9 глава. Волк в овечьей шкуре

— Выходи, Тата! Я знаю, что ты здесь! Где мои бабки, шкура?

Дверь снова сотряслась от мощного удара. Гордей скатился по лестнице вниз. Макс уже стоял возле двери. Рядом с ним скулила от ужаса Тата и мелко тряслась Настя, зажав в руке телефон.

— Я звоню охране, Гора! Боже мой, как он сюда попал? Въезд в поселок закрыт. Там же шлагбаум и охрана!

— Через лес, скорее всего, — процедил сквозь зубы Макс. — Такой где угодно проползет.

Настя дрожащими руками принялась листать контакты телефона, ища вызов охраны.

— Какая охрана? О чем ты? — зашипел Гордей и отнял у нее телефон. — С ума сошла? Да эти имбецилы сразу начнут втихаря снимать на телефоны. И тут же заливать на Ютьюб с заголовками: "наш поцан втащил мажору, жесть, смотреть до конца!" Думаешь, Гурджиев обрадуется, что его адвокат стал посмешищем для всего интернета? А учитывая, что видео еще и заливают в анонимные телеграм-каналы, мы вообще концов не найдем! Я сейчас этого пса шелудивого отсюда пинком вышвырну. А потом его просто тихо отправят туда, где ему и место — на зону, — он решительно пошел к двери.

— Нет, Гордей, у тебя умоляю: не ходи туда. Он же псих! — завопила Тата, цепляясь за Гордея.

— Буду я еще в своем доме от этой мрази прятаться, — презрительно скривился Гордей.

— Вот это правильно, — одобрил Макс.

Гордей вышел на порог, схватил Хлыста за воротник рубашки и толкнул вниз. Вопреки его ожиданиям, высокий и крупный, почти квадратный Хлыст, не упал, несмотря на немалый вес, как рассчитывал Гордей, а ловко перевернулся в воздухе, ловя равновесие, и повис на перилах крыльца.

— Ты че, быкуешь, ёма? — завопил Хлыст. — Я не к тебе пришел, а к Ленке. Пусть выйдет и поговорит со мной, как с человеком!

— А ты человек? — зло прищурился Макс, делая шаг к Хлысту.

— Постой! — Гордей схватил его за плечо. — Какая Лена? Здесь никакой Лены нет! Ты мне второй раз уже двери выносишь, придурок! Какого рожна тебе нужно?

— Так вот же она, стерва мелкая! — Хлыст ткнул пальцем в сторону Таты, которая пряталась за дверным косяком. — Сюда иди! — он неожиданно ловко для такого крупного мужчины взвился вверх в прыжке.

Но в полете наткнулся на кулак Макса и упал на спину. Из разбитого носа Хлыста хлынула кровь. Макс прыгнул на него, намереваясь добавить, но Гордей его остановил, схватив за плечо.

— Хорош! Все! До первой крови! Он свое огреб, не лютуй!

— Козлы вы оба, — Хлыст зло сплюнул, поднимаясь на ноги. — Слышь ты, фраер, — он ткнул пальцем в Макса, — я тебя найду и дам по рогам!

— А чего меня искать? — ухмыльнулся Макс. — Вот он я. Ну давай! Иди сюда!

— Хватит, я сказал! — Гордей отшвырнул Макса в сторону. — Так, сейчас ноги в руки — и вали отсюда. А то, действительно, охрану позову. А лучше сразу ментов. Хочешь, чтобы они тебя приняли?

— Все, ухожу! — Хлыст примирительно поднял руки вверх. — А ты что, мужик, за нее вписался, да? — обратился он к Гордею. — Я чего спрашиваю: если ты за нее вписался, так гони бабло, которое она с меня слупила.

— Ага, сейчас. И бабло дам, и все остальное. Пошел отсюда! — брезгливо скривился Гордей.

