16 глава. Влюбитесь заново в жену

— А что с Максом и Татой?

Гордей снова начинает нервно расхаживать по палате.

— Ими плотно занялась полиция. Но Гурджиев все выяснил еще до следаков. И я там был в момент выяснения. Эти два дебилоида сначала кочевряжились, играли в молчанку. Даже адвоката требовали. Американских фильмов насмотрелись, идиоты. А Гурджиев — он же человек из 90-х. Он следакам прямо при мне выдал тринадцатую зарплату, которая перекрыла остальные двенадцать. Менты быстро вышли и оставили их с нами одних. А потом туда, в отделение, зашли мальчики-зайчики Гурджиева. И как наши голубки, Тата с Максом, запели! Ты бы видела, Настюша. Итальянская опера нервно курит в углу! Все выложили, как на исповеди. И оказалось, что эта пара аферистов давно уже в розыске. Просто документы меняли чаще, чем хирурги перчатки. Они, оказывается, с детства друг друга любили. Прямо Ромео и Джульетта в криминальном варианте, — усмехается Гордей. — Кучу народа выставили на бабки разными аферами. Но все больше по мелочам: машина, шмотки, немного налички. Не везло им на крупную рыбу. А ребята хотели урвать куш и умотать в теплые страны. Ресторанчик открыть на берегу океана. Осесть, и, представь себе, даже детишек завести. И вот они все крутились возле богатеньких буратинок, и никак им не удавалось урвать кусок пожирнее. А тут удача улыбнулась в виде… — он осекается и смотрит в стену.

— В виде меня, — заканчиваю фразу вместо него.

Гордей кивает и продолжает:

— Тата с ее этим Максом надолго сядут. Не волнуйся! Гурджиев вписался, в бешенстве закусил удила и рулит процессом. Не понимаю, отчего это его так задело.

— Я понимаю, Гордей. Когда я сбежала из квартиры Макса, то позвонила Гурджиеву, чтобы попросить помощи. И он мне рассказал, что его когда-то вот так же подставили, и никто ему не верил. Чудом жив и здоров остался. Поэтому и воспринял эту ситуацию близко к сердцу. Но я другого не понимаю: кто же тогда тот Хлыстов, что к нам в дом ворвался?

— Троюродный брат Макса. Вернее того, кто выдавал себя за Макса, — Гордей откупоривает бутылку с минералкой и жадно пьет. — Они не только родственники, но и полные тезки. Оба Александры Хлыстовы. Только один из них сменил документы на Макса Жарова. Как и Тата, которая была Леной Трояновой. Когда Тата с Максом в Москву приехали, то быстро прогудели все деньги и явились к Хлысту. Тот родственника с подружкой и приютил. Потом они рассорились, и Макс с Татой съехали. Но в Москве-то выжить очень трудно. Вот тогда они придумали этот план, который к нам с тобой и применили. Одна только загвоздка была: план сырой, а в Москве все тертые калачи. Нужен был кто-то для разбега. Тупо потренироваться. Ну как фигуристы перед олимпиадой, когда они обкатывают программу на региональных соревнованиях. Вот Тата с Максом и решили сначала обкатать олимпийскую программу на родственничке. Тата к нему вернулась и начала его на бабки раскручивать. По знакомой нам с тобой схеме: мол, сбежала от сожителя, который бил и все деньги отнимал. Только в роли уголовника-Бармалея выступал Макс. И вот когда они из Хлыста выдоили все, что можно было, то переключились на других. А тактика-то уже отработанная! Только Хлыст тоже оказался не пальцем деланный, и своего упускать не собирался. Он на самом деле пытался стребовать свои деньги назад. А тут еще и ты его нашла. Макс с Татой поняли, что весь план висит на волоске. Тогда-то они его и убили. Когда он уже для нас с тобой отыграл свою роль.

— Так это они его? — в ужасе спрашиваю я. — Знаешь, мне Хлыста очень жаль. Я когда с ним разговаривала, он нормальный был. Даже сказал, что Тату по врачам возил. Видимо, любил ее по-настоящему.

