Глава 25

За окном уже стемнело, свет уличной лампы пробивался сквозь полуприкрытую портьеру. На небе медленно зажигались звезды, словно фонарщик протирал каждую от пыли, чтобы они горели ярче. Но все это стало не важным. Мир превратился в одно сплошное «не важно», пока я смотрела в папку.

Ее не найдешь с первого взгляда. Нет. Она спрятана хорошо. Просто увидев голубой пластиковый уголок, я не удержалась. Залезла в тумбочку и теперь пожинаю плоды своего любопытства.

— Что ты рисуешь?

— Ну что я могу рисовать, кроме тебя.

— Я не что, а кто.

— Ты самое лучшее «кто» на свете.

Сглатывая слезы, перебирая рисунки, я перебирала в голове воспоминания.

Рисунки уже поистрепались, бумага стала мятой. Но это были те самые рисунки Никиты, которые он делал еще в приюте.

Вот я с двумя косичками. А вот наши сплетенные пальцы. Он тогда даже мой порез от банки сгущенки умудрился нарисовать. Вот здесь он худо-бедно смог изобразить, как расчесывает мне волосы.

Отодвинув папку, закрывая ее, словно это поможет остановить поток слез, я смотрю в пустоту и не верю в происходящее. Он сохранил их. Даже не так. Он съездил в приют, нашел их и сохранил. Отрывки самого счастливого времени в моей жизни.

В детский дом я попала с рождения. Не знаю, умерла ли мать, или просто отказалась от меня. Но когда я спросила о матери воспитательницу, мне сказали, что мы все брошенки. Никому не нужны. Даже государству. Я как-то смирилась с этим знанием. Училась драться, училась воровать, сбежать пыталась. Но все закончилось, когда появился Никита.

Чистый, прилизанный, явно из обеспеченной семьи. Приемной, как теперь выясняется. Я хотела отобрать его рисунки, такими замечательными они мне показались. Мы подрались, и все унесло ветром. Он тогда кричал, хотел снова меня ударить, а потом махнул рукой и сказал, что нарисует новые, а мне не покажет. А я все равно перелезла через забор и собрала кое-что. Принесла в знак примирения. Он ничего не сказал, потому что рисовал. Но когда я попыталась уйти, схватил за руку и предложил посидеть рядом.

Сколько же в этом было детской искренности. Сколько чистоты. Именно эти часы наблюдения рядом с ним я вспоминала с особой теплотой, потому что они, словно белая краска, смывали грязь с моей жизни. Ну как смывали — пытались.

Никита уже тогда был мажористым, но вместе с тем добрым, отвечающим за свои слова. Что говорить, что я стала воспринимать его, как Бога. Ведь он меня всегда защищал. Это было таким правильным, хоть и некоторые моменты кажутся глупыми.

И это глупое клеймо, вырезанное кровью…. Мы сделали это, когда подслушали, что нас будут перевозить, потому что рожей вышли. Мы хотели себя изуродовать, но не успели.

Никита мог стать каким угодно ублюдком, но в его душе тоже хранятся воспоминания о светлом времени, когда мы не болели похотью, когда мы были братом и сестрой.

— На веки вечные.

— На веки вечные.

Первым порывом хочу забрать папку в свою комнату и спрятать. Обязательно забрать, когда буду уходить из этой семьи. Это неизбежно, как и то, что Никита однажды станет депутатом. Изменить мир он жаждал еще в раннем детстве. И кто я такая, чтобы ему мешать?

Я снова открываю папку, постоянно стирая слезы, чтобы не закапать хрупкие листы. Потом вижу уже новые рисунки. Там вроде бы я, но другая. Черты лица смазаны, тело походит на героинь аниме с большой грудью. Мальчик рос и фантазировал. И в этих фантазиях не было уже ничего невинного. Особенно в одном из последних рисунков, где над девочкой нависла угроза в виде голого мальчика.

И как бы это не было пошло, я улыбаюсь. Потому что все это наше с ним. Все это желание быть вместе. Интересно, когда он перестал рисовать? В какой момент отец ему сказал, что это не мужское занятие, а повел его в школу бокса или еще каких боевых искусств. Когда Никита похоронил меня в своей памяти, как и запрятал эту папку?

От просмотра рисунков, уже не знаю, какого по счету, меня отвлекает хруст гравия. Приехал…

Я тут же собираю рисунки и хочу рвануть в свою спальню, но хлопок дверцы машины вынуждает меня подойти к окну и взглянуть на приехавшего на такси Никиту, который смотрит в мое окно.