— Нет, ты смотри, мужик. Давай по понятиям: если она теперь твоя баба, то долг на тебе висит. Мне чужого не надо. Мне б свое вернуть. Если ты ее тра…

— Вон! — заревел Гордей страшным голосом, делая шаг к Хлысту.

— Гора, нет! Не подходи к нему! А ты не смей трогать моего мужа, сволочь! — Настя спрыгнула с крыльца и бросилась на Хлыста, сжав кулаки.

— В дом зашла, быстро! — Гордей схватил жену за руку и отодвинул себе за спину.

— Я тебя все равно найду, шкура малая! — завопил Хлыст, высматривая в доме Тату, сплюнул кровь, цепким взглядом ощупал Настю и бегом рванул в лес.

— Боже мой! — прошептала Настя и побледнела.

Ее ноги подкосились и она едва не упала.

— Настюша, ты что? На тебе лица нет! — Гордей подхватил ее на руки и понес в дом.

Бережно положил жену на диван и присел рядом на корточки.

— Ну как ты? Легче? Может, скорую вызвать?

— Все в порядке, — прошептала Настя, с трудом шевеля бескровными от страха губами. — Испугалась просто сильно. За тебя испугалась, Гора. Думала, что он… с ножом, — она залилась слезами.

— Вот водичка… ххххолодная, — заикаясь, пискнула Тата, и подала Насте стакан воды. — Он может и ножом. Я же говорила, что он — уголовник, — она зарыдала вслед за Настей.

— Кстати, Тата, — Гордей повернулся к ней, пристально глядя в глаза. — А почему он тебя Леной назвал?

— Так он говорил, что Тата это не секси. Что я с этим именем, как маленькая девочка с плюшевым мишкой. Бесился все время и называл меня Леной, — всхлипывая, зачастила Тата. — Я ему говорю, что Наташа я. А все Татой называли с детства. А он мне: "что это за имя дурацкое? Не современно и не гламурно. Крутую телку Татой звать не могут. Вон все модели спецом имена меняют, чтобы было секси. В Волчехренске своем Татой будешь ходить, коза драная!" — она зарыдала еще громче.

— Ладно, все, хватит, — Гордей подошел к ней, обнял, но вспомнил, что рядом жена, и немедленно выпустил ее из объятий, просто похлопав по плечу.

Макс, тем временем, устроился на полу рядом с Настей и принялся массировать ей пальцы на ногах. Гордей бросил на него выразительный взгляд.

— Я ее успокаиваю, — примирительно шепнул ему Макс. — Это самый лучший вид расслабляющего массажа. Она вся — комок нервов. Так и инфаркт схлопотать недолго.

Гордей нехотя кивнул и взглянул на часы.

— Вот елки ж палки! Я уже опаздываю. И как женщин одних дома оставить? Слушай, — обратился он к Максу, — у тебя как со временем? Не посидишь с ними? Мне нужно на встречу с клиентом. Пока доеду туда-сюда, пока поговорю — это часа два займет. А потом хочу к следаку знакомому сгонять. Хлыста упаковать нужно. Достал он уже! По телефону такие вещи обсуждать нельзя. Необходимо лично встретиться, в хороший кабак пригласить, поговорить, как белые люди. Сам понимаешь: менты — они же народ специфический, спешки не любят. Вокруг них приходится с бубном плясать. Так что часов пять-шесть меня не будет.

— Столько не могу, — покачал головой Макс. — Максимум пару часов. Мне на работу нужно. У меня там тоже сегодня самый сенокос, а хозяин заведения в отпуске. Может, ты поедешь, а я пока сюда ментов вызову? Или охрану?

— Нельзя, — покачал головой Гордей. — И нашу охрану нельзя, и левых ментов тем более. Ладно, тогда давай так: я за пару часов смотаюсь, ты уедешь, а следака я тогда завтра выцеплю. А еще вечером позвоню и закажу авиабилеты на завтра-послезавтра. Настю отправлю в Англию к дочке. Туда этот нищеброд точно не доберется.