— Да, он сам жертва, — соглашается Гордей. — Наверное, они боялись, что он начнет много болтать, так как реально много успел о них выяснить. Ну и убрали его. Причем очень топорно. Пытались изобразить, что он спьяну хлебнул "Землеройки". Потому что после того, как выживший из ума Арибасов это чистящее средство так оригинально прорекламировал, среди мужиков реально флешмоб прокатился. Все пытались повторить. Даже один профессор универа выпил эту гадость и помер. У нас же что профессор, что алконавт — все одинаково рады, когда новое бухло появляется. Но Тата с Максом еще и наследили у Хлыста знатно. И если бы он не был трижды судим, то им бы такое с рук не сошло. Но они точно знали, что следаки дело быстро закроют, чтобы не париться.

— Мерзавцы! Какие же мерзавцы! — чувствую тошноту от всей этой гадости. — Не пожалеть даже человека, который их приютил!

— Да у них другие категории мышления. Что ты, Настюша! Жалость… они и слова-то такого не знают! А после этого все уже закрутилось. Ты им здорово планы поломала. Пришлось импровизировать. А это не просто сложно. Это опасно! При импровизациях как раз и случаются проколы! Когда ты вышла от Хлыста, Тата ему в водку средство от прочистки труб добавила и предложила вдвоем выпить. Он, правда, в последнюю минуту почуял неладное, и попытался водку вылить. Тогда она его начала соблазнять, а Хлыст не поддался. Но тут Макс подоспел, и силой влил ему в рот водяру с "Землеройкой". А Тата помогала. На том и погорела. Колечко она сняла и на тумбе у Хлыста забыла.

— При чем здесь колечко, Гордей?

— А… ты же ничего не знаешь. Ты уже у Макса тогда была, когда я понял, что меня развели, как лоха. Тебя Макс увез, я с Татой остался. Нет, ничего не было. Не думай! Я хотел ее в гостиницу увезти. Она попросила в джакузи поплескаться. Ну я и разрешил. Мне вообще не до нее было, сама понимаешь. А тут следак мой прислал фото из квартиры Хлыста. Ну и я увидел, что на тумбе возле телека блестит колечко Таты, что она на руке все время крутила. И у меня в голове, наконец, щелкнуло. Жаль только, что так поздно!

— Ты мне не поверил, Гордей, — волна прежней обиды возвращается и снова захлестывает меня. — Как ты посмел мне не поверить? — выкрикиваю я и задыхаюсь от боли.

И физической, и душевной. Даже не знаю, какая из них страшнее.

— Не поверил, Настюша. Мэа кульпа! Моя вина, — глухо произносит Гордей, отворачиваясь к стене. — А они тебя водкой специально облили. Пока ты ехала из Истры, Макс уже нанял алкаша. Этот гад тебе в телефон давно маячок установил. Еще в самом начале знакомства. Поэтому они всегда точно знали, куда ты едешь и могли спокойно просчитать твои действия. Вторую часть Марлезонского балета ты и сама знаешь. Тата пыталась сделать тебя сумасшедшей и заодно себе алиби обеспечить. Поэтому прыгнула в окно. Там ее таксист ждал, и она к дому подъехала при охране, вроде ее там не было, а ты — чокнулась от переживаний, и все придумала. Охрану, кстати, давно купили. Но самое главное: эти сволочи вынуждены план поменять из-за тебя. Они не ожидали, что ты начнешь в прошлом Таты копаться. Им и в голову не пришло, что сможешь найти ее родителей. Думали, что ты подчинишься горькой судьбе, будешь молча плакать, и все.

— А что с Максом? Его тяжело ранили?

— Да, зацепили знатно. Но он, к счастью, выживет. К счастью, потому что если бы этот хлыщ помер, то не успел бы помучиться в наказании и осознать, как ему плохо. Он сейчас в больнице под охраной людей Гурджиева. А сам Гурджиев в ярости. Ведь он Макса приглашал на свои вечеринки. А Макс ему приводил танцовщиц из клуба. Гурджиеву и в голову не пришло, что этот наглец на его территории начнет стричь клиентов хозяина. Так что он ему уже выдаст по полной. И, кстати, по дороге выяснилось, что на этой же вечеринке Макс познакомился с людьми из банка Гурджиева, в котором мы с тобой храним деньги. И именно эти люди должны были наши с тобой бабки перевести в офшоры. А заодно и выдали Максу инфу, сколько у меня на счету.

— А как Макс сумел втереться в доверие к Гурджиеву? — спрашиваю я.

— Макс ему поставлял девочек из стриптиз-клуба точно по вкусу Гурджиева. А Михаил Искандерович человек восточный, компанейский. Макс ему пару раз угодил и сразу попал если не в друзья, то в приятели. Восточные люди любят, когда им угождают. А Макс это очень хорошо умеет.

