15 глава. Ничего, кроме любви

"Джип" затормозил возле больницы. Медики выскочили во двор, аккуратно и ловко переложили Настю на носилки с колесами. Гордей, качаясь, ухватился за каталку и попытался завезти ее в здание больницы.

— Эй, мужик, посторонись! — дюжий медбрат оттеснил его плечом, схватившись за поручни носилок.

— Я сам, — зарычал Гордей, отталкивая его.

— Охренел? — возмутился медбрат. — Сбрызни отсюда! Епта!

Гордей лишь молча сжал зубы и толкнул носилки вперед.

— Отойдите, вы нас задерживаете, — хирург-реаниматор в зеленой форме решительно оттолкнул Гордея, взялся за поручни носилок и побежал по больничному коридору, толкая каталку перед собой.

Гордей побежал за ним. Носилки вкатили в операционную, куда уже спешили еще несколько медиков.

— Огнестрела у нас еще сегодня не было. Ни хрена себе неделя началась! — покачал головой анестезиолог и едва не растянулся на скользком полу, в последнюю минуту удержавшись на ногах.

— Ждите, — коротко приказал хирург Гордею.

— Доктор, как она? — Гордей с надеждой посмотрел на врача. — Она… — его голос дрогнул, — выживет?

Хирург отвел взгляд и скороговоркой ответил:

— Ничего сказать пока не могу. Повреждены крупные сосуды, задета вена на шее. Скажите спасибо, что артерию не зацепило. Иначе бы не довезли. Но будем надеяться на лучшее, — он повернулся, чтобы зайти в операционную.

— Подожди, — Гордей схватил его за рубашку и прорычал: —Если ты ее не вытащишь, я тебя загрызу!

Хирург спокойно посмотрел на него, осторожно, но быстро разжал его пальцы, и произнес:

— Вас нужно осмотреть. Координация движений нарушена и речь очень сбивчивая. Возможно сотрясение. Вам сейчас помогут. Не волнуйтесь!

— Ты меня услышал, — тяжело выдохнул Гордей и снова схватил хирурга за рубашку.

На этот раз врач не стал разжимать его пальцы. Наоборот, он придвинулся к Гордею и прошептал:

— А ты меня не пугай! Ты куда смотрел? В жопу без телескопа? Это твою жену в таком состоянии привезли? А моя баба знаешь где? Дома! С детьми сидит, мультики смотрит, котлеты жарит. А ты как допустил, что твою подстрелили? А? Так что можешь себе отгрызть хобот по самое "не могу", чтобы по мозгу не хлестал. Понял? А теперь отвали! А то сейчас прямую кишку извлеку через трахею без анестезии!

Гордей разжал пальцы. Хирург зашел в операционную. Гордей устало прислонился к стене, сполз по ней, сел на пол, вытянул ноги и закрыл глаза.

— Пойдемте со мной. Вам нужна помощь, — к нему подошла медсестра.

— Мне ничего не нужно, — не открывая глаза, покачал головой Гордей.

— Но у вас же разбита голова, и, возможно, сотрясение. У вас кровь идет, — не сдалась медсестра. — Давайте-ка, вставайте! — она присела на корточки и решительно взяла Гордея за руку.

Гордей открыл глаза, уставился на нее невидящим взглядом и процедил:

— Оставьте меня в покое! Мне ничего не нужно! Я не могу отсюда уйти, потому что… — он замолчал.

Разве можно такое объяснить? Его сочтут сумасшедшим. С ним поступят так же, как он сам пытался поступить со своей женой. Гордею казалось, что сейчас они с Настей связаны одной кровью. Пока течет его кровь, бьется ее сердце. В его руках зажата тонкая нить ее жизни, и пока он сидит у этой стены, скорчившись, и из последних сил держит ее жизнь в скрюченных судорогой пальцах, с Настей все будет в порядке. Но стоит ему отойти хотя бы на пять минут, и жена упорхнет куда-то туда, в белую марлевую, как балетная пачка и крылья бабочки даль, куда всегда уходят бабочки и балерины.

