еще в лицо плюнула.

— В каком смысле? — осторожно спрашиваю я.

— А в прямом. Слюной. А потом сказала: " Это все твоя дочка виновата. Будь ты проклята вместе с ней! Лучше бы ты камень родила вместо ребенка!" Представляете, Настя? Вот как можно матери такое сказать? — она закрывает лицо платком и заходится в рыданиях.

Я и сама заливаюсь слезами вместе с ней. Сбиваясь и чуть заикаясь, она продолжает:

— А я думаю, что как раз наоборот. Это он Леночку с пути сбил. Она до этого не ангел была, нет. Но все же такого не отчебучивала, как с ним. А он вообще черт в тихом омуте: накрутит ее, а сам вроде бы и ни при чем. Так на него посмотрите и даже не скажете, что он такой гнилой внутри. Мальчик как мальчик: симпатичный, вежливый.

— Подождите говорю я. — Симпатичный и вежливый? Но ведь Хлыстов сидел в колонии для малолетних!

— Сашка? Да нет. Вы что-то путаете! Ни разу он не сидел. Привлекали, было дело, но доказать ничего не смогли. Свидетели потом отказывались от показаний и дело закрывали. Ну вот родители Сашки в Иркутск, значит, вернулись, а нам с отцом и ехать некуда.

— Может есть какие-то фото этого Саши? Ну хоть что-то? — с надеждой спрашиваю я.

— Да ничего не осталось, — она громко сморкается в платок. — Они все забрали. Один раз сюда приезжали, когда мы с отцом на даче были. Весной же в огороде работы полно, вот мы все выходные на участке и проводим. Мы бы без этого огорода и не выжили бы. Вот Лена с Сашей дождались, пока мы уедем, и все альбомы умыкнули. И даже все детские фото моей дочки. Так иногда хочется на нее посмотреть, а кроме памяти, ничего и нет! И документы прихватили: аттестат зрелости, свидетельство о рождении. Весь дом наш перевернули. Мы тогда поняли, что кто-то их ищет, наверное, поэтому они следы заметают. Иначе зачем им выпускные школьные альбомы и старые фотографии? А вы-то как с ней познакомились? И что она вам сделала?

— Да я сама виновата. Разрешила ей с моим мужем встречаться. У нас открытый брак., — вижу по ее лицу, что она не понимает, о чем я, и поясняю, — ну это когда у супругов официальные любовники есть.

— Ой, господи! — вскрикивает она. — Да что у вас там в Москве творится?

— Да ерунда всякая творится, вы правы. Но наша с мужем история тоже непростая. Мария, понимаете, не в этом дело. А в том, что Тата… простите… Лена сначала была такая тихая, спокойная, нежная. А потом вдруг резко изменилась. Как вы сказали: словно бес вселился. Другой человек совсем.

— А с ней всегда так было, — горько произносит она. — Такая вроде девочка-припевочка, вся ладненька, красивенькая. А как что не по ней — со свету сжить может. И ведь все тихо так. Никто и не верил, пока своими глазами не видел. Знахарка говорила, что у нее две души. Одна как у обычной девочки, а другая — старая, бесовская. Мол, вселился в нее кто-то. Такое бывает иногда. И откуда только это в нашей семье? — она горестно всхлипывает. — Мы же люди простые, обычные. Никому зла не делаем. За что же нас так?

У меня самой сердце переворачивается. Какая-никакая, а дочка. Даже страшно подумать, в каком аду живет эта женщина. Глажу ее по руке и шепчу:

— Наладится все. Вот увидите!

Она хватает меня за руку, умоляюще заглядывает в глаза, горячо и сбивчиво говорит:

— Вы, пожалуйста, передайте Лене, что я очень прошу ее приехать. Ни одного вопроса не задам и в душу не полезу! Мне бы хоть обнять ее разочек! Я так по ней скучаю! Все ночи плачу. Все снится она мне, в последние дни особенно. Я даже не удивилась, что вы приехали именно сегодня. Этой ночью вещий сон видела: голубь белый сел на подоконник и курлыкает. Да так жалобно, словно плачет. Я к нему подхожу, а у него лицо моей дочки. И она улыбается, как в детстве, спокойно так, радостно, и говорит: "Здравствуй, мамочка!" Я руки раскинула, чтобы обнять, а он вдруг взмахнул крыльями и улетел.

Острый нож вонзается в мое сердце. Не могу больше! Встаю, бросаюсь к ней. Она поднимается мне навстречу. Крепко обнимаю ее. И так мы и застываем, обнявшись, и горько плачем.

— Передам, — горячо обещаю я. — Спасибо вам. Я когда ехала сюда, то думала, что вы и говорить со мной не захотите. Это ведь ваш ребенок. А меня вы и не знаете совсем.

— Да, она мой ребенок. Поэтому как мне ни горько слышать о ней такое, но я все равно её люблю. И сердце из-за нее не на месте. А сейчас с вами поговорила, как будто с ней повидалась. Мне ведь и слово сказать некому. Муж запретил даже имя ее в доме упоминать. Говорит: "Отрезанный ломоть к караваю не приклеить. Нет у нас, Мария, дочки. Сами век доживать будем".

Глажу ее по волосам, продолжая крепко обнимать. И мысленно обращаюсь к Нему: "Господи, как ни тяжела моя жизнь, спасибо тебе за то, что хотя бы Белка — это мое счастье, мой самый ценный подарок от тебя!"

Пусть уйдут все мужчины! Пусть небо упадет на землю! Только чтобы моя доченька всегда была со мной!

По дороге в Москву мысленно пытаюсь сложить кусочки мозаики, а они рассыпаются под руками. Хлыст — школьная любовь Таты? Ладно, она могла соврать, что познакомилась с ним в ресторане, где работала. Странно другое: Гордей говорил, что у Хлыста три отсидки, включая малолетку. Сама Тата его называла уголовником. Как только язык повернулся после такой неземной детской любви так его оскорблять? А Мария, мама Таты сказала, что Хлыстов не сидел. Да и выглядит он старше Таты, а ведь они должны быть ровесниками. В жизни бы не сказала, что Хлысту двадцать пять лет. Хотя, учитывая как он за воротник закладывал, вполне возможно, что выглядит на тридцатку с гаком. Все алконавты выглядят старше своих лет.