— О да! — горько усмехаюсь я.

Гордей печально усмехается в ответ и продолжает:

— И среди всех девочек Макс Гурджиеву подложил одну особенную. Догадайся кого.

— Тату? Да ты что? И здесь уже успели поживиться?

— Не совсем. Разве что по мелочам. Хотя то, что для Гурджиева мелочи, для обычных людей — цель жизни и респектабельность. Представь, в какой ярости был Гурджиев, когда узнал, что Тата через него подбиралась к его друзьям и партнерам вроде меня. На самого Гурджиева Тата с Максом не замахивались, ума хватило. Но поклевать по углам среди его близкого круга вполне. И все было бы гладко, если бы не одна ниточка, которая вроде бы особо и не торчала, но ты ее нашла и потянула: родители Таты. И именно ты размотала весь клубок. Умница моя! Ты, Настюша, оказалась гораздо проницательнее меня. Так что справедливо, что я уже переписал половину агентства на тебя, и ты будешь моим полноценным партнером.

— Гордей, я не хочу.

— Подожди, Настя. Не руби сгоряча. Отправим тебя учиться. Способности у тебя есть — это главное.

— Ты опять, да? Отправим, сделаем… все решил сам и за меня. А спросил ли ты: чего я хочу?

Гордей растерянно замолкает, бледнеет.

— Ты права, — медленно, с трудом подбирая слова, говорит он. — Прости меня. Это я по старой привычке. Когда ты лежала там, на операционном столе, я поклялся сам себе, что теперь буду спрашивать тебя: чего ты хочешь? Но агентство в любом случае на равных принадлежит тебе. А дальше… все будет так, как ты решишь. Можем работать вместе. А не захочешь — продашь свою долю.

— Я не уверена, что смогу тебя простить.

— И не нужно, Настюша. Просто дай мне шанс начать все сначала. Даже суд дает человеку второй шанс. Вот и будь моим судом. Дай мне немного времени, и я докажу, что полностью изменился. Начало уже положено. Бизнес наполовину твой. Дом я переписал на тебя. И если ты захочешь, я сегодня же уеду оттуда. Но из твоей жизни уйти не смогу, прости. Буду добиваться тебя заново. А еще я открыл счет в банке на твое имя. Отдельный счет. И перевел туда половину наших с тобой денег. Осталось только поставить твою подпись. Но это формальность. И теперь, когда у тебя есть все, чтобы жить без меня, я попытаюсь убедить тебя начать все сначала со мной.

Слушаю его и не верю своим ушам. Из-за шока не могу и слова из себя выдавить. Помешанный на контроле Гордей полностью сдался. Сам. Без тестов, разводов, уговоров и прочего. Он смотрит на меня, ожидая ответа. Что мне ему сказать? Вот она, долгожданная свобода и самостоятельность. На блюдечке с голубой каемочкой. А у меня внутри пусто. Ничего не щелкает. Ни радости, ни торжества, ни ощущения победы. Только какая-то странная горечь. Наверное, от того, что все это пришло слишком поздно.

Так и не дождавшись ответа, Гордей встает, делает круг по палате. Смотрю на него и не могу понять, что в нем не так. Что-то незримо изменилось, а что — не уловить. Гордей останавливается напротив кровати и решительно говорит:

— И насчет главного: теста ДНК. Мне он не нужен. Белка — мой ребенок. И навсегда им останется.

— Но я не уверена… — осторожно начинаю я, но он меня перебивает:

— Знаешь, — Гордей вдруг закрывает лицо руками, — ты прости мне эту глупую браваду. Я все говорю, говорю, говорю… но, если честно, сам не понимаю, как мне вымаливать у тебя прощение. В первый раз в жизни не знаю, что делать. Просто вдруг понял, что жить без тебя не смогу. А ты можешь не захотеть жить со мной. И я ведь даже не имею право тебя осуждать. Я… — он садится на кровать, берет мою руку и целует ее. — Я так волновался перед этой первой встречей. Когда ты придешь в себя и мне нужно будет посмотреть в твои глаза. Потому что без тебя все такое пустое, незначительное. Все, чем я жил, все, что было важно, оказалось пшиком. Потому что раньше я не понимал, что ты и есть это все! Просто голову сломал, размышляя: как донести до тебя то, что думаю? Как передать это словами?