Вся их совместная с Настей в один миг жизнь пробежала перед глазами. Вот Настя в белой балетной пачке. Вот она танцует Жизель. Вот кружится в свадебном платье, смеясь от радости. А вот их первая встреча, когда Гордей приехал с однокурсником в хореографическое училище. Однокашник-задрот был влюблен в подругу Насти и хотел поздравить ее с днем рождения. Но будучи робким ботаном, сам ехать стеснялся, поэтому попросил Гордея помочь и поехать с ним. А Гордею жутко не хотелось тащиться черт знает куда. Дел было по горло, впереди маячил сложный зачет, и настроение упало ниже плинтуса. Но отказать приятелю, который часто помогал ему с учебой, было неудобно. Скрепя сердце, Гордей шел по нескончаемым коридорам хореографического училища, слушая нудное бормотание однокурсника. И вдруг увидел Настю, которая бежала с репетиции. Он так и застыл. За огромными высокими окнами моросил противный дождь, хмурилось серое небо. А навстречу Гордею легко порхало по коридору солнце. И от него во все стороны били лучи. И когда солнце в короткой марлевой юбочке, розовом топе и черных вязаных гетрах проплыло мимо, он просто сказал:

— Привет!

— Привет! — Настя остановилась и улыбнулась.

Гордей замер. Никогда в жизни он не видел такой гаммы чувств в одной единственной улыбке. И удивление, и смущение, и скрытая радость, и даже недоверие: мол, это ты мне? А точно ни с кем не перепутал?

— Отомри, болван! — мысленно приказал себе Гордей, а вслух сказал: — Мне сейчас страшно хочется посвятить вам стихи. Но я не умею их слагать. Можно посвятить вам Ленинскую библиотеку?

— Всю? — уточнила Настя.

— Нет, — он приложил руку к груди. — Только отделы классической и античной поэзии.

— Болтун, — тяжело вздохнула она.

— Нет, будущий адвокат, — объяснил он.

— Вообще-то это одно и то же, — она наклонилась поправить сползшие гетры и посмотрела на него снизу вверх.

Из заколотых в высокую прическу волос выбилась светлая прядь. И вдруг тучи, которые с утра висели над Москвой, разошлись, и из-за них выглянуло солнце. Его робкий луч проник сквозь стекло и запутался в этой светлой пряди, упавшей на лицо Насти. Гордей даже не смог придумать что-нибудь остроумное, чтобы легко парировать и блеснуть интеллектом. Он просто молча любовался этой хрупкой красотой.

На следующий день он пошел сдавать зачет. Лучший студент на курсе, на это раз он был рассеян и отвечал невпопад. Перед глазами застыл вчерашний стоп-кадр: луч солнца в волосах Насти, улыбка и взгляд снизу вверх.

— Вы себя плохо чувствуете, Гордей? — обеспокоено поинтересовался преподаватель.

— Наоборот, — горячо заверил его Гордей. — Очень хорошо.

— Тогда почему же вы не нашли времени, чтобы подготовиться? — нахмурился преподаватель.

— Извините, был занят, — улыбнулся Гордей. — Времени на зачет не нашел. Зато я нашел себе жену.

Гордей не умел молиться, потому что никогда этого не делал. Его отношения с богом были чисто юридическими и основанными на договоре: ты — мне, я — тебе. В сложных жизненных ситуациях Гордей обещал Самому вести себя хорошо в обмен на помощь и благоволение. Иногда в небесной канцелярии выдавали меньше, чем хотелось бы, и тогда Гордей, как истинный адвокат, предъявлял иск и подробно расписанные претензии. Но никогда не обращался непосредственно к Хозяину, ограничиваясь общением с Его канцелярией. Ответы сверху никогда не приходили напрямую, но обращения обычно принимались, и за ними следовали послабления и молчаливые подарки.

И сейчас в первый раз в жизни Гордей обратился к Нему:

— Господи, если ты меня слышишь… я тебя никогда ни о чем не просил, — мысленно взмолился он. — Не произносил имя твое. Так что опыта общения у меня нет. Но прошу тебя: давай заключим сделку. Ты вернешь Настю к жизни, а я изменюсь. Совсем. Полностью. На сто восемьдесят градусов. Я только сейчас понял, что не могу без нее, Господи! Совсем не могу! — он закрыл руками лицо и заплакал.