Значит, Тата все наврала. Не только мне, но и Максу. Он тоже Хлыста считает уголовником. А Тата и он, оказывается, Ромео и Джульетта. Вернее, Бонни и Клайд. Чудно как-то. Такая любовь и вот так закончилась? Воистину говорят, что Москва людей портит. Нужно позвонить Гордею и все рассказать. Он не может спорить с фактами. Пусть сам приедет в Истру, поговорит с участковым, с соседями, с бывшими одноклассниками. Да с мамой Таты, в конце концов. Одно дело слушать мой пересказ, и совсем другое: увидеть все своими глазами. Но сначала нужно тщательно продумать наш разговор. Чтобы муж поверил, я должна быть лаконичной, убедительной и излагать все без истерик и слез, ясно и четко. Торопиться нельзя, все испорчу. Так что точно не сейчас, потому что меня трясет, а мысли в голове роятся, как пчелы в улье.

Стрелка датчика топлива показывает, что бензин почти на исходе. Как обидно! До Москвы не дотяну, хотя здесь и ехать-то всего ничего. Хоть бы до заправки хватило! Какой же нужно быть дурочкой, чтобы перед такой дальней дорогой не залить полный бак! Еще не хватало стать всухую посреди трассы! Через несколько минут замечаю с левой стороны заправку. Хоть в чем-то везет! Заезжаю на заправку и останавливаюсь.

— Полный? — заправщик в яркой ветровке шустро подбегает к машине и расторопно вставляет штуцер в горловину бака.

— Да, пожалуйста! — даю ему деньги и выхожу, чтобы размять ноги.

Делаю круг по заправке. Темнеет. Я даже не заметила, как прошел этот суматошный день, под завязку наполненный событиями. Останавливаюсь возле киоска-автомата, машинально рассматривая яркие наклейки с ассортиментом: шоколадками и баночками с напитками. Мимо походкой боцмана враскачку проходит местный ханурик. Он останавливается возле меня и по испитому лицу, расцвеченному сосудистой сеткой, расползается гаденькая ухмылка.

— Ля, какая! — восхищенно присвистывает он. — Добрый вечер, красавица!

— Добрый! — бурчу я, пытаюсь проскочить мимо него и вернуться к машине, возле которой стоит заправщик.

Но алконавт делает шаг вперед, зажимая меня в угол между автоматом и огромным вертикальным рекламным щитом, за которым темнеют густые кусты.

— Давай на брудершафт, — он глотает из горла дешевую сивуху, пахнущую ацетоном, и протягивает пузырь мне. — За тебя, красивая! И за знакомство!

Вжимаюсь спиной в щит, упираюсь двумя руками в его грудь и взвизгиваю:

— Отойдите! Дайте пройти! Я не буду с вами пить!

— Брезгуешь, значит, лярва? — горько осведомляется он. — С другими-то, небось, поласковее обращаешься? Вон на какую тачку наласкалась, шалава московская! А ну пей, прошмандовка! — он хватает меня за волосы, запрокидывает голову и силой вставляет бутылку мне в рот.

Гадостная жидкость обжигает губы. Его гнилое зловонное дыхание обдает лицо. Зажмуриваясь от отвращения, резко поднимаю ногу и бью его коленом в пах.

— Сууууу… — хрипит ханурик, складываясь напополам.

— Эй, Митрич, ты чего охренел совсем? — заправщик подлетает к нам, отшвыривает алконавта в сторону и хватает меня за плечи. — Девушка, вы как? Нормально?

Молча киваю, сдерживая рвотные спазмы. Меня выворачивает наизнанку от отвращения.

— Он вас трогал? Скажите что-нибудь, не молчите! Не понимаю, какая муха его укусила. Он вообще-то безобидный!

— Я нормально. Только тошнит сильно от запаха и вообще… — с трудом выдавливаю из себя слова.

Ханурик поднимается на ноги, берет бутылку, содержимое которой наполовину выплеснулось на асфальт. С сожалением смотрит на то, что осталось, с ненавистью сверлит меня взглядом и цедит сквозь зубы:

— Весь кайф обломала, шмара! На! — он выплескивает на меня оставшуюся водку.

Вскрикиваю и зажмуриваюсь, чтобы эта гадость не сожгла глаза. Сивуха обдает мою одежду.

— Ах ты ж екарный бабай! Идрит-ангидрит! Чухоблох вонючий! — заправщик прыгает на ханурика, поднимает руку со сжатым кулаком, намереваясь впечатать ему с широкого плеча.

Но тот с неожиданной ловкостью бросается в густые кусты и исчезает в лесу за заправкой.

— Отмокай, шалава! — доносится оттуда его гнусный голос.

— Вот скотобаза! — возмущается заправщик. — Давайте я вам помогу. У нас туалет есть, зайдите помойтесь. Только вот с одеждой что делать? — озадачено спрашивает он. — У вас ничего в машине на смену нет? Если что, у меня есть запасная майка. Чистая. Жена всегда с собой дает. Вообще не понимаю, какого рожна он взбесился. Каждый день здесь бродит. Стекла в тачках протирает. Сшибает у москвичей на пузырь. И никогда никого не трогает. Он вообще тихий!

— Нет у меня запасной одежды. И ничего не нужно. Я как-нибудь до дома доеду, — сажусь в машину и завожу мотор. — Спасибо вам огромное!

Все мысли вылетают из головы. Остается только одна: быстрее доехать домой, выбросить всю одежду, залезть в горячую ванну с ароматической солью и смыть с себя эту мерзость. Жаль только, что с сердца и с души нельзя вот так все смыть.

Внезапно звонит телефон, и я вздрагиваю. На экране высвечивается имя Макса. Как же он вовремя!

— Карапузик, ты куда пропала? С тобой все в порядке? Я тут занят сильно был, и даже нормально с тобой не поговорил. Очень сожалею и молю дать возможность все исправить!

— Макс, я не могу даже говорить от отвращения. На меня напал какой-то алкаш. Облил водкой, пытался лапать. Хорошо, что заправщик вступился. Но меня сейчас стошнит материнским молоком!

— Где ты? Я сейчас немедленно приеду. Оставайся там! Слышишь меня? Я уже еду! — кричит он.

— Я домой, Макс. Мне в ванную нужно. Все в порядке, не волнуйся.

— Ты его знаешь, карапузик? Я же ему все кости переломаю! Только скажи, кто это.

— Оставь, Макс. Это просто больной придурок. И все. Прости, не могу говорить. Мне плохо. Я задыхаюсь от зловония своей жизни. Понимаешь? Все логично. Так и должно было быть. Грязь притягивает грязь. Я в такое болото залезло, что теперь мерзкая жижа липнет ко мне со всех сторон!

— Нет, подожди…

Он пытается что-то сказать, но я уже кладу трубку. Не могу никого слышать. Совсем не могу.