— Блестящий адвокат не может подобрать слова? — я улыбаюсь, чтобы скрыть растерянность.

Это вообще Гордей или какой-то незнакомец, который просто похож на него?

— Представь себе: не могу. Глупо, да? Я даже искал слова в интернете. Ну скажи, что я идиот.

— Ты идиот, Гордей.

— Спасибо. Заслужил. Я нашел стихи для тебя. Может быть, это звучит по-детски, но кто-то сумел подобрать слова вместо меня.

Гордей так волнуется, что его голос дрожит. А мне почему-то смешно. Наверное, потому что я никогда его таким не видела. Даже когда он делал мне предложение выйти за него замуж. Если бы кто-то попросил охарактеризовать моего мужа одним словом, я бы, не задумываясь ответила:

— Уверенность в себе.

И вдруг эта железобетонная уверенность куда-то испарилась. Панцирь лопнул, и через него во все стороны брызжут эмоции. Откуда они взялись у этого сухарика? И если они всегда там были, то как ему удавалось столько лет их давить? И как я умудрилась не заметить их под толстой коркой внешней холодности?

Гордей смотрит мне в глаза и проникновенным голосам читает:

Влюбитесь заново в жену,[1]

Да так, чтоб стало всем завидно.

Возьмите на себя вину

За все морщинки и обиды.

За то, что с вами жизнь прошла

И никогда не изменяла.

Детей взрастила, подняла,

И вам грехи всегда прощала.

За грустный взгляд, за седину

И за печальную усталость.

Влюбитесь заново в жену,

Как в ту, что в юности осталась.

Гордей замолкает, глядя на меня. Еще месяц назад я бы разрыдалась, услышав такое от мужа. А сейчас… внутри меня что-то умерло. Что-то важное. Я молчу, потому что все, что скажу, будет фальшивым. Все не то! Все не так! Да что со мной? Я словно поменялась местами с мужем. И теперь Гордей — это взрыв эмоций, а я — сухарь в ледяном панцире.

Так и не дождавшись ответа, моих слез и благодарности, Гордей вскакивает с кровати, отходит к окну и глухо произносит:

— Знаю, почему ты молчишь. Все не то. Я это чувствую. А как правильно — не знаю. И есть ли вообще это "правильно"? Настюша, я лучше пойду. А ты отдохни перед тем, как окончательно послать меня к черту.

Он идет к двери. И я вдруг понимаю, что именно в нем изменилось: осанка. Многие не понимают, что осанка — это то, что выдает истинную суть человека. Бывают люди, у которых есть все, что принято называть статусным: работа, шикарные дома, элитные машины. Но при личной встрече они кажутся самыми заурядными. И если забрать у них все эти роскошные вещи, которые выделяют их из толпы, то мажоры будут выглядеть, как самые обычные люди. Гордей, наоборот, даже будучи студентом, уже выглядел, как успешный и состоявшийся человек. Потому что у него была прекрасная осанка: плечи расправлены, гордая посадка головы, подбородок чуть приподнят, взгляд слегка свысока. И из-за этого казалось, что он знает то, о чем пока не догадываются другие. И это знание и делает его успешным и особенным в нашем мире, где информация — это бог. И те, кто владеют информацией раньше других, и есть хозяева этого мира.

Но сейчас к двери палаты идет не блестящий адвокат с великолепной осанкой, а сгорбленный старик. Даже походка его стала какой-то шаркающей. И на затылке седины еще больше, чем на челке. И вот тут-то у меня внутри, наконец, щелкает. Жалость, щемящая и горькая, когтистой лапой царапает мое сердце, заставляя его дрогнуть. То, что не сделали деньги, сделала жалость. Недаром сказано: "А по-русски любить — это значит жалеть!"

— Постой, Гора! — негромко окликаю его.

— Да? — он оборачивается, и надежда мелькает в его глазах.

— Запри дверь.

Он непонимающе смотрит на меня, но не спорит и поворачивает защелку, запирая дверь палаты.

— Иди сюда, — похлопываю ладонью по кровати справа от себя.

Он бросается ко мне и садится на кровать. Тяну его за руку, заставляя лечь рядом.

— Ты уверена, Настюша?

— Да, только осторожно. Не задень левую половину моего несчастного тела.

— Я буду самым осторожным на свете, — его горячие губы впиваются в мой рот.