В первый раз за много лет. С самого детства. Гордей даже не помнил, с какого возраста. Ведь его всегда учили, что мужчины не плачут. Вранье! Мужчины плачут. Мужчинам нужно плакать, чтобы их слышал бог и родные женщины. Чтобы слышала Настя, которая сейчас гуляет там, на радуге, пока врачи пытаются выдернуть ее из тихих рощ и золотых полей, над которыми никогда не заходит яркое и теплое солнце. Гордей верил, что она сейчас его слышит. Потому что она всегда слышала мужа. Его Настенька, его девочка.

Она не просто любимая, она — родная. Это ведь совсем другой смысл. Любимые приходят и уходят, а родные остаются навсегда. В крови, венах, под кожей. Остаются светом, воздухом, водой. Для них нужно и можно пожертвовать всем, потому что иначе — никак. Иначе — космос, безвоздушное пространство, в котором ни звука, ни движения.

Глотая горькие слезы, Гордей обратился к ней, к своей жене:

— Я знаю: ты меня слышишь, Настюша! Я никогда тебе этого не говорил, потому что я дурак и мудак. А теперь скажу: бог уже послал мне счастье, а я не понял. Думал обо всем, кроме любви. Глупо, но не помню, когда последний раз говорил, что люблю тебя. И никто не подсказал, что нужно делать это все время. Это ведь так просто и банально. Я люблю тебя, Настенька. Я люблю тебя, девочка моя. Видишь? Твой сухой и холодный идиот это произнес. Ты не зря иногда называла меня сухариком. Правильно называла. Я ведь думал обо всем, кроме этого. И вот теперь все, что казалось важным, так далеко! Где-то там, за кирпичной стеной, которая перекрыла мне кислород. Зачем мне все это без тебя? Одиннадцать лет мы прожили вместе. А я и не заметил, как прошло время. Не ценил эти счастливые минуты. Не понимал, как здорово, когда просыпаешься утром, а ты мне говоришь: "Привет!" Столько боли я причинил тебе! Столько горя! Я сейчас слышу твои мысли. Ты думаешь о том, как устала от меня. Знаю, родная! Позволь мне все это исправить. Я превращу твою боль в свою молитву. Только не уходи! У меня ведь ничего не осталось, кроме любви к тебе. Ничего, девочка моя! Потому что без тебя я человек лишь наполовину. Без твоей любви меня нет. Но теперь я знаю главное: в этой жизни вообще ничего нет, кроме любви. Вернись ко мне, Настенька! Не оставляй меня, родная!

Анастасия

— Я с тобой! Потерпи немного, Настюша, — дрожащий голос Гордея доносится откуда-то издалека.

Пытаюсь ответить ему, но не могу. Машину слегка подбрасывает. Мы становимся в пробку. Люди Гурджиева тихо, но синхронно матерятся.

— Ну на кой сейчас пробка? В такое время, да? Вонючий случай! — один из ребят Гурджиева, сидя на пассажирском сидении, высовывается из окна и с кавказским акцентом орет на зазевавшегося водителя, яростно выплевывая слова. — Где ты лезешь? Где? Нет, брат, видал дельфина сочинского? — возмущенно обращается он к водителю.

— Я б тебе сказал, где. Но получится стих, — зло сплевывает за окно водитель. — Маму этого дельфина я топтал прямо в их дельфинаруме!

Голоса отдаляются от меня. Дальше — черный провал. А потом — яркий свет, невыносимо белый! Я уже умерла? Нет, мы в больнице. Слышу голоса медиков. С большим трудом мне удается приоткрыть глаза. Но почти ничего не разобрать. Вижу только их бегущие силуэты. Тех, кто пытается меня спасти — ангелов реанимации. Они матерятся и спешат. Они толкаются и выкрикивают что-то резким тоном. В них нет милой симпатичности киношных ангелов, но за их спинами — ворота в рай. Им умирать не страшно. Ангелы бессмертны. Если и есть за облаками царствие небесное, то оно принадлежит им, врачам реанимации.

— Осторожней с носилками! Ох, черт! Как вы довезли ее вообще?