Все познается в сравнении. Еще час назад у меня была чистая одежда, благоухающая моими же дорогими духами. Я думала о своих проблемах, и мне казалось, что хуже уже не бывает. Но сейчас задыхаюсь от зловония сивухи и этого алкаша, и горячая ванна кажется мне самым большим счастьем в жизни. И когда моя машина медленно едет мимо темных домов по пустым улицам нашего поселка, чьи жители сейчас нежатся на Мальдивах и в Куршевелях, то меня охватывает острый приступ счастья от того, что я сейчас смою с себя всю гадость этого дня. Даже хорошо, что во всем поселке в это время года осталось всего несколько семей, да и те живут далеко от меня. Никто не сунет любопытный нос в мои дела. Никто не придет фальшиво соболезновать и корчить кислую мину сочувствия, ликуя в душе, что вся наша с Гордеем жизнь развалилась на кусочки. Живя в этом подмосковном Париже, я часто ловила на себе косые взгляды: мол, что эта замарашка здесь делает? Среди генеральских дочек, любовниц депутатов и поющих трусов шоу-бизнеса? Мне всегда было на них наплевать. А Гордей был даже рад, что я ни с кем из соседок не дружу и не могу нахвататься от них гламурных привычек, которые он на дух не выносит.

Держа в руке ключ, взлетаю по ступенькам крыльца, вставляю его в замок, и… дверь вдруг сама открывается. Неужели я, торопясь в Истру, забыла запереть дверь? Боже, какая идиотка! Захожу в холл и наступаю на осколки огромной напольной китайской вазы, которая всегда стояла возле входной двери. Весь пол холла усыпан мелкими черепками. Господи, что это? Бросаюсь в гостиную и у меня подкашиваются ноги. Все перевернуто вверх дном. Итальянский диван опрокинут. Шелковые декоративные подушки разорваны. В воздухе летает пух. На полу обломки моего ноутбука. Картины продырявлены и валяются на полу. Из кухни доносится грохот. Там кто-то есть! Я едва не вскрикиваю и зажимаю рот обеими руками. Там вор? Но какому вору придет в голову все крушить? Они обычно тихо и незаметно выносят все из дома.

Нужно вызвать полицию и охрану. Нет, сначала охрану. Нет, прежде всего необходимо вооружиться. Подхватываю с пола африканскую статуэтку из цельного куска дерева. В качестве оружия сойдет. Статуэтка тяжелая и длинная, размером со скалку. Возвращаюсь в холл, быстро достаю из сумки телефон и шепотом вызываю охрану. Крадусь на кухню, осторожно ступая, чтобы под ногами не хрустнули обломки. Прижимаюсь к стене. Из кухни снова доносится звон разбитой посуды. Сердце прыгает в горло от страха. Зачем я сюда пришла? Нужно тихо выйти из дома, подождать, пока охрана доедет сюда. Наш дом последний в поселке, за нами только лес. Мы немного на отшибе. Так хотел Гордей. И мне нравилось, что мы живет в своем королевстве вдали от всех. Теперь за это придется расплачиваться. Минут десять займет у охранников добраться сюда. А если погромщик сбежит, то я даже не узнаю, кто это. Нужно высунуться из-за дверного косяка и осторожно посмотреть. Но страшно! А если это наркоман? Он ведь, наверняка, знает, что соседей нет и поселок опустел. Он меня здесь придушит, и его даже не найдут! Нет, бежать отсюда! К черту! Пусть охрана разбирается.

Поднимаюсь на цыпочки и неслышно крадусь по гостиной к входной двери.

— Глядите-ка, наша русалка на пенсии вернулась! — раздается за спиной насмешливый возглас.

Поворачиваюсь и вижу Тату, которая стоит в дверном проеме кухни.

— Ах ты мразь! — кричу я. — Решила весь дом разнести? Совсем с ума сошла? Психопатка чертова!

При слове "психопатка" она бледнеет и ее ноздри хищно раздуваются.

— Да! — злорадно ухмыляюсь я. — Все о тебе знаю! Только что вернулась из Истры, где разговаривала с твоей мамой. Сволочь ты! Она, бедная, тебя любит и ждет. Никак не привыкнет к мысли, что выродила монстра. А я ей докажу!

— Ну тварь старая, ты доигралась! — шипит она. — Ты за это дорого заплатишь, уродливая тупая овца! — она бросается по лестнице вверх.

— Стой, дрянь! — бегу за ней.

На середине лестницы она оборачивается, снимает с ноги красную босоножку на "шпильке" и швыряет в меня. Пригибаюсь, и босоножка пролетает мимо. Тата бежит наверх и скрывается в коридоре. Мчусь за ней, старясь сократить расстояние. Но несмотря на мою балетную форму, эта мелкая гадина бегает гораздо быстрее меня. Поэтому, когда я оказываюсь в коридоре, она уже стоит у двери комнаты Белки.

Она так резко распахивает ее, что несчастная дверь с грохотом бьется о стену.

— Не смей трогать вещи моего ребенка! — воплю я, бросаясь за ней.

Двумя прыжками пересекаю коридор, влетаю в комнату, и… здесь никого нет. Окно настежь распахнуто. Эта хитрая тварь, наверняка, за дверью! Нет, тебе меня не обмануть! Закрываю дверь и одновременно ударяю статуэткой воздух. Никого! Гардеробная, ну конечно же! Распахиваю дверь в гардеробную Белки, врываюсь туда, но и там никого. Она что в окно сиганула, сумасшедшая мразь? Вот бы шею сломала! Какое бы было счастье! Второй этаж, конечно, не десятый, но если в полете шею вывернет и на нее приземлится, то точно сдохнет, наконец!

Выглядываю из окна — никого. Лишь на крыше веранды прямо под окном Белки валяется вторая красная босоножка. Теперь все понятно. Эта коза спрыгнула на плоскую крышу веранды, а оттуда вниз. Но зачем такие сложности? Она так испугалась огрести статуэткой по башке? Если так, то правильно. Вот сейчас я бы ее не пожалела. Наконец-то до этой дуры мелкой дошло, что игры закончились.

В темноте сада мелькают сине-оранжевые сполохи проблесковых маячков на машине охраны, которая мчится к дому. Автомобиль резко тормозит возле дома. Два здоровенных мужика синхронно выпрыгивают из машины с двух сторон.

— Я здесь! Наверху! — кричу я.

И в этот момент к дому подъезжает такси, и оттуда выходит Тата. Что за черт? Она же только что была здесь! Я думала, что эта гадина спряталась в кустах, а она зачем-то полезла в такси. И откуда оно вообще взялось?

— Что здесь происходит? — тоненько пищит эта змея и бежит к дому, трагически заламывая руки.

Охранники поворачиваются к ней.

— Девушка, а сдачу? Вы сдачу забыли! — кричит таксист, высовываясь из окна машины.