— Я никуда не поеду, — поспешно возразила Настя.

— Настюш, я тебя прошу: без истерик, ладно? Это вопрос безопасности, — Гордей устало потер виски. — И для тебя, Тата, что-то подберем. Может быть, закрытый пансион в Альпах. Есть у меня там знакомый человечек. Ладно, решим потом. В любом случае, в Москве вам обеим оставаться нельзя, пока я этого козла не упакую.

Анастасия

Этот нескончаемый бред постепенно переходит в какой-то болезненный кошмар! Гордей уезжает по делам. Мы остаемся втроем: я, Макс и Тата. Сидим, как три дурака, на диване в гостиной.

— Я пойду на кухню, — прерывает неловкое молчание Тата. — Тортик испеку.

Бросаю на нее косой взгляд.

— Мне выпечка очень нервы успокаивает, — оправдывается она. — Вы какой больше любите, Настя? Шоколадный или ванильный?

— С крысиным ядом. И самый большой кусок тебе, — поворачиваюсь к ней спиной, устроившись на диване.

Макс накрывает меня пледом, идет к входной двери и проверяет, заперта ли она.

— Ты поспи, карапузик, это сейчас лучше всего, — он гладит меня по волосам. — И, кстати, извини, что так не вовремя, но вот возьми, — он сует в карман моего халата конверт.

— Что это, Макс?

— Это деньги, которые ты мне дала за услуги психолога.

— Но…

— Тише, не хочу, чтобы Тата слышала. И не спорь! Я не беру деньги у любимых женщин.

Хочу возразить ему, что мне не до сна и тем более не до денежных вопросов. Но его теплые руки убаюкивают меня в уютном гнезде пледа. Усталость и нервотрепка дают о себе знать, и я засыпаю. Мне снится Тата. Она плачет и все крутит на пальце кольцо. И во сне я все время думаю о том, почему Хлыст назвал ее Леной? Нет, я не куплюсь на эту сказку о не гламурном имени. Тут что-то другое. И я выясню, что это. Непременно! Вот только сначала немного отдохну.

Просыпаюсь от пристального взгляда. Он прожигает меня насквозь даже сквозь сомкнутые веки. Неужели это Хлыст? Ноги холодеют от ужаса. Приоткрываю глаза и сквозь ресницы бросаю осторожный взгляд. Гордей молча стоит возле дивана и внимательное рассматривает меня, в точности как биолог букашку под микроскопом. И взгляд такой же: задумчивый и пытливый.

— Боже, Гордей, ты так меня напугал! — сажусь на диване и невольно натягиваю плед на грудь.

Неуютно мне как-то от взгляда мужа.

— А где Макс? — озираюсь по сторонам. — Он уже уехал?

— Интересное кино! — горько усмехается Гордей. — Раньше ты меня на пороге встречала, ждала с нетерпением. А теперь первый вопрос о нем. И это после того, что случилось сегодня утром, буквально пару часов назад. Значит, Хлыст тебя не интересует. Встреча с моим клиентом тоже, хотя ты вообще-то моя личная помощница, позволь тебе напомнить, так что должна быть в курсе моих дел. Тебя интересует одно: где Макс.

— Что ты к словам цепляешься? — встаю с дивана и становлюсь напротив Гордея. — Ну спросила и спросила, — собираюсь одернуть одежду и только сейчас замечаю, что я с утра в своем любимом халате: черном в крупных желтых подсолнухах и с ярко-желтыми меховыми подсолнухами поменьше на манжетах, и бэби-долле такой же расцветки.

Как это я забыла одеться? Никогда не позволяю себе такой распущенности, чтобы по дому в халате ходить, а тут вообще из головы вылетело. Поворачиваюсь, чтобы подняться в спальню и переодеться. Но Гордей хватает меня за руку, внезапно прижимает к себе и целует в губы. Причем так странно, как когда-то. Я уже и забыла, кода в последний раз его губы так требовательно и жадно прижимались к моим.