Он целует мое лицо, каждый его сантиметр. Медленно спускается вниз и целует шею. Я привычно морщусь. Хотя нет. Почему привычно? Раньше я скрывала, насколько мне это неприятно, а теперь не буду. Кладу руку на его затылок и слегка отталкиваю.

— Что-то не так? — обеспокоенно спрашивает он.

— Да, терпеть не могу, когда ты елозишь губами по моей шее.

— Но раньше тебе нравилось, — растерянно возражает он.

— Нет, Гора. Это нравилось тебе. И ты решил, что все, что любишь ты, автоматом должна любить и я. А меня это всегда раздражало.

— Мне предстоит многому научиться, — шепчет он, спускаясь к моей груди.

— Ты даже не представляешь, насколько многому! Теперь рулить буду я, а ты будешь подчиняться!

— Да, мой генерал!

— Лучше маршал!

— Как скажешь! Я готов каждый день и каждую минуту подчиняться и учиться, — он осторожно прижимает меня к себе, стараясь все время держаться справа.

Он дрожит от нетерпения. Его горячие руки гладят меня, и я блаженно закрываю глаза. Так много лет я ждала этого трепета от своего мужа! Этого особого ощущения, когда мужчине хочется обладать каждым сантиметром тела любимой женщины. Когда грубая от природы мужская натура велит ворваться, смять, захватить. Но мужчина из последних сил сдерживает эти животные порывы, обращаясь со своей любимой, как с хрупкой драгоценностью. И эта борьба, которая так хорошо знакома каждой женщине, невероятно нас заводит. И заставляет чувствовать особую женскую силу. Именно это любят и ищут женщины: усмирение зверя, который живет в каждом мужчине, и с которым может справиться только любовь. В этом и заключается разница между "заниматься сексом" и "заниматься любовью": в бережном отношении мужчины к той единственной, что его приручила.

Мой ледяной панцирь тает. Расстояние в тысячу километров, что выросло между нами, сокращается до требовательных губ и слегка дрожащих от нетерпения рук Гордея. Ощущение родного человека, в котором хочется раствориться, возвращается. Меня заливает горячая волна.

— Я люблю тебя, девочка моя, — шепчет Гордей. — Жить без тебя не могу! Я так испугался, что тебя больше нет! Что мне теперь до конца жизни брести в темноте по сожженным мостам! По бездорожью дурацких умных фраз! И все время чувствовать эту страшную пустоту! Спасибо, что ты вернулась ко мне, родная!

От этого "родная" слезы выступают на моих глазах. Столько в них нежности и оставленного позади горя! Столько мучений, похороненных там, внутри!

— Дурачок, что же ты столько лет молчал? Мой родной… сухарик!

Вцепляюсь в его плечи обеими руками. Левую руку и плечо охватывает огненная боль. Но она мне даже нравится. Пусть лучше физическая боль, чем душевная. А душевной боли больше не будет! Сильный большой мужчина заслоняет меня от моего же прошлого. Мой сильный и большой мужчина, который почему-то забыл, что значит рвать весь мир на части ради своей женщины. Но теперь вспомнил и вернулся! Я чувствую его всем телом, каждой клеткой, каждым сантиметром кожи. И эти ощущения абсолютно новые. Потому что я больше ничего не боюсь. Теперь все будет так, как хочу я. А мой зверь, которого я столько лет пыталась приручить, и который почти сбежал, вдруг сам покорно лег у ног.

Гордей, как будто слыша мои мысли, скользнул вниз и прижался губами к моему животу. Он задержался там, ожидая моей просьбы продолжать. Но ее не будет. Я теперь не приглашаю, не прошу, не умоляю и не выпрашиваю. Я приказываю. Мягко, но решительно, толкаю его голову вниз. Он с радостью подчиняется. Захватываю пальцы Гордея здоровой рукой и кладу на свою грудь. Накрываю его руку ладонью, и легкими поглаживаниями направляю страсть Гордея в нужное русло, задавая ритм.

И все мысли разом вылетают из моей головы. На нас с Гордеем надвигается мощный торнадо. Какие уж тут мысли? Тут бы зацепиться хоть за что-нибудь, чтобы не унесло!