— Оставьте себе! — отмахивается Тата. — Мне не до этого! Что случилось? — она хватает охранника за руку, глядя на него снизу вверх.

— А вы кто? — вопросом на вопрос отвечает он.

— Я… ну… подруга хозяйки дома. Гостила у нее и забыла косметичку. Вот приехала забрать. А где Настя? С ней все в порядке?

— Она нас и вызвала, — отвечает охранник. — Кто-то дом разнес. Девушка, оставайтесь здесь.

Охранники заходят в дом. А Тата поднимает голову, смотрит на меня, застывшую у окна, и в свете фонарей я вижу ту самую змеиную улыбку, которая раздвигает ее губы. Настоящая кобра в броске! Но эта улыбка немедленно сменяется гримасой страха. Она тоненько пищит:

— Боже, весь в пол в осколках, а у меня тонкие туфли, — и заходит в дом.

Она уже и обувь сменила. Вместо красных открытых босоножек-"шпилек" на ней легкие серебристые туфли. В голове громко щелкают детали складывающейся мозаики, и меня осеняет молния кошмарной догадки. Так спешу вниз, что даже забываю бросить статуэтку на пол. Слетаю с лестницы, держа импровизированное оружие в руках.

Один из охранников осматривает кухню. Второй уже спешит по лестнице мне навстречу.

— Не беспокойтесь! Наверху никого нет, — бросаю ему на ходу.

— Я должен осмотреть дом, — охранник пытается проскочить мимо меня по лестнице вверх.

— Да не того вы ищете, — хватаю его за руку и увлекаю за собой. — Вот она! — тычу пальцем в сторону Таты. — Это все она! Я приехала домой, а она уже тут шуровала вовсю. Потом побежала на второй этаж, спрыгнула на крышу веранды, оттуда вниз. Потом выскочила на улицу, и, видимо, там ее таксист ждал. И сейчас вернулась, и… — я хотела добавить, что она изображает из себя невинную овечку, но наткнулась на взгляд обоих охранников.

Они смотрели на меня с тихим ужасом. Так смотрят на сумасшедших.

— Вы мне не верите, понимаю. Вы не знаете, кто это! Я докажу вам! — подбегаю к Тате, хватаю ее за плечи и встряхиваю. — Ах ты, дрянь! Думала, что тебе удастся все провернуть? Хрена с два! Ты не знаешь, что на доме снаружи установлены скрытые камеры. И у охраны есть к ним доступ.

Она смотрит на меня, как кролик на удава, даже не пытаясь вырваться, хотя я продолжаю держать ее за плечи.

— Попалась, тварина мелкая! — еще раз встряхиваю ее, и она взвизгивает якобы от страха, и начинает рыдать. — Теперь точно не отвертишься! Думала, что все просчитала, идиотка? Сейчас Гордей увидит, кто ты на самом деле. И не только он! Все увидят! Тут тебе не Истра! Здесь Москва, девочка! Здесь все умные и прошаренные!

— Спокойнее, спокойнее! — один из охранников осторожно вклинивается между мной и Татой, плечами оттирая меня от нее, и говорит:

— Ну сейчас все и увидим, что там есть на камерах.

Второй охранник достает из кармана планшет, озадачено смотрит в него несколько минут и говорит:

— Картинки нет. Подожди-ка, я сейчас, — он выходит из дома.

Возвращается через несколько минут и с сожалением вздыхает:

— Разбиты ваши камеры. У вас же всего две на фасаде дома, правильно?

Молча киваю.

— Ну вот обе и разбиты, — подытоживает он.

— Я же только что приехала, вы же видели, — всхлипывает Тата. — Настя, за что вы так со мной?

Значит, она знала про эти две скрытые камеры. И у меня теперь никаких доказательств нет. Но мне уже все равно. Я эту сволочь и без доказательств урою. Пригрелась змея на моей теплой груди. А теперь обвилась вокруг моего горла, да так, что не вздохнуть! Но я ее придушу! Немедленно!

— Мразь, — шепчу я.

Специально поворачиваюсь спиной к ней, чтобы обмануть хоть в этом, и делаю шаг к лестнице. Пусть подумает, что я хочу подняться наверх. И вдруг резко поворачиваюсь и прыгаю на нее. А прыжок у меня балетный. Половину гостиной пересечь в таком прыжке мне раз плюнуть. Но она же этого не учла! В прыжке поднимаю статуэтку и обрушиваю на нее. Гадина приседает и истерически визжит. Да так, что аж заходится. Жаль, что я охрану вызвала. Реакция у мужиков хорошая. Один из них, тот, что стоит возле Таты, перехватывает мою руку и отнимает статуэтку.

— Эй, эй, потише, дамочка! — вскрикивает он и захватывает мои руки сильно, но очень осторожно.

— Анастасия, возьмите себя в руки! — уговаривает меня второй охранник. — Ох, и разит же водярой от вас! Вы бы хоть закусывали, что ли?

— Я не пила. Меня облили водкой!

— Хорошая отмазка, — одобрительно кивает он. — Я запомню. Буду жене так говорить.

А мне сейчас не до церемоний. Резко поднимаю колено и изо всех сил бью в пах мужчину, который держит мои руки. Он выпускает меня, краснеет и сипит:

— Япона ж мать!

Второй бросается ко мне, но я успеваю ухватить Тату за волосы и валю на пол. Прижимаю ее своим телом и бью по лицу. Наотмашь! Получай, шлюшка мелкая! За все получай!

— Хватит, успокойтесь! — второй охранник подхватывает меня под мышки, пытаясь оторвать от этой сволочи, но я вцепляюсь ей в волосы и тяну за собой.

Она истерически орет, пытаясь пнуть меня, но я коленями прижимаю ее ноги к полу.

— Не трогай ее, Вован! Она ж сейчас той, второй, скальп снимет! Она ж ей в патлы вцепилась, как летучая мыша! — сипит на полу охранник, которого я ударила. — Отпусти ее! Не видишь, что она бухая в хлам?

— Что здесь происходит? — в гостиную влетает Гордей.

— Елки ж палки — лес густой! — за ним спешит Макс.

— Это я тут лечу твою психованную малолетку, — злорадно объясняю я Гордею.

— Отпусти ее, Настя! Прошу тебя! — Гордей падает на колени рядом со мной, но Макс его отталкивает и шипит: — Не лезь! Я сам!

Он ложится на пол, прижимается ко мне и шепчет:

— Моя хорошая, отпусти ее, я тебя очень прошу!

