Глава 24

— Значит, ВатсАпп? И что мне надо делать? — спрашиваю, чувствуя себя полной дурой. Наверное, именно такой выгляжу в глазах Никиты. Хотя, судя по взгляду, он думает не о том, как научить меня отправлять сообщения. А как оттрахать. И то, что после короткой вспышки похоти мы лежали минут десять оглушенные, его не волнует. Да и с чего бы. Член уже готов. Да и во мне тлеет желание. И зажечь его способна лишь одна спичка. Толстая такая, горделиво покачивающаяся в такт мерному дыханию.

— Просто набираешь мне сообщение, ну или лучше фотографируешь. Например, — он направляет на мою грудь гаджет и слепит вспышкой. Неприятный холодок по телу. Воспоминания о единственной в жизни фотосессии заполняют голову паникой, и я отбираю телефон. Довольно резво разбираюсь, и как найти фото, и как его уничтожить.

— Ты чего?

— Не надо меня снимать, ладно? — прошу, откладывая телефон. Сейчас у меня на примете гораздо более привлекательная игрушка.

— Я бы никогда никому тебя не показал, — говорит Никита довольно серьезно, и мне даже хочется ему поверить, но пока что я верю только в его желание. Вот оно да, твердо как никогда.

Толкаю Никиту на подушку и залезаю сверху.

— Не смотри так, Ален…

— Как же? — спрашиваю, скромно опустив глазки на самый нескромный предмет в этой комнате.

— Ну, допустим, ты смотришь: «хочу быть оттраханной». А я не уверен, что после прошлого марафона я смогу даже двигаться, — да, это было быстро, жарко, почти бездумно. Оргазм я ощутила вспышкой, а теперь хочу смаковать каждую отведенную мне секунду. Хочу его облизать, каждую выпуклую мышцу, каждую вену.

— Да тебе и двигаться не придется. Я все сделаю сама, — провожу руками по твердому прессу, выше, по груди, чувствуя, как сердце внутри заиграло ритм сальсы. И вот уже скоро этот ритм подхватят наши тела. Хочу, хочу этого.

— Блять, — только и выговаривает Никита, когда моя грудь оказывается в опасной близости от его лица. Столь же близко, как влажные складки от налитого кровью конца. Его пальцы тут же щипцами хватают мои соски и тянут, вызывая острое желание вскрикнуть. Но больше всего заводит сам Никита. Не его тело. Не его член. Он. Сам.

Несет беднягу. Зрачки, как у наркомана, расширены. Смотрит, даже не моргает. И лицо такое хищное-хищное, многообещающее и призывающее в то же время опомниться. А на хрена, собственно? Вот правда, ради чего мне сейчас блюсти что-то там? Или ради кого? Сейчас, здесь, за закрытыми дверьми мы можем придаваться разврату, какой только наша развращенная душа пожелает.

Думаю, сейчас Никита в рот соски возьмет. Мне нравится, как он это делает. Он их словно сожрать хочет. Но судя по движению, он собирается сделать нечто иное. Гораздо более интимное.

Сглатываю и облизываю пересохшие губы, когда Никита подтягивает меня к себе, руками удерживая бедра разведенными, так, что большие пальцы очень точечно касаются половых губ. Раскрывают их, поглаживают. А проворный язык тем временем находит то самое нервное окончание и болезненно его дразнит.

Медленные уколы кончика языка сменяются быстрыми, то подбрасывая чувства, то придавливая их. Но все меняется в тот момент, когда он затевает настоящий поцелуй, вынуждая меня закрывать себе рот рукой, чтобы не закричать в голос. Потому что нет ничего слаще, чем это постепенное нагнетание предоргазменной бури, когда все тело немеет. Когда сердце готово выпрыгнуть из груди, когда настолько грязное, пошлое движение языка по клитору создает вокруг меня буквально сакральную энергетику, что возносит меня на небеса.

Но и там я побыла недолго, потому что мое бессознательное тело обрушивается на кол, стоящий и ждущий своего часа. Оргазм все длится, пока внутри меня пульсирует готовый к скачке член, а я лишь на мгновение открываю глаза, чтобы посмотреть на психа, что облизывается, на одержимого, что касается моей груди, как самого желанного предмета.