— Ты что, Гордей? — шепчу едва слышно. — Обалдел? Там Тата на кухне.

Словно в подтверждение моих слов из кухни доносится металлический грохот и возглас Таты:

— Да чтоб тебя!

— Просто целую свою жену. Нельзя? — шепчет Гордей, обнимая меня за талию

— Нельзя, — пытаюсь выскользнуть из его рук. — Там Тата. Не знаю, как тебе, а мне неудобно. Не создавай, пожалуйста, шведскую семью, ладно? Если так получилось, что нынешней ночью мы все собрались в одном доме, то это стечение обстоятельств, и не нужно превращать это в игру и в сексуальную забаву.

— Серьезно? — на губах Гордея появляется злая улыбка, больше похожая на гримасу. — А что ж ты об этом сегодня ночью не думала? Когда спала с своим смазливым психологом?

— Фу, какая пошлость! — кривлюсь я. — Кто бы говорил! Сам мне домой притащил свою Красную Шапочку, которая у нас тут без пирожков по лесам бегала, и еще претензии предъявляешь?

— Я с ней не спал в нашем доме, Настя. Я обещал и сдержал слово. А вот ты… ловко ты меня провела. Молодец. Как адвокат восхищаюсь! Это же просто классика нашей профессии! Ты ведь мне не давала слова. Я вообще не знал, что у тебя есть любовник. Поэтому ты спокойно сегодня ночью спала с ним в нескольких метрах от меня.

Он все-таки понял! Как? Врать ему бесполезно. Не поверит. Оправдываться гадко. Единственный выход: быстро уйти наверх.

— Не собираюсь говорить на эту тему. Отпусти меня, Гордей, я хочу одеться.

— Отвечай мне, Настя! — он снова хватает меня за руку. — Он, действительно, настолько хорош, как любовник, что ты наплевала на все и отдалась ему там, в саду?

— Я не буду говорить на эту тему. Отпусти!

— И еще… я по дороге все думал. Все вспоминал твою фразу: "я никуда не поеду". Это из-за него или из-за меня? Раньше я бы и не спросил. А сейчас мне очень интересно, что ты имела ввиду.

— Ты, действительно, хочешь знать, Гора?

— Да, Настюша. Хочу.

— Ладно. Из-за него.

Гордей бледнеет, хватает мою руку и больно сжимает ее.

— Врешь! — шепчет он, едва размыкая онемевшие от гнева губы.

Очень трудно выдержать его взгляд, не отворачиваясь. Но я стараюсь. Тишина между нами становится такой плотной, что ее можно резать ножом, как горький черный хлеб. Недоверие на его лице сменяется болью, а потом снова недоверием. Он не может осознать, что его Настюша, верная, как собака, вдруг нашла себе другого. А я сама могу? Верю ли я в то, что говорю? Прислушиваюсь к себе, к своему сердцу. Там еще жива любовь к Гордею. Она сидит в уголке и горько плачет. Одинокая и потерянная моя любовь к мужу. Я смотрю на нее со стороны. Представляю, что она сидит в темной комнате, а я стою на свету в коридоре. Вот она медленно поднимает голову и с надеждой смотрит на меня. Поджимаю губы и закрываю дверь. Пусть она остается там, в чулане памяти. В темной комнате сердца. А я иду дальше.

— Не вру! — с вызовом отвечаю мужу, выдергивая свою руку из его ладони.

Гордей прерывисто вздыхает, пытается что-то сказать, но в этот момент за его спиной на пороге кухни появляется Тата.

— Привет! — улыбается она, но испуганная гримаса немедленно искажает ее лицо. — Гордей, в чем дело? Все в порядке?

Гордей поворачивается к ней.

— Да, — отвечает он. — А ты как?

— А я там тортик испекла. Вернее, два. Не знала, какой тебе и Насте больше понравится. Поэтому сделала и ванильный и шоколадный.