— Мольча довезли. Мольча! Я по сочинскому серпантину зимой хрусталь на свадьбу уважаемого человека возил. Думаешь, я мягкую тёльку не довезу? — кипятится крепыш Гурджиева.

— Давайте во вторую операционную ее! Да куда тебя понесло? Кто вообще пустил сюда стажера? Слышь, огрызок мелкий, вынь пальчик из задницы! Здесь реанимация. Здесь ты или ангел или дерьмо! На ангела ты не похож. Так что чеши тошнить остатками мозга в другое отделение!

— Быстрей, ребята! Шевелите булками!

— Перекладывайте ее на стол!

— Пропустите хирурга!

— Сестра, закрепите мне маску. Где Илан Маск?

— Кто? Извините, не поняла. Я — новенькая. Еще никого по именам не знаю.

— Мать моя-женщина! Где ж вас, таких альтернативно одаренных, набирают? Илан Маск — это анестезиолог! Главный по полетам во сне и наяву. А вот он, вижу. Глебыч, ты готов?

— Я всегда готов! Как пионэр! Накладываю кислородную маску. Начинаю отсчет. Взлетаем. Всем мягкой посадки! Десять, девять, восемь…

И снова черный провал. Волны. Они качают меня, несут куда-то к берегу. И там, среди чудесных цветов меня ждут Гордей и Белка. Они тянут ко мне руки. Гордей складывает ладони рупором и кричит:

— Вернись ко мне, Настенька! Не оставляй меня, родная!

Сердце падает вниз. Он никогда мне такого не говорил. Родная! Как тепло и ярко это звучит. Как апельсин — маленькое солнышко в холодном и чужом мире! И на душе моей становится вдруг ярко и оранжево от этого апельсинового слова: родная. Еще немного — и я коснусь их теплых ладоней. Еще чуть-чуть… последний рывок. Волна выносит меня на берег, облизывает песок, как ласковая кошка, и мчится обратно в море. А я остаюсь на берегу.

— Мама, мамочка! — Белка бросается ко мне, и…

Я открываю глаза.

— Мамочка, ты вернулась! — счастливо визжит Белка, обхватывает меня двумя руками, распластывается на кровати и замирает, прижавшись ко мне всем телом.

— Солнце, осторожнее, ты что? Не дави на нее! — Гордей решительно, но бережно поднимает Белку, прижимает к себе и целует в лоб.

Потом Гордей опускается на колени, осторожно берет мою руку и прижимается к ней губами.

— Здравствуй, милая, — шепчет он. — Как ты?

— Сколько времени прошло? Что случилось? — пытаюсь приподняться, но меня сковывает дикая боль в левой половине тела.

Шея, плечо и рука горят огнем. Внимательно осматриваю себя. Бинты плотно охватывают всю верхнюю левую сторону от живота и вверх до шеи.

— Ты трое суток почти была без сознания. Очень много крови потеряла, — Гордей целует мою ладонь. — Пуля попала в плечо и шею, зацепила крупные сосуды и вену на шее. Но хирург сказал, что нам очень повезло: артерия не задета. Иначе… — он бледнеет и замолкает на полуслове.

Белка немедленно заливается слезами. Гордей прижимает ее к себе, успокаивая:

— Ну что ты, Бельчонок? Я же говорил, что все наладится. Что с мамой все будет в порядке, — он отводит челку с ее лица и целует в нос.

Я не верю своим глазам. Не помню, когда в последний раз Гордей целовал дочку. Это так прекрасно, что на мои глаза наворачиваются слезы. Я готова, чтобы меня еще раз подстрелили, лишь бы увидеть, как он бережно и нежно целует дочь. Лед треснул. Гордей прижимает Белку к себе, и в этом жесте столько нежности, заботы и любви к ребенку, что я начинаю плакать.

— Ты что, Настюша? Ну что ты? — изгибаясь, чтобы не задеть повязку, Гордей наклоняется и целует меня, едва касаясь горячими губами моего рта.

Его голова забинтована.

— Что с головой, Гордей? — спрашиваю я.

— Да ничего. Пустяки, — отмахивается он. — Это просто новая и очень продвинутая методика выпрямления мозгов. — Бельчонок, ты вот что, пойди-ка в кафетерий, там шикарные пирожные, — он достает из кармана несколько купюр и протягивает их дочке. — Поешь сладенького. Шоколадок там разных купи. Короче, разберешься.