— Нет, я ее здесь и оставлю, Макс! Ты ничего не знаешь! Эта мразь обманула тебя, меня, Гордея и даже своих родителей. Я сейчас выгляжу, как сумасшедшая, знаю. Но если бы ты только видел, что здесь произошло!

— Я тебе верю, карапузик! Я всегда тебе верю! Прости, что не выслушал до этого. Занят был. Козел я! Каюсь. Давай так: сначала отпусти ее, она же никуда не убежит, и мы все спокойно обсудим. Ну? Давай! Вот один пальчик отогнем, поцелуем его, а потом второй, и тоже поцелуем, — он осторожно разгибает мои пальцы, целуя каждый из них и высвобождая волосы Таты. — Вот так! Потихоньку, полегоньку, и все будет хорошо! Все! Все! — он осторожно перетаскивает меня на себя и немедленно садится по-турецки, обхватив меня двумя руками. — Все хорошо, слышишь? Я здесь! Я с тобой!

Освобожденная Тата вскакивает с пола и отпрыгивает в сторону, прижимаясь к Гордею. Она явно ждет, что он ее обнимет, но Гордей стоит, замерев, бледный, как мел, и неотрывно смотрит на меня и Макса.

— Спасибо, мне уже лучше! — я поднимаюсь с пола и обращаюсь к мужу: — Знаю, ты сейчас думаешь, что я рехнулась. Но послушай, Гордей, я вернулась домой, а тут все разбито. И это сделала твоя дорогая Таточка. Она побежала наверх, в комнату Белки, оттуда спрыгнула на крышу веранды, пробежала через сад. Там, где-то неподалеку, на одной из улиц ее ждал таксист. Он быстро подвез ее сюда, и как раз приехала вызванная мной охрана. А тут эта змея к дому подъезжает на тачке, вроде как она ни при чем. И даже обувь в машине сменила, хитрая мразь! Была в красных босоножках на "шпильках", а теперь в серебристых туфлях. Потому что в босоножках же прыгать на крышу веранды неудобно, а она…

— Я же была в этих туфлях, ты же знаешь, Гордей! — перебивает меня Тата, повисая на Гордее. — Я тебя еще спросила: подходят ли они к платью? Потому что сомневалась, и ты сказал, что очень красиво. Помнишь?

Гордей молча кивает. Ободренная его согласием, она выкрикивает:

— Она совсем умом тронулась! Я только хотела косметичку забрать, — и вдруг ее поганая мордашка кривится, и она начинает жалобно скулить:

— Ей совсем плохо, Горди! Бедная Настя! Это у нее от переживаний! Она даже цвета и модели обуви теперь не различает! Совсем реальности не видит.

— Заткнись, тварь, — снова бросаюсь на нее, но меня перехватывает Гордей.

— Замолчи, Тата! — кричит он. — Выйди отсюда! Иди в кухню! Не доводи ее!

— Я виновата, да? В чем? — рыдает она и тянет руки к Гордею.

— В кухню, я сказал! — отрезает Гордей и бросает на Тату такой взгляд, что та немедленно затыкается и тихо семенит в кухню.

— Молодец, Гора! — злорадно выкрикиваю я. — А теперь выгони ее совсем. И не только из кухни, но вообще из нашей жизни! Я…

— Настя, — перебивает меня Гордей и крепко обнимает двумя руками. — Послушай меня, Настюша, — он немного отодвигается, захватывает мое лицо в ладони и шепчет: — Я вернулся домой, потому очень волновался за тебя. Хотел проверить, как ты. Думал, что это неправильно оставить тебя здесь одну. Мне и в голову не приходило, что все так плохо. И что ты еще и напьешься.

— Я не пила, Гора! Меня облил водкой ханурик на заправке. И еще пытался облапать. Хочешь, прямо сейчас поедем туда, и заправщик тебе все подтвердит?

И тут меня осеняет страшная догадка. Вспоминаю слова заправщика:

— Не понимаю, какая муха его укусила. Он здесь каждый день бродит. Сшибает у водил на пузырь. И никогда никого не трогает. Он вообще тихий!

— Гора, я поняла! Поговори с заправщиком! Это Тата наняла этого ханурика, чтобы он меня водкой облил! Она знала, что ты подумаешь, будто я пьяная и несу чушь. А я не пила, Гора! Ни капли! Ты же знаешь, что я почти не пью!

— Милая, хорошая моя, послушай меня, — Гордей обнимает меня, прячет мою голову у себя на плече, гладит по волосам. — Я страшно виноват перед тобой! Мне не нужно было соглашаться на это все. Потому что ты у меня хрупкая, воздушная, с тобой так нельзя! Но я все исправлю, моя дорогая! Клянусь тебе!

Закрываю глаза. Я словно вернулась в прошлое, когда Гордей не выпускал меня из объятий. Когда он все время хотел трогать меня, целовать. Закрывать меня от всего мира. И мне тогда казалось, что между мной и этой страшной реальностью стоит каменная стена: мой муж. Уютная, любимая, нерушимая стена, сквозь которую не пройдут ни бури, ни ураганы. И если даже весь мир покатится к чертовой матери, я останусь за этой стеной. Что еще нужно женщине для любви? Только это! Знать, что мужчина всегда защитит, закроет собой. Наверное, я очень примитивная. Но в моем понимании это и есть любовь.

Как-то зимой мы с Гордеем ужинали в ресторане. Была страшная вьюга. И когда мы вышли, то из-за снежной стены долго не могли найти машину. Гордей все давил на кнопку чип-ключа, машина где-то пищала, отпирая двери, а мы не слышали, где именно из-за воя ветра. Мы брели в темноте и холоде. Я тогда споткнулась и чуть не упала. Гордей подхватил меня на руки и поцеловал, согревая мои заиндевевшие губы.

— Ну все, — обреченно сказала я. — Сейчас мы умрем! Просто замерзнем здесь и наутро люди найдут наши заледеневшие тела.

— Тебе не нужно умирать, — прошептал Гордей, продолжая целовать меня. — Я умру вместо тебя!

— Я этого не переживу! — на полном серьезе ответила я.

— Еще как переживешь, — улыбнулся он. — Обязана пережить. Такая ваша женская доля. Бог слепил мужиков для того, чтобы они умирали вместо любимых женщин!