— Спасибо, — вежливо, но сухо благодарит ее Гордей.

Я, воспользовавшись паузой, быстро поднимаюсь по лестнице в спальню.

— Настя, приготовь мне креветки, пожалуйста, когда оденешься, — кричит Гордей, подойдя к лестнице.

– Я могу, — поспешно предлагает Тата.

— Нет, спасибо, ты не знаешь, какие я люблю, — сухо отвечает Гордей.

Наскоро переодевшись, выхожу на кухню. Гордей работает в гостиной на диване. На коленях ноутбук, по журнальному столику, что стоит рядом с диваном, рассыпаны документы. Странно. Он всегда работает в своем кабинете на втором этаже. Почему он здесь? Охраняет дверь? Думает, что Хлыст вернется, и боится пропустить его? Мои ноги холодеют от страха. Гордей сильный и ловкий, но с Максом мне спокойнее. Жаль, что ему пришлось срочно уехать.

Выхожу на кухню и достаю из холодильника королевские креветки. Гордей обожает их жареными на сковороде в сырной панировке. Я тоже очень люблю их готовить, потому что это одно из тех блюд, которые совершенно невозможно испортить, даже обладая таким антиталантом к готовке, которым щедро наградила меня мать-природа. Высыпаю креветки из пакета в стеклянную миску. Посыпаю солью, выдавливаю на них лимонный сок.

— Жарить будете? — Тата с любопытством вытягивает шею.

— Да, в сырной панировке и с чесноком.

— Ой, ну что же вы сок с солью не смешали? — Тата корчит страдальческую гримаску. — Это очень влияет на вкус. Если соль заранее растворить в лимонном соке, то креветки получаются нежнее. Ведь соль при посыпке не распределяется так равномерно, как растворенная в кислой жидкости.

— Я запомню. Спасибо! — сухо отвечаю я, беру кусок сыра и достаю из шкафчика набор терок.

Отделяю от связки самую крупную и любимую, потому что на ней быстрее всего натирать.

— Давайте я, — Тата вдруг выхватывает у меня из рук связку терок, быстренько цепляет крупную обратно и берет самую мелкую. Заметив мой пристальный взгляд, краснеет и оправдывается:

— Ну на мелкой же вкуснее и красивее. Сыр тогда смешается с панировкой и не будет уродливых пузырьков. И такой слой ровненький получится.

Заломив бровь и всем своим видом показывая, как меня раздражают ее комментарии, высыпаю крахмал в миску с креветками. И только собираюсь перемешать, как она тоненько шипит, словно воздушный шарик, из которого выпустили воздух:

— Ой! Шшшшш! Ну что же вы прямо в миску? Нужно же было в пакет. Потом завязать его и встряхнуть пару раз. Тогда крахмал обсыпет креветки тоненько и равномерно. А у вас сейчас будут куски, которые при жарке отвалятся от панировки.

Ну все! Терпение лопнуло!

— Слушай, — шиплю я, — если ты сейчас не угомонишься, я тебя встряхну пару раз. Тогда ты обсыпешься равномерным слоем вежливости и такта. Не забывай, что кухня — моя. И этих морских гадов готовлю тоже я. Так что выдохни и засунь свое кулинарное искусство себе в… поваренную книгу!

— Ладно, — обиженно надувается она. — Вы правы. Извините! Тогда я лучше пойду душ приму.

Она уходит. Слава тебе, господи! Аж выдыхаю облегченно. Мало того, что я должна терпеть ее рядом с Гордеем, так она еще мне в кастрюли сует свой нос! С садистским наслаждением прижимаю креветки, обваливая их панировке из яиц и сухарей. Вот так бы эту стерву малолетнюю обвалять в панировке из грязи и коричневой субстанции, и выкинуть на помойку!

— Ух, какой аромат! — потирая руки, Гордей выходит на кухню и садится за стол.