— Ой, да ладно, — насмешливо фыркает Белка, — можете обжиматься при мне, я уже большая.

— Да? — ядовито осведомляется Гордей. — Я тебе припомню, когда ты нам своего мальчика домой приведешь.

— Очень надо, — оттопыривает губу Белка. — Все мальчишки — дураки! Ладно пойду поем, не люблю ваши эти обсю-сю, — она расставляет руки, словно обнимая кого-то невидимого, и громко чмокает, изображая поцелуи. — Муа, муа!

Гордей приподнимает бровь, и, закусив губу, чтобы не засмеяться, смотрит на нее долгим пристальным взглядом.

— Ладно, пап, верни брови на место. Давай взятку за молчание, — Белка цапает из его рук деньги и выходит.

Вот она язва все-таки! И в кого только такая пошла? Боюсь, что мои опасения насчет отцовства Аристарха вполне оправданы. Потому что из всего моего близкого окружения такой едкий характер только у одного человека: матери Аристарха. Внешне Белка совсем на нее не похожа. Но по натуре — вылитая бабуля, моя несостоявшаяся свекровь. Мелкая же вроде, а как припечатает словом, так не знаешь, куда деваться. Язык острее бритвы!

Я смеюсь, но тут же ойкаю. Боль моментально сковывает левую сторону. Гордей присаживается на кровать, берет мою руку и кладет на свою щеку.

— Я очень скучал по тебе, — шепчет он.

— Гордей, не знаю: смогу ли простить тебя. Хотя я тоже виновата. Это все из-за моего дурацкого плана с открытым браком. И потом… — собираюсь с духом и выпаливаю: — Это я подложила Тату под тебя.

— Я знаю, Настенька, все знаю. И, кстати, тоже поддержал твой план, — он отстраняется, вскакивает. — И тогда твое предложение не казалось дурацким.

— Знаешь? Откуда, Гордей?

— Пока ты была без сознания, многое выяснилось.

Он нервно мечется по палате. Подходит к окну, потом вдруг резко бросается ко мне, и, не дойдя двух шагов до кровати, резко проводит рукой по волосам. И вдруг я замечаю седые пряди в его густой шевелюре. Еще несколько дней назад их не было.

— У тебя седина, Гордей.

Он молча кивает. Снова опускается на колени, целует мои руки, бедра, накрытые больничным одеялом, заглядывает в глаза и проникновенно шепчет:

— Я так скучал по тебе, родная! Теперь все будет по-другому. Обещаю!

— Что же с нами случилось, Гордей?

— Мы просто зажрались, — горько усмехается он. — Наверное, когда все слишком хорошо, то иногда нужна ударная доза коричневой, дурно пахнущей субстанции, чтобы мозги встали на место.

— Ты прав. Я тоже об этом думала. Но… — осторожно высвобождаю свою руку из его ладони.

Он пытается снова ухватить ее. Но я решительно пресекаю попытку:

— Подожди, Гордей! Послушай меня: больше никакой лжи! Я хочу сделать тест ДНК и точно знать, чья дочь Белка.

— Не нужно никаких тестов! — горячо возражает он.

— Не перебивай меня, Гордей! Послушай…

— Нет, это ты послушай меня, Настя. Белка — моя дочь! И мне начхать, кто ее биологический отец. Я ее вырастил. Я! — он стучит кулаком по своей груди. — А ты — моя жена. Другой не будет никогда! Вы две мои девчонки! Я вас никому не отдам!

Господи, неужели я это услышала? Как возможно, чтобы такая перемена случилась всего за три дня? Даже учитывая, что произошло, мне сложно в это поверить! Хочу слышать это снова и снова, но внутри меня разрастается горький ком недоверия. Почему так? Почему всё приходит, когда уже не нужно? Еще месяц назад я умерла бы от счастья, если бы он это произнес! Но сейчас просто не знаю, как реагировать. Я боюсь этой шоколадности. Все так хорошо, что даже страшно. Можно бы поверить, если бы не черное пятно, которое никогда не смоется из памяти: Макс и Тата.