Гордей

Он никогда не думал, что все может закончиться вот так. В своей многолетней практике Гордей никогда не сталкивался с женщинами, которые сошли с ума от любви, хотя слышал от коллег о подобных случаях. Но ему всегда казалось, что это где-то там, далеко, в другой реальности. Его клиентки, в основном, сходили с ума от мысли, что больше не будет Куршевеля летом, Монако весной и пляжей на Мальдивах зимой. Гордей привык к их попыткам вырвать кусок пожирнее у ставших ненужными мужей. Иногда он даже думал, что женщины, за небольшими исключениями, вообще не способны любить. Несмотря на внешнюю хрупкость, в них скрывается такой железный стержень, что ни одному мужику и не снился. Поэтому Гордей так потянулся к Насте, когда впервые увидел ее. Она была из другого мира. Из мира страстей, безоглядной любви, империи чувств. Она сама была этой империей, в которой на троне сидели эмоции. Ему всегда нравилась эта пропасть между ними. Он — лед, она — пламя. Он — земля, она — воздух. Он даже завидовал той гамме чувств, которые Настя испытывала ежесекундно, потому что сам не в состоянии был ощутить и трети этих эмоциональных оттенков. Но даже не понимая ее, он упорно возвращал жену на грешную землю. Иногда жестко, иногда в приказном порядке, но всегда помня, что пережимать нельзя, чтобы не сломать. Потому что кто-то же должен был держать в руках эту тонкую нить, которая связывала ее с реальностью! Иначе Настя просто упорхнула бы, как воздушный шарик.

И вот теперь эта нить выскользнула из его цепких пальцев. И шарик взмыл вверх. Он сейчас парит где-то там, на немыслимой высоте. В другом мире, не связанном с нашей реальностью. И виноват в этом он, Гордей. Он вдруг увидел себя в судебном зале. Но не в современном, а в таком, как на гравюрах в старинных книгах про инквизицию: мрачном, темном подземелье с крошечными зарешеченными окнами. На месте судьи — главного инквизитора, сидела его совесть, которая выглядела как высокий мужчина с узким лицом, в монашеской рясе и кожаном переднике. Черном, чтобы не было видно крови подсудимых. А рядом с судьей безмолвными свидетелями застыли его, Гордея, ошибочные поступки, одетые в одежду инквизиторов. А сам Гордей в порванной белой рубахе корчился на полу, сплевывая кровь.

— Признаешь ли ты свою вину? — спросил главный инквизитор-совесть зычным голосом, и эхо от этого мощного голоса раскатилось по всему подземелью.

Гордей молча кивнул.

— Тогда произнеси это! — потребовала совесть.

— Виновен, — прошептал Гордей.

— Громче! — выкрикнула совесть, — и по всем правилам великого священного суда!

— Громче! — хором повторили за совестью-судьей поступки Гордея, одетые в рясы инквизиторов. —И по всем правилам великого священного суда!

Один из инквизиторов подошел к Гордею, держа в руках хлыст. Он размахнулся и наотмашь ударил его по спине, прикрытой лишь ветхими лохмотьями разорванной рубахи.

Гордей взвыл от боли и закричал на латыни, как требовали правила суда инквизиторов:

— Mea culpa! Мэа кульпа! Моя вина!

— Мэа кульпа, — повторила совесть, и стены подземелья снова содрогнулись.

Тяжелый хлыст инквизитора, состоящий из перевитых кожаных ремней, снова опустился на обнаженную спину Гордея, выдирая кожу и мясо.

— Мэа кульпа! Моя вина! — заплакал Гордей, скорчившись на полу.

И вздрагивая от очередного удара хлыста, все шептал, сплевывая кровь:

— Мэа кульпа! Мэа кульпа!

Гордей обнимал Настю, глотая горький ком, застывший в горле. Он страшно виноват перед ней! Она тонкая и эмоциональная балетная натура. Не важно, что уже не танцует. Важно, что она — Жизель. Недаром она так чертовски здорово танцевала эту партию в выпускном спектакле хореографического. Сойти с ума от любви к мужу! Кто в наши меркантильные времена, да еще в Москве, слышал о таком? На хрен ему вообще это все? Эти любовницы, эти открытые браки? Если у него есть то, чего нет ни у одного знакомого мужика: до безумия любящая его жена! Кто-то всю жизнь это ищет, но не находит. А он, Гордей, получил этот подарок, но не смог уберечь. То, что случилось, словно поставило на место его мозги. Вернуло все, что было. Гордей словно проснулся от тяжелого сна. Он бы сейчас выгнал всех отсюда к чертям и забрался бы с Настей в постель. Он бы любил свою девочку, свою Жизель, которая сошла с ума от любви к нему. Сам он так не умеет. Но понимает, что таких, как его жена, почти нет в этом сумасшедшем мире, где все имеет свою цену.

Иногда Гордей безумно ревновал жену к этому миру, в котором для него не было места. Наблюдал за ней, когда она слушала музыку или смотрела фильм, и видел, что она, как Алиса, проваливается в кроличью нору фантазий. С одной стороны, он любовался ее одухотворенным, словно на старинных картинах, лицом. С другой — злился, что она ускользает от него туда, в Зазеркалье, куда ему вход закрыт. Гордею хотелось встряхнуть ее и крикнуть:

— Я здесь! Я рядом!

Но она была так красива в этой своей тишине, в этой башне из грез и радуг, что он замирал, любуясь ею. А главное: ему сейчас уже не хотелось ни любовницы, ни открытого брака, ни по телкам. Он отчаянно желал, чтобы все вернулось, как было. Та скука, те семейные вечера, рутина, от которой он пытался сбежать. Только теперь все будет по-другому. Как до того, когда их страсть угасла. Он будет любить ее все вечера. И молча есть ее невкусную еду, наблюдая с улыбкой, как старательно и напряженно она высчитывает количество лука и специй. Как сосредоточенно пыхтит над кастрюлей. И все равно есть это невозможно. Ну не дано! Зато ей дано любить так, как никому другому. И к черту эти кастрюли. И к черту все его сомнения! Белка его дочь. Он ее вырастил. И до сих пор его сердце трепещет, когда она ноет, капризно оттопырив нижнюю губу:

— Ну паааап!

Он, Гордей, вылечит свою Жизель. А когда Настя выйдет из клиники, нужно забрать Белку из ее школы в Европе и всем вместе куда-то поехать. Белка… он только сейчас понял весь кошмар ситуации. Дочь по натуре такая же, как Настя. Даже страшно подумать, что с ней будет, если она узнает, что мать сошла с ума. Да еще из-за него!

Гордей замер от страха. Такое не прощают. Невозможно! Он бы и сам не простил. И сейчас он стоит на краю пропасти, теряя и жену, и дочь. Нет, он все исправит! Он вернет жену, он все скроет от дочери. Пока она не вырастет. Потом будет легче все объяснить. Хотя зачем? Никто ведь ничего не знает. И если сейчас тихо избавиться от Таты, то и не узнают. Поселок пустой. Всю эту их парижскую коммуну никто не видел, кроме охраны. Но Гордей им даст столько, что они начисто забудут о том, что здесь творилось.