Три месяца спустя. Анастасия

Вот и пришло то долгожданное счастье, за которое я так боролась. И тот покой, которого мне так не хватало. Гордей таким не был даже во время медового месяца: нежным, чутким, заботливым мужем и отцом. Он настоял на том, чтобы забрать Белку из Англии и перевести в частную московскую школу. Гордей очень сблизился с дочкой. Каждый вечер он подробно расспрашивает ее о том, что было в школе. Каждое утро они вдвоем делают зарядку в саду, а после этого бегают по поселку. Белка — засоня по натуре, встает очень рано, натягивает спортивный костюм и с нетерпением ждет Гордея. У них появились какие-то секреты. Они часто шепчутся, но, когда я прошу поделиться тайной, Белка важно отвечает, что это только для них двоих.

Меня даже пугает эта внезапная перемена. Я никак не могу привыкнуть к этому новому Гордею, потому что чем лучше он относится ко мне и к Белке, тем сильнее мое чувство вины.

— Люби мужа, как душу, но остерегайся, как лютого волка, — так говорила моя бабушка.

И я так и жила долгие годы. И это казалось нормальным. Потому что знала: нам с Белкой нужно выжить, и я обязана дать ей все то, чего не было у меня. Долгие годы меня разрывало от этой двойственности: с одной стороны — любовь к мужу, с другой — к дочери. И вечный страх, что Гордей не любит Белку, не верит, что она его ребенок и просто терпит, не желая расставаться со мной. Но любому терпению приходит конец. И эта моя раздвоенность и была причиной того кошмара, что мы пережили. И теперь мне нужно точно знать для себя: чья дочь Белка?

— Доверие, вот что главное, — всегда говорил Гордей.

Чтобы доверять ему, мне нужно научиться сначала доверять себе. Если бы я раньше точно знала, что Белка — дочь Гордея, ничего бы этого не случилось. Но я всегда боялась этого знания. А теперь устала бояться. Наверное, страх вышел из меня вместе с кровью там, в реанимации. Выписавшись из больницы, я обратилась в хорошую частную клинику. Там меня направили в лабораторию, где делают тесты ДНК. Я незаметно взяла несколько волосков из расчески Гордея. И вот сейчас я сижу в коридоре клиники и жду результатов. И сердце, как на американских горках, поминутно падает и снова взлетает.

Из лаборатории выходит врач, держа в руках две распечатки. Я встаю. Вот они, последние секунды неведения. А за ними — или вечный страх, или вечное доверие. Так как я теперь законная владелица нашего дома, половины денег и равноценный партнер Гордея в бизнесе, то мне нечего бояться того, что Белка останется ни с чем. Что бы ни случилось в дальнейшем между мной и мужем, дочка не окажется в нищете. Но мне, как воздух, необходима уверенность в том, что у нее будет родной отец.

Врач улыбается мне и говорит:

— Вот, возьмите бумаги. Здесь все расшифровано.

Разворачиваю один белый лист. Сверху написано: " Вероятность отцовства носителя генетического материала составляет девяносто девять процентов". Закрываю листом бумаги лицо и сползаю по стене, плача от счастья. А с другой стороны, меня немедленно охватывает горечь потери. Аристарх был моей первой любовью, а она не забывается. Никогда! Горькая или сладкая — она остается внутри сердца. И иногда я даже радовалась, что Белка от него. Что она — живая память о том большом огне, который был у нас с Аристархом. И, как и Гордей, я часто ловила дочку на сходстве со своим бывшим. Взгляд, жест, интонация — что-то такое неуловимое, от чего мое сердце делало один лишний удар. И вот оказалось, что это сходство было фальшивым.

Дураки эти ученые. Ищут черные дыры в космосе. Женское сердце — вот настоящая черная дыра. Затягивает намертво, поглощает энергию и любовь, и ничего не выпускает, оставляя внутри навсегда. И, как вблизи черной дыры, все, кто оказался рядом с женским сердцем, меняют массу, искривляя пространство. Ломая судьбы, страны, государства. И создавая такие странные уродливые вещи, как открытый брак.

Открытый брак — это узаконенное вранье. Это попытка скрыть тайны прошлого. Одна маленькая ложь вызывает большой страх, который застилает глаза. Недаром сказано: "Единожды солгав, кто тебе поверит?" Я сама нагромоздила ложь. Соврала мужчине, который спас меня от нищеты. А потом влюбилась в него по уши, и, боясь потерять, врала еще больше. Потому что уже не могла остановиться. Потому что подчинилась своей слабости. А нагромождение вранья, как снежный ком, все росло и росло.