Сглатываю, осознавая, что обида, что я лелеяла весь день, больше не стягивает грудь. Там другие чувства. Света. Тепла. Любви. Что-то большое, как солнце, что-то бесконечное, как Вселенная.

Я люблю Никиту.

Я. Люблю. Его.

Что бы он не сказал и сделал, буду его любить. Задохнувшись от нового знания, от чувств, что стянули пленкой кожу, я убираю папку на прежнее место. Куда я теперь. Теперь только с ним, пока я здесь.

Раздеваюсь до нага и укладываюсь в кровать. В кровать Никиты, которая даже после смены белья заполнена его запахом. Терпкий, древесный, теплый, родной. Нежусь на свежих простынях, отсчитывая секунды до его появления. Он скорее всего заглянет сначала ко мне. Нахмурится, потом пойдет к себе, чтобы принять душ, а тут я. Нагая, ждущая, готовая принять его в себя без прелюдий.

В теле уже поток лавы стремительно движется по венам, наполняет меня желанием и острой жаждой. И только одному человеку под силу ее утолить.

Замираю, когда дверь в спальню открывается, и на пороге появляется четкий отчерченный мужской силуэт. Замок щелкает, и я понимаю, что замечена. Зажмуриваюсь, быстро думая, что бы такого остроумного сказать, чтобы не сразу признаваться в любви и полной капитуляции, но просто с трепетом слушаю, как он скидывает одежду, как она тяжело падает на ковер, как гнется от веса кровать справа от меня.

По коже мельком скользит ветер от того, что Никита отгибает одеяло, в миг это ощущение сменяется жаром, потому что любимое тело уже близко. Так близко, что сердце скачет как бешеное.

На миг, только на миг мне кажется, что я могла перепутать. Ведь кто угодно мог зайти в открытую дверь, лечь рядом с жаждущей секса девушкой. Но все страхи рассеиваются, стоит ему открыть рот.

— Привет, — целует Никита меня в висок. Пальчики на ногах поджимаются от удовольствия и от того, как он рукой проводит по изогнутому бедру. Обводит коленку, трогает лодыжку и ведет касание обратно. К внутренней стороне. Нежно. Трепетно, до дрожи.

Мне нужно ответить, а я не могу произнести ни слова. Да и ни к чему они. Разве что:

— Привет.

— Я думал, нарвусь на фурию. Даже купил подарок, который в нее кину, чтобы задобрить. А тут лежит ласковая кошечка…

— Какой подарок? — распахиваю я глаза. Уже думаю, что смогу унести его с собой, когда эта сказка закончится.

Никита смеется, рассматривая в полумраке мое лицо. Долго, до неприличия, пока вдруг не вытягивает руку вверх, поражая меня переплетением вен на твердых мышцах.

Но самое интересное свисает с пальцев. Цепочка. А внизу кулон с несколькими бриллиантами. Знак зодиака. Рыбы.

— Обалдеть. Ты помнишь? — тут же сажусь я, с восторгом рассматривая блестящую вещицу. Ювелирная, но для меня была бы важна и из бумаги. Даже важнее.

— Я все помню, Ален, — говорит Никита хрипло. Тащит руку дальше, так, чтобы кончик кулона коснулся соска ноющей груди, так, чтобы я вздрогнула и ощутила, насколько мне не хватало Никиты. Его члена. Его похабных слов, что кажутся музыкой, пока он на мне.

— Повернись, — просит он и помогает развернуть меня спиной.

Я увожу волосы на одну сторону, ощущая, как стягивает легкие от нехватки воздуха. А Никита не торопится, он наслаждается каждой секундой, смакует взглядом каждый участок моего дрожащего тела.

Апогеем становится прикосновение. Медленно, чертовски медленно Никита скользит пальцами по линии позвоночника. После чего закрепляет подарок на шее. Целует плечо, и вдруг руками накрывает грудь. Мнет, щиплет соски, так что я выгибаюсь и утыкаюсь затылком в твердое плечо.

— Вчера я понял одну вещь, — шепчет он, продолжая мять грудь, спускаться по животику и дальше. К голому лобку и мягким половым губкам, что уже покрылись липкой влагой.

— Какую? — напоминаю я о его словах, хотя самой меньше всего хочется говорить. Лучше чувствовать, как два пальца обводят по кругу клитор, безошибочно определяя, как мне сделать хорошо. — Что точно знаешь, как меня возбудить?