Но сейчас главное: вылечить Настю. Ужас какой! Придумать какого-то алкаша на заправке, который якобы облил ее водкой, чтобы свалить все на Тату. Параноидальный бред! Нужно показать жену хорошему психиатру. А Тату срочно вычеркнуть из жизни. Дать денег, снять квартиру, и пусть делает, что хочет, но вдали от него и Насти.

Анастасия

Руки Гордея все еще нежно обнимают меня, но почему-то по коже уже бегут мурашки плохого предчувствия. И оно меня не обманывает. Гордей, не выпуская меня из объятий, тихо и горько произносит:

— Ты — моя Жизель! Помнишь, как здорово ты ее танцевала? Потому что это ты и есть!

— Что? — отстраняюсь от мужа, выскальзывая из его объятья. — Ты хочешь сказать, что я сумасшедшая?

— Боже упаси! — фальшиво восклицает Гордей. — И в мыслях не было! Просто это стресс, напряжение последних дней и месяцев, недопонимание между нами. С такими тонкими эмоциональными натурами, как ты, это случается. Поверь: я видел это в своей практике. Но все поправимо, Настюша.

— Хватит нести эту чушь, Гора! Меня просто подставили. И нечего приплетать мне манию Жизели. Это, конечно, очень красиво: сойти с ума из-за любви и предательства своего мужика. Но я не Жизель. Я не такая тонкая.

— Настюша, у меня есть знакомый врач в хорошей частной клинике. Он тебя прокапает и очень быстро поставит на ноги, — продолжает настаивать Гордей.

— Что? Ты меня в психушку решил отправить? Обалдеть можно! Спасибо тебе огромное!

— Это не психушка, — тем же фальшиво-бодрым голос восклицает Гордей. — Это закрытый пансионат. Знаешь, как там много известных людей? Даже звезды шоу-бизнеса. Там хорошо, поверь! Недельку полежать, прокапаться — и стресс как рукой снимет

— Я никуда не поеду, — отхожу к Максу и становлюсь рядом с ним.

— Тебе это необходимо! — мягко возражает Гордей. — Ты не понимаешь, какого ужаса сейчас избежала. Ведь ты могла случайно убить Тату. Поэтому ты в опасности, Настюша! А я не могу этого допустить. Ты даже начала пить водку, хотя всю жизнь ее на дух не выносила.

Почему он мне не верит? Меня захлестывает такая жгучая обида, что я сжимаю кулаки и кричу:

— Да не пила я, не пила! Говорю же тебе: меня облил водкой какой-то ханурик! Просто поедь сейчас на эту заправку, пока не сменился мужик, который там работает, и поговори с ним. Он все подтвердит. И ты еще не слышал главного: я была в Истре у родителей этой мелкой шлендры. Говорила с ее мамой. Она…

— Настя, родители Таты живут в Саратове, — Гордей устало потирает глаза. — Она при мне звонила им из гостиницы по "Ватсапу". Потому что боялась, что Хлыст утром к ним поехал после того, как мы его выгнали отсюда. Я своими глазами видел их по видеозвонку.

— Что? В Саратове? — от растерянности даже не могу ему возразить, только молча хватаю ртом воздух. — А как же… — начинаю фразу, но резко замолкаю.

Потому что понимаю, что сейчас проговорюсь, что видела ее свидетельство о рождении и аттестат зрелости у Хлыста. Но Хлыст мертв. И заявлять сейчас при свидетелях, что я была у него за полчаса до смерти — это самой себе вырыть могилу. Мне тогда точно никто не поверит.

Беру себя в руки и говорю уже спокойнее:

— Ты ошибаешься, Гордей. Я не знаю, с кем она разговаривала, и кого ты видел, но это точно не ее родители. Ее папа и мама живут в Истре. Я была там сегодня. Я разговаривала с ее мамой. И она…

— Ты просто должна мне верить! — перебивает меня Гордей. — Ты запуталась! Хватит! Остановись! Я буду навещать тебя каждый день. Телефон будет с тобой. Сможешь звонить мне, когда захочешь.

— Перестань ей врать, — тихо говорит Макс. — Там у всех сразу отнимают телефоны, чтобы убрать все источники стресса.

— А ты не вмешивайся! — резким тоном бросает ему Гордей. — Я со своей женой разговариваю. Я ее муж.

— А я ее психолог! — не сдается Макс.

— Вот эти сказки расскажи своим теткам, которых ты имеешь, — брезгливо морщится Гордей. — Если бы не женщины, я бы тебе сейчас сказал, в каком месте конкретно ты психолог.

— А ты попробуй иносказательно, — зло прищуривается Макс.

Гордей презрительно поднимает бровь и, нарочито не глядя на него, пытается взять меня за руку.

— Пойдем, Настюша, я тебя отвезу, — мягко говорит он.

— Она никуда не пойдет, — Макс становится между мной и Гордеем, и рука Гордея упирается в его грудь.

Гордей меняется в лице, бледнеет, шипит:

— Пошел отсюда, молокосос!

И с силой толкает Макса в грудь. Но ему не удается даже чуть-чуть сдвинуть Макса с места. Он стоит, как скала, и насмешливо выдыхает:

— Ты бы не напрягался, дедуля. А то мало ли чего! Упадешь, ударишься, потом будем тебе кашку в больницу носить. Оно тебе надо?

Гордей вспыхивает. Алая краска разливается по его щекам. Он сжимает кулак и бьет Макса в лицо. Но тот пригибается, уходя от удара, подныривает под Гордея, поднимает его спиной и с переворотом бросает на пол. Гордей, тяжело рухнув на спину, немедленно пытается вскочить на ноги, но Макс бросается на него, прижимая к полу. Гордей пинает его коленом, на рывке переворачивается, оказывается сверху, садится на ноги Макса и заносит кулак для удара. Но Макс все с той же насмешкой, которая не сходит с его лица, перехватывает его руку и резко тянет Гордея на себя — он валится лицом вперед, теряя равновесие. А Макс в эту же секунду выскальзывает из-под него, оказывается позади Гордея, хватает его руку и зажимает в болевом захвате, вытягивая назад и вверх.

— Да твою ж… — шипит Гордей, утыкаясь лицом в пол.

Тата выскакивает из кухни и громко визжит, закрыв руками лицо.

— Охладись, — спокойно говорит Макс, еще выше поднимая вывернутую назад руку Гордея.

— Пусти, козел, больно! Твою ж… — не сдается Гордей.

— Спокойно, я сказал! — Макс снова вытягивает его руку назад и вверх.

— Хватит, Макс! Ты ему руку сломаешь! — прошу я.