Никита свел меня с ума руками, теперь очередь дать понять, что ничего лучше секса со мной он не испытывает. Да, да, я хочу этого. Хочу запомниться ему алыми парусами, недостижимой мечтой, я хочу уничтожить его, как уничтожит меня любовь к нему.

Поднимаюсь, опираясь на грудь, чуть наклоняюсь и захватываю одной рукой в плен шею Никиты. Асфиксия один из видов эротического удовольствия. Меня учили, как правильно использовать удушение, но практика впервые.

— Ты что…

— Молчи.

Вниз-вверх. Раз за разом. Впиваясь ногтями в его грудную клетку. Рыча, как дикая. И двигаясь, словно это гонка на выживание. И тело медленно, но начинает прошибать новым удовольствием. Постыдным. Грязным. Порочным. Где-то даже чуточку мерзким.

— Как я хочу услышать твой крик, — хрипло смеюсь на его слова, но глотаю его, когда Никита врезается в меня с силой, да так, что член ударяет ровно в матку. Я бы действительно закричала, если бы не два его пальца, вонзившиеся в мой рот.

— Соси. Давай, соси их как мой член. Тебе же нравится мой член? — выдыхает он, и я чуть сильнее сжимаю его горло. Но подчиняюсь и сосу, влажно причмокивая, пока конец часто бьется о мою матку, словно пытаясь пробить ее. Разбить в кровь, сделать мне больно. Снова. Снова и снова. До сковывающего онемения в мышцах. До потемневших вконец глаз напротив. И так приятно сдавливать мужскую шею. Кажется, еще немного — и хрустнет под сильной хваткой.

Но Никита был бы не Никитой, позволь мне убить себя. Он воет, отбрасывает мою руку и буквально сталкивает меня с члена, кидает на спину, так что голова теперь свисает с кровати. А напротив огромный шкаф с назеркаленной дверцей. А там мы, как два зверя, рычащие на каждый толчок его члена. Тел, долбящихся друг о друга.

Никита теперь смотрит мне в глаза через отражение, скалит зубы и набирает темп, вдруг жадно впивается в сосок, продолжая выбивать из меня дух, пока в теле не просыпается новый хмельной взрыв, поглотивший меня окончательно. Но лишь до того момента, пока на лице Никиты не возникает гримаса боли, а член не разбухает, принимаясь исторгать все новые и новые порции спермы. Кажется, мое тело уже никогда не избавится от клейма, которое она ставит.

— Бля… Может и хорошо, что тебя не нашли в детстве, — что ты несешь? Что ты имеешь в ввиду?! — Иначе мы бы начали трахаться в первый день моего стояка.

Он еще и умудряется усмехнуться при этом.

Гнев вытесняет сладкую, как потока, негу.

Я с воем сталкиваю с себя ублюдка, так что тот падает на пол с хорошим таким ударом. Звучным стоном. И это доставляет мне какое-то особое, извращенное удовольствие.

— Ты больная?! Нахрен так делать?! — вскакивает Никита мгновенно в боевую стойку, вот только боец пал.

— Да потому что думать надо, когда рот открываешь! — кричу, уже не волнуясь о том, что меня могут услышать.

— Не понял!

— Зато я поняла, что лучше всего мне было сдохнуть, чем поколебать твою благочестивую душонку. Но знаешь, что? Лучше бы я трахалась с тобой, чем жрала кору на деревьях, чем получала удары в живот за побеги. Лучше бы я залетела от тебя в пятнадцать, чем видела, как рожают в полевых условиях.

— Алена, ты рожала? — в шоке замирает Никита, смотря на меня широко открытыми глазами. А я смеюсь с этого идиота. Ему о том, как было больно, а он беспокоится о том, чтобы я ему чужой приплод не принесла.

— Нет, идиот! Я же о другом толкую! — объясняю, как будто на арабском русскому как пройти в библиотеку. — Если ты думаешь, что женщинам проще раздвинуть ноги, то глубоко заблуждаешься! Ты ничего не знаешь об этой жизни. И поверь мне, просто хорошо трахаться — недостаточно!