Извлекаю креветки из кипящего на сковороде масла, кладу на тарелку и ставлю перед ним. Гордей бросает креветку в рот, не дожидаясь, пока я дам ему вилку.

— Обожаю чесночно-лимонный, с нотками сыра, аромат! В этот раз особенно вкусно вышло. Спасибо, Настюша!

В его голосе слышится такая фальшь, что я отхожу к раковине и поворачиваюсь спиной к мужу, потому что мне стыдно за него. За эту дурацкую попытку что-то исправить, нахваливая мою стряпню. Если бы неделю назад он увидел, что я не промокнула креветки бумажным полотенцем, убирая излишки жира, который он терпеть не может, а сразу подала ему, то он бы уже капризно скривился и прочитал бы мне длинную лекцию о моей невнимательности и забывчивости во всем, что касается готовки. А сейчас он совершенно не брезгует маслом, стекающим с креветок, и даже ест их руками, позабыв о том, что он вообще-то эстет. И, в первую очередь, в еде. Раньше мне так нужно было его одобрение! А теперь все равно: вкусно ему или нет.

— Вилку сейчас дам, а то совсем забыла, — беру вилку из сушилки, поворачиваюсь и меня буквально примораживает к полу.

На пороге кухни стоит Тата в моем любимом халате в подсолнухах, который я сняла полчаса назад. Точно помню, что положила его на кровать в спальне. Значит, она пошла в спальню и своими погаными ручонками трогала мои вещи. Это еще хорошо, что деньги, которые мне вернул Макс, я сразу переложила в сумку. Задохнувшись от возмущения, сиплю:

— Это… что… у тебя? — и тыкаю пальцем в халат.

— Извините меня! — лепечет Тата. — Я вещи купила, а про такие вот мелочи совсем забыла. Мне только после душа накинуть. Я сейчас сниму! Правда! — она взмахивает рукой, халат распахивается, и я с ужасом замечаю под ним мой бэби-долл такой же расцветки, как и халат –

черный в крупных подсолнухах.

— Лучше сними сама, — рычу я. — Немедленно! А не то я тебе помогу! — делаю шаг к ней.

— Да, я уже! Сорри! — бормочет она и испуганно пятится,

потому что я медленно иду на нее, зажав в руке вилку.

— Эй, девочки, вы что? — Гордей вскакивает из-за стола и становится между нами. — Настюша, перестань! — он осторожно отнимает у меня вилку. — Тоже мне нашли из-за чего ссориться! Держите! — он вытаскивает из кармана брюк две кредитки.

Одну дает Тате, другую мне.

— Вот! Идите в интернет и закажите себе там по десять халатов.

— Мне не нужно десять. Мне нужен один. Мой! — от злости я едва могу говорить.

Мало того, что она хозяйничает в постели моего мужа, на моей кухне, так теперь и в белье полезла? Я скоро трусы надену, а оттуда выпрыгнет она! Как надоедливый котенок, которого приютили из жалости, а теперь горько пожалели об этом. И если котенка жалко выбрасывать, то ее — ни капельки.

— Так, брэк! — Гордей хватает Тату и решительно, но мягко подталкивает ее к выходу. — Тата, ты иди в комнату Белки, там есть планшет в письменном столе. Настя, ты остаешься в гостиной, за своим ноутбуком. У вас есть… — он смотрит на часы, — ровно час. Через час приду и проверю, кто что купил. Заставлю показать, учтите! — он грозит пальцем.

— Но… — пытаюсь возразить я.

— Время пошло! — перебивает меня Гордей. — Чего стоим? — он хватает Тату за руку и увлекает в гостиную. — Разошлись по камерам! А я к себе в кабинет работать. Час! Ровно шестьдесят минут. Это еще не хватало! Уже каких только войн в истории человечества не было, но халатных не припомню.