— Сам поломаю, сам и починю, — радостно улыбается Макс. — В первый раз, что ли?

— Отпусти его, пожалуйста! Ему же очень больно! — визжит Тата.

— Мужик, ты это… через край уже, — один из охранников подходит к Максу. — Успокоил и ладно. Он уже еле дышит. Аж с лица сбледнул. Будя! Ослабь клешню!

— Ладно, — нехотя говорит Макс. — Отпускаю. Все в порядке, Гордей? Ты готов нормально разговаривать?

Гордей молчит.

— Я спрашиваю: все ли в порядке? — с нажимом повторяет Макс и еще чуть-чуть поднимает руку Гордея вверх.

— Да! Отпусти! Все хорошо! — сквозь зубы цедит Гордей, пытаясь сдержать крик боли.

Макс резко отпускает его, одновременно отпрыгивая в сторону. И не напрасно. Гордей вскакивает на ноги и немедленно бросается к нему. Но охранник начеку. Он перехватывает Гордея и кричит:

— Все! Не кипешуй! Закрыли тему! Брэк!

Гордей зло сплевывает и отходит в сторону. Он смотрит на меня, явно собираясь что-то сказать. А я вдруг понимаю, что даже голос его слышать не могу. Он открывает рот, и я испуганно вытягиваю руку, безмолвно призывая его молчать. Гордей подчиняется, вопросительно глядя на меня. А я так и застываю: одна рука вытянута в его сторону, другая закрывает мои глаза, чтобы реальность не мешала памяти показывать мне кино. Сцену в приемной нашего офиса, когда я кормила конфетами жену Гурджиева. Когда она рассказывала, что муж поднялся в горы, а ее оставил внизу. Она сидела на камне и плакала.

— Ты слишком старая, — сказал ей муж.

Я тогда ее жалела, потому что еще не знала, что мой муж скажет:

— Ты сумасшедшая!

И это то, что мы получаем от наших мужей за годы собачьей преданности? За то, что терпим их плохое настроение, кислую мину, скучные рассуждения о мировой политике и экономике? Они ведь все знают: как управлять страной, как готовить суп, как рожать детей. И все время объясняют нам, дурочкам. А то ведь мы не поймем и не справимся без их ценных указаний!

Я вдруг чувствую внутри страшную пустоту и завывания холодного ветра, который лютует в моем сердце, что еще недавно было заполнено любовью к мужу. А теперь там пусто, как в заброшенном доме, из которого спешно уехали жильцы. На полу валяются брошенные куклы и забытые фото. А на двери покосившаяся табличка: "Любовь здесь больше не живет".

Никогда не думала, что могу разлюбить Гордея. Но он научил меня не любить. "Нас" больше нет. И будущего нет. Все сгорело в страшном вчера и абсурдном сегодня. Я боюсь оглядываться, потому что прошлое зазубренным ржавым лезвием режет меня на куски. Просто хочу, чтобы эта боль стихла! Чтобы душу больше не выворачивало наизнанку! Чтобы не жгло страшным мучительным огнем в спине, где медленно обугливаются мои крылья. И если я останусь с Гордеем хотя бы на полчаса, то, действительно, сойду с ума!

Отнимаю руку от лица. Они все стоят и ждут. Охранники, Гордей, Макс, Тата, которая осторожно выглядывает из кухни, и, заметив, что я смотрю на нее, испуганно прячется.

— Послушай меня, Гордей, я все решила, — произношу это медленно, но твердо. — Наша затея с открытым браком провалилась. Нам больше не нужно быть вместе. Я от тебя ухожу. Завтра мы с тобой встретимся, поговорим и все обсудим. Как развестись и на каких условиях.

— Нет, я не согласен на развод, — горячо возражает Гордей. — Ты не можешь одна решать такие вещи. Я тебя не отпускаю!

— Могу, Гордей! Вот теперь все могу! Ты всегда все решал, а теперь я устала молчать и подчиняться. Я от тебя ухожу. И мне совершенно не нужно твое разрешение. И главное: нам просто необходимо сделать тест ДНК.

Гордей вздрагивает, как от выстрела, бледнеет и шепчет:

— Ты раньше об этом никогда не говорила. Думаешь, что Белка не моя дочь?

— Не знаю. Но теперь, действительно, хочу знать. Мне самой это нужно, понимаешь? Мне, а не тебе! И я больше не боюсь, что она окажется не твоим ребенком. Я просто переступила этот порог страха и не дам тебе оставить меня и дочку ни с чем после стольких лет брака. Если нужно, буду бороться. И плевать, что там записано в брачном контракте!

От растерянности Гордей открывает рот, словно хочет что-то сказать. Закрывает его, глубоко вздыхает, делает шаг ко мне и торопливо говорит:

— Настюша, милая, ты все не так поняла. Я тебя не пытаюсь закрыть в психушке. Только хочу вылечить, — он вдруг оказывается возле меня и пытается обнять.

Но я отталкиваю его. По коже бегут противные мурашки.

— Не прикасайся ко мне, Гордей!

— Настя, это же я. Я! — он снова хватает меня за плечи.

— Не нужно сейчас ее трогать, — Макс зло прищуривается. — Она ведь просит не прикасаться к ней.

— А ты не лезь, когда я разговариваю со своей пока еще женой! — огрызается Гордей.

— Я смотрю: тебе уже ничего не болит, но курс лечения можно повторить, — улыбается Макс.

Гордей сжимает губы и резко поворачивается к нему. Сейчас они опять подерутся!

— Хватит! — кричу я. — Прекратите! Довольно! Макс, увези меня, пожалуйста, из этого дома. Я больше не могу его видеть!

— Согласен, — кивает Макс, — поверь: с радостью! Это лучший вариант — пожить у меня, чтобы сменить обстановку. Тебе просто нужно подумать и отдохнуть. Я целый день не дома, поэтому не побеспокою. А вечером мы с тобой будем пить чай и болтать обо всем на свете. У меня тебе будет спокойно. Квартира небольшая, но на застекленном балконе настоящий зимний сад. Там даже пальмы есть, очень нервы успокаивает, — он обнимает меня за плечи и ведет к двери.

На пороге оглядываюсь. Гордей стоит, сжав кулаки, и на скулах играют желваки. Глаза зло сощурены, возле губ пролегла горькая складка. Еще недавно я бы его пожалела. А теперь испытываю даже какое-то злорадство. А вот пусть он будет недоволен. Пусть теперь мучается также, как я. Единственное, что я помню из школьного курса физики: на каждое действие всегда найдется противодействие. Бумеранг долетел до цели и теперь возвращается к тому, кто его бросил. Пригнись, Гордей, иначе зашибет!