Открытый брак. Его придумали не у нас. Наверное, он больше подходит тем, кто его изобрел: европейцам. Они умеют дружить по-французски, изредка спать друг с другом, встречаться без обязательств и жить шведской семьей. Они научились не ссориться с бывшими женами и мужьями, растить детей от разных браков и знакомить друг друга с любовниками. Мы так не умеем. У нас все серьезно и по-настоящему.

Наотмашь! Так, чтобы сердце рвалось! Так, чтобы ни с кем не делиться. У нас отношения между мужчинами и женщинами очень напоминают Масленицу: сначала пьем, гуляем так, что небо содрогается и падает на землю. Горшки бьем, чтобы осколки во все стороны веером. Все сжигаем, как чучело Масленицы на площади. А потом молим о прощении и неистово крестимся:

— Прости мя, грешного, господи!

Поэтому и заканчивается наша Масленица Прощеным Воскресеньем. Чтобы отмолить все то, что наотмашь отлюбили. У нас мало кто дорос до этой европейской легкости. И вряд ли дорастет. Мы не лучше и не хуже. Мы просто другие. Наш открытый брак — это попытка оставить разбитую чашку целой в глазах окружающих. Но, по сути, наши мужчины похожи на Кин Конга: любят заграбастать свою женщину и рычать:

— Моя!

А наши женщины, забыв про образование, университеты и прогулки по вольным Европам, при появлении соперницы, ведут себя так же, как наши бабушки в деревнях сто лет назад. Снимают серьги, запихивают их в лифчик, чтобы не потерялись, и вцепляются сопернице в волосы с криком:

— Ах ты сучка крашена!

Мы такие, какие есть. Плохо это или хорошо, я не знаю. Может быть, нам нужно поучиться этой европейской легкости. А, может быть, наоборот: избегать ее. Время покажет, когда вырастут наши дети. Пока мы не готовы к открытому браку. Конечно, если действительно любим, а не ищем оправдания своим изменам и вранью.

Фотографирую результат теста ДНК, складываю лист бумаги и кладу в сумку. В ее шелковой глубине звонит телефон. Это Гордей. Как чувствует, что думаю о нем.

— Рыба или мясо? — не здороваясь, спрашивает он.

— Что? Ты о чем, Гора?

— Просто скажи, Настюш: рыба или мясо?

— Ты решил устроиться стюардом в авиакомпанию? — смеюсь я.

— А что, думаешь, не возьмут? — огорчается Гордей. — По-моему, я еще вполне ничего. Особенно, если меня к теплой стенке прислонить. Ну давай, говори уже.

— Рыба, — отвечаю я.

— Отлично! Это я нам, всем троим, планирую поездку на Рождество. И вот думаю: где красивее? На юге Франции или в Германии?

— Подожди, Гора, а рыба здесь при чем?

— Ну как же! — удивляется он. — Юг Франции — это же сплошное море и рыба. Значит, Франция. Я всегда доверял твоему вкусу.

— Гора, я сделала тест ДНК на отцовство.

На том конце линии воцаряется глухое молчание.

— И по результатам…

— Я ничего не хочу знать! — перебивает он меня. — Ничего! Прости, спешу. Целую! Пока, — он кладет трубку.

Улыбаясь, отправляю ему результаты теста. Гордей немедленно перезванивает. Специально не отвечаю ему. Пусть насладится этим в одиночестве. А мне предстоит узнать еще одну новость. Разворачиваю вторую распечатку. Несколько минут смотрю на нее, не веря своим глазам. Фотографирую и снова посылаю мужу. Телефон тут же начинает трезвонить без остановки. Гордей раз за разом набирает меня и одновременно шлет текстовые сообщения. Но я сейчас не хочу ни разговаривать, ни отвечать на сообщения по "Ватсапу". Мне нужна тишина. Мне и моему ребенку. Отчего-то мне кажется, что на этот раз будет мальчик.

Выхожу из клиники и медленно иду по багряно-золотому осеннему парку. Осень — это уютная тишина неспешных мыслей под ласковым пледом. Мне сейчас необходимо побыть одной. Совсем одной. Чтобы научиться жить без страха, не оглядываясь назад. Жить, полностью доверяя своему мужчине — отцу двух моих детей. В абсолютно закрытом от всех чужих браке.

[1] Стихотворение взято с просторов интернета. Автор, к сожалению, неизвестен