Хватаю тарелку Гордея и с остервенением швыряю в мусорное ведро. Туда же летит новая сковородка, наполненная креветками. Вот тебе любимое блюдо! Получай свой деликатес! Тяжело дыша, опираюсь двумя руками о стол. Пытаюсь успокоиться. Меня трясет, как в лихорадке. Может быть, действительно, поехать к Белке в Англию? Прижаться к ней, затискать, зацеловать мою доченьку? Но что я ей скажу? Она ведь сразу увидит, в каком я состоянии. Она у меня умница. Очень эмоциональная и тонко чувствующая. Нет, нельзя ее дергать. Пусть поедет в свой летний лагерь во Францию, отдохнет, расслабится. У детей должны быть детские проблемы. Не нужно отнимать у них самую счастливую пору в жизни и вешать свой груз. Ничего я уже не хочу. Ни открытого брака, ни закрытого. Вообще ничего!

— Мы не договорили, — раздается за спиной тихий голос.

Я аж подпрыгиваю от неожиданности и резко поворачиваюсь. Передо мной стоит Тата. Она уже успела переодеться. И вместо моего халата на ней легкое платье. Как она подкралась так незаметно? У меня очень острый слух, но занятая своими мыслями, я вообще не услышала ее шагов. Она оглядывается, вытягивает шею, проверяя: не услышал ли что-то Гордей. Подходит ко мне вплотную и шепчет:

— Я только хотела добавить, что в вашем возрасте, Настя, бэби-долл носить уже просто неприлично!

Вот гадина мелкая!

— Ах ты ж тварь, — шепотом отвечаю я. — Ты меня достала! Я твою крысиную мордочку уже видеть не могу! Забыла, из какой помойки я тебя вытащила? А я напомню. Слушай меня внимательно! Отдавай мне половину денег, так как ты их не отработала, и вали отсюда к чертовой матери! Я отменяю наш договор, потому что все изменилось! Ты мне больше не нужна. И открытый брак не нужен. Поэтому, если будешь умной и отвалишь, то я не скажу Гордею, что сама подложила тебя под него. И тогда он реально поможет тебе избавиться от твоего дружка. Плюс еще сможешь поживиться. Разрешаю тебе подобрать объедки с моего барского стола. А если нет — останешься у разбитого корыта.

Ее губы вдруг растягиваются в гаденькой и злой улыбке.

— Что ж тебе все не так, стерва избалованная? — шепчет она.

И меня буквально передергивает от ужаса. Вместо трогательной и нежной маленькой девочки передо мной стоит взрослая наглая баба. Словно кто-то внезапно сдернул с нее маску. Я смотрю на нее и не понимаю: как это вообще произошло? Что изменилось? Откуда проступили эти чужие черты умудренной опытом гадюки? Даже голос ее изменился. Он стал ниже, глубже, в нем слышна легкая хрипотца.

— Ты все сказала? — спокойно спрашивает она.

Я от растерянности молча киваю, все пытаясь понять, кто эта незнакомка.

— Ладно, — она пожимает плечами.

И вдруг громко вскрикивает и со всего размаху бросается на стол для готовки, полностью приложившись об него лицом. Потом хватает себя за волосы, с силой дергает, вырывает клок и с визгом падает на пол.

Я отскакиваю назад, едва дыша от ужаса. Что происходит? А она, не давая мне прийти в себя, громко вопит, рыдая своим прежним тонким голоском:

— Пожалуйста, не нужно! Прекратите! Мне больно! Гордееееееей!

И тут до меня начинает медленно доходить весь ужас ситуации. Но осознать его в полной мере я просто не успеваю. В кухню смерчем врывается Гордей. Ошалело смотрит на рыдающую на полу Тату, которая держит в вытянутой руке вырванную прядь волос, потом на меня, снова на Тату. Бледнеет, как мел, и отчаянно вопрошает, воздев руки:

— Что ты творишь, Настя?