— Это я и так знал. Вчера я понял, что никуда не отпущу тебя, — приехали… — Я больше не хочу тебя терять, понимаешь?

Никита разворачивает меня к себе и обхватывает лицо большими, горячими ладонями, вызывая трепет и страх. Что же дальше? Что ты скажешь мне сейчас? Никита молчит, только смотрит в глаза, что уже застилают слезы отчаянного счастья.

Он проводит большим пальцем по губам, сминая их, а затем то же проделывает ртом. Я все еще моргаю, пытаюсь сдержать слезы, но они как назло делают сладкий поцелуй соленным. Словно песчинка, застрявшая в туфле.

— Ты моя, Алена. И ничего больше это не изменит.

— А как же прошлое? — еле выговариваю я.

— Плевать, — беспечно отмахивается Никита, снова и снова покрывая мое лицо, шею, грудь мелкими поцелуями, каждый словно ожог, оставляющий клеймо. И каждый погружает меня в единственный инстинкт подчиниться своему мужчине. — Я слишком долго ждал тебя, чтобы отпускать. Я больше не хочу на тебя дрочить.

Смешок вырывается из горла. В этом весь Никита.

— И не надо, — сдаюсь я, понимая, что пока Никита хочет, я буду рядом. Обнимаю его за плечи, притягиваю к себе, трусь грудью об его. — Если что, я сама тебе подрочу.

Никита прижимает меня к себе и трепетно касается губ.

— Твои ручки — это прекрасно, но внутри гораздо лучше. Раздвинь ножки, сладкая. Я соскучился, — просит он, и я с радостью оплетаю его бедра ногами, сразу нарываясь на влажный конец. Никита без церемоний проникает внутрь и на мгновение замирает, словно действительно долго этого ждал.

А меня кроет. Ощущение того, как внутри тебя распирает плоть любимого, самое острое, особенно, когда член проникает до самого конца.

Особенно, когда бедра сами принимаются двигаться волной в такт дыханию и биению сердца. Меня заполняют чувства небывалого ранее восторга, когда руки Никиты по-хозяйски сжимают талию. Пока он наблюдает за лицом, я буквально насаживаюсь… Быстрее, все быстрее, пока не теряюсь от звуков пошлых шлепков, собственных стонов, бури, что хлещет каплями дождя, когда фрикции члена становятся почти беспрерывными.

И если я думала, что Никита скучал, что он быстро сможет кончить, то я заблуждалась, потому что Никита словно дорвался до сладкого и хочет насытиться им до тошноты.

Первая позиция сменяется второй. И вот я уже лежу на спине, пока член таранит меня снова и снова, пока крики наслаждения заглушает язык, имитирующий соитие во рту. Но и этого Никите мало, и вот я уже стою раком, а он елозит головкой по промежности от скользких губ до кнопочки ануса.

— Хочу твою попку, девочка… — так возьми, вот же я. — Но при этом хочу, чтобы ты кричала. Хочу слышать, как ты кричишь мое имя. Хочу, чтобы знала только одного любовника. Ты будешь только моей, понимаешь?

Как будто я могу быть против…

Он хватает пятерней мои волосы, запрокидывает голову назад и врезается на полную длину, так, что влагалище, уже и без того чувствительное, принимается его обволакивать, сжимать. Никита почти валится на меня от переизбытка возбуждения, а меня сносит из реальности оргазм. Яркий, острый, сверкнувший в мозгу вспышкой.

— Бля, еще теснее и мой член сломается, — шепчет мне в ухо Никита со смешком и принимается двигаться. Резко. Грубо. Без нежности, с которой он еще пол часа назад целовал меня. — Просто кайф.

Он вдалбливает меня в кровать, сжимая одной рукой задницу, а другой закрывая рот, потому что от силы толчков мне сложно сдерживаться. Мне сложно сдерживать и поток чувств, что бурлит в теле, как бурлит сперма в мошонке, готовая вот-вот заполнить лоно.

— Никита, я люблю тебя.

Но мои слова крадет рык Никиты, когда он разгоняется на полную скорость, не прекращая долбить даже тогда, когда оргазм отпускает нас из своих оков. Потому что похоть все еще держит в плену. До того самого момента, пока мы не засыпаем, сплетенные телами, склеенные липкой спермой, как самым надежным фундаментом.