— Я не хотел… — сдается он под моим напором, а мне от его «не хотел» плакать хочется. Я ненавижу слезы, потому что они никогда никому не помогали. Слезы бесполезны, если кто-то хочет причинить тебе боль, а значит их надо сдерживать, чтобы наоборот вводить любую мразь в недоумение.

— Хотел. Хотел. Тебе очень хочется уколоть меня побольнее. Унизить, потому что так ты скрываешь, что я на самом деле для тебя значу. Так ты скрываешь своё чувство вины.

— Я не виноват, что ты стала…! — часто дышит, снова срывается на крик, но слово «шлюха» уже произнести не может. Прогресс…

— Так и я тоже! — ору в ответ, резво собирая с пола свои вещи. Никита останавливает меня на выходе, вдавливает в дверь, хочет поцеловать, что-то пытается сказать, но в ушах такой гул, что только и слышу его недавние слова:

«Хорошо, что тебя не нашли».

Дрожу как от холода, пока он пытается найти мои губы, но в итоге я нахожу его. Зубами. Так, что чувствую металлический вкус крови.

Пока Никита в шоке отстраняется, вытирая раненную губу, я, почти не слыша, что говорю, выдаю:

— Жаль, что ты не пытался запихнуть мне в рот член, я бы с удовольствием его откусила.

Больше не в силах смотреть на его ошалелую рожу, выбегаю из спальни. Надеюсь, никто не сбежится посмотреть, что за треш происходит в комнате принца Самсоновых.

В своей спальне сразу бегу в душ, включаю холодный режим на максимум, чтобы опомниться и снова постараться стать хладнокровной. Почему-то с Никитой получается все хуже и хуже. Почему-то с ним слезы все чаще грозятся показаться на видевших дерьмо жизни глазах. Он словно вскрыл заваренную банку сгущенки, и теперь от эмоций начинает тошнить, как когда-то тошнило от сладости сгущенного молока.

Обнимаю себя за плечи, пока хлесткие ледяные струи смывают с меня волны горячей обиды. Злости. Гнева. Я все пытаюсь взять себя в руки, пытаюсь оправдать Никиту. Он же действительно не хотел меня обидеть? То есть, именно в тот момент, после оргазма, сказал первое, что пришло ему в голову. То есть первое в голове возникло, что он не прочь трахать меня с самого раннего возраста. При этом такое не вяжется с имиджем благочестивой семьи слуги народа. То есть лучше бы я действительно умерла. Отличная логика, отличные мысли в голове после крышесносного секса. А главное, как льстит мне. Ух….Знать, что для кого-то являешься проблемой, всегда приятно.

Выхожу из душа, только когда тело уже занемело, а зубы начали стучать друг о друга. Стучат не только зубы, но и в дверь. Окно я закрыла, так что Никите только и остается, что подрабатывать дятлом.

— Алена… — голос за дверью, кажется, не собирается извиняться. Ну и правильно. Кто вообще извиняется перед проституткой?

— Я хочу спать, — начинаю я игру, но слышу то, что погружает меня в уныние.

— Мне надо уехать. Вернусь завтра, и мы поговорим.

— Не утруждайся, — отвечаю я, подходя все ближе, наполненная желанием рвануть к Никите, остановить его, отомстить за обидные слова. Поцелуем…

— До завтра, Ален, — не поддается он на провокацию, и комната мгновенно наполняется тишиной и моим прерывистым вздохом. Ушел. А я так и стою, замерев, не веря, что то, что было так хорошо — закончилось.

Был секс и нет секса.

И тело помнит, жаждет повторения, вот только душа болит. Словно у обжоры, который сорвался с диеты и запихнул в себя по меньшей мере торт.

Вздрагиваю только, когда шум гравия обозначает приезд такси.

***

Зря Никита сказал про то, что вернется завтра. Потому что весь следующий день как будто застыл в ожидании этого подонка. И я совершенно не понимаю, как себя вести. Имею ли я право обижаться. Имею ли я право отлучать его от тела. Да и хочу ли?

Ответы на мои вопросы ждут меня в его спальне, куда я все время боялась заходить одна. Но уже после ужина, после того, как все отправились спать, я в трепетном ожидании любовника зашла в его обитель и была в немом шоке, когда нашла это….