Он бросается к Тате. Осматривает ее. Эта мерзавка треснулась мордахой об стол сильно, но грамотно. Ее губы разбиты и уже успели распухнуть, но на лице нет ни царапины, ни синяка. А она, зажав в кулаке вырванные патлы, заикается и твердит:

— Я тттолько хххотела сказать, что сняла ее ххаалллатик. А она меня ударила лицом об стол. И волосы… вот… — она так натурально трясется, что даже я впадаю в ступор. Но все же пересиливаю себя и кричу:

— Она врет! Гордей, не слушай ее! Ты не видел, что здесь было! Она пришла, у нее лицо было такое… это невозможно объяснить, нужно видеть, короче, вообще не такое, как сейчас! И она сама об стол ударилась. И потом сама себе клок волос вырвала. Это чтобы меня обвинить! А я сама в шоке. Потому что она вообще не та, за кого себя выдает. Она же просто волк в овечьей шкуре!

Я торопливо выталкиваю из себя слова, и с каждым словом Гордей все больше бледнеет. И его глаза все шире раскрываются.

— Господи, Настя, — он с силой проводит обеими ладонями по лицу, словно вытирая его, — Господи! Ты сошла с ума! Ты себя слышишь вообще? Окстись! Приди в себя! Я прошу тебя!

— Гора, я знаю, как это звучит, — в отчаянье хватаю его за рукав рубашки. — Я понимаю, Гора! Но это правда! Клянусь всем святым! Белкой тебе клянусь!

— Не смей! Слышишь? Не смей клясться ребенком! — он так орет, что даже Тата на миг затыкается, испуганно глядя на него.

Его лицо краснеет, на шее вздуваются вены. Он хочет добавить что-то еще, но захлебывается слюной и замолкает, схватившись за горло. Подлетает к раковине, пьет из-под крана, сдергивает полотенце с крючка с такой силой, что крючок отлетает в угол, вытирает лицо и горько произносит:

— Я так и знал, что из этой затеи с открытым браком ничего не выйдет. И что все это ерунда!

— Да, ты прав, Гордей: это ерунда. Ничего нам уже не поможет, — соглашаюсь я.

Он мечется по кухне, нарезая круги, останавливается и снова орет:

— Нельзя так играть с людьми, как тебе хочется! Чем эта девочка виновата? — он подходит ко мне, хватает за плечи и заглядывает в глаза. — Ну скажи мне: чем? Ты ее сама привела ко мне. Ты впустила ее в дом, теперь выгоняешь. К тому же еще и избиваешь, вырывая волосы. Меня сводишь с ума. Я же сказал тебе: ее отправлю за границу, тебя — к дочери. До завтра-послезавтра потерпеть не могла? Совсем с катушек слетела?

— Да почему же ты веришь ей, а не мне? — сбрасываю его руки и хватаю за воротник рубашки. — После всех этих лет, зная меня, ты вот так легко поверил, что я ее избила? Как ты можешь, Гордей? Да выключи ты уже нижнюю голову и включи верхнюю! Я к ней пальцем не прикоснулась. Это она все сама. Не понимаю, что у нее за план, но он есть! Она все подстроила!

Тата снова начинает рыдать, мелко трясясь на полу.

— Я не могу слышать этот бред! — вопит Гордей, помогая Тате подняться. — Не могу! Ты пугаешь меня, Настя! Ты сейчас выглядишь, как городская сумасшедшая. Нет, слышать не желаю! Я забираю ее в гостиницу. Подожду, пока ты успокоишься, признаешь, что просто сорвалась. Да, это со всеми бывает. И с тобой тоже. И тогда мы спокойно все обсудим.

— Нет, Гордей. Я ее пальцем не…

— Хватит! — отрезает он, выбрасывая руку ладонью вперед. — Стоп! Больше ни слова! Говорить буду я. Если Таты здесь не будет, то и Хлыст сюда не заявится. Ему нужна только она. Так что в одиночестве ты в безопасности. Во всех смыслах. Все будет в норме: и телесное здоровье, и, главное, душевное. Хотя насчет второго я уже не уверен.