Глава 27

— На этот раз держитесь подальше от воды, — с улыбкой говорит Тамара, нарезая сыр, пока я укладываю в корзинку яблоки.

Я ей рассказала. Может в надежде, что она побежит трепать главе семейства, а может быть, потому что устала держать все в себе. Лисса классная, но с ней откровенничать я не решаюсь. Все же домоправительница при всем своем строгом образе, которого она добивается пучком на голове и черно-белым нарядом, гораздо привычнее. Правда горничные считают ее чуть ли не Гитлером в юбке. Со мной же она неизменно приветлива и даже дает иногда познать азы русской кулинарии.

— Никита обещал лес, — смеюсь я. Правда он обещал, что поедем мы вдвоем, но Анька навязалась с нами. — Так что все будет чинно мирно.

— Надо было с Аней построже, отправились бы сами, — хмурится она, от чего на лбу проявляется складка. Всегда, когда она о чем-то размышляет. Например, добавить ли еще специй в мясо. Но сейчас она думает не о готовке. — Мне кажется, Никите очень не хватает света, который ты излучаешь.

— Тамара, — грустно усмехаюсь, делая бутерброды, поглядывая на романтичную старушку. Пусть верит. Не говорить же ей про пробку, что я тайком вытащила из урны, чтобы горничные не нашли. — Не уверена, что ему этот свет нужен. Да и что этот свет существует.

— Ты не ценишь себя.

— Меня ценит Никита, этого достаточно… — укладываю салфетки и бутылку домашнего компота, закрывая корзинку. Высоко ценит, как алмазную пыль на пробке, которую я расплавила в камине ночью. Жаль воспоминания о ней так легко не сгорают.

— Недостаточно. Тебе пора научиться любить не только Никиту, но и себя. Прошлое надо оставлять в прошлом, — качает головой Тамара и только я хочу ей сказать, что это не так легко. Как в миг прижата к объёмной груди. — Если бы у меня была дочь, я бы хотела, чтобы она была такой.

От этих слов горло сдавливает порцией слез, но я как обычно их сглатываю. Ни к чему слезы. Целую мягкую щеку и улыбаюсь.

— Спасибо. Жаль, что тебе так и не довелось завести детей.

— Ну что ты такое болтаешь? Я, знаешь ли, женщина в самом соку, — хохочет она, и я вместе с ней.

Именно в этот момент в кухню заглядывает Никита.

— А что это тут за веселье без меня? — спрашивает он, лучезарно улыбаясь. Потом с одобрением осматривает мой свободный комбинезон салатового цвета и целенаправленно пересекает большую светлую кухню, поскрипывая белыми кроссовками.

— Ну какое же веселье без принца? — спрашивает Тамара. Прежде чем Никита успевает ко мне подойти, она разворачивается и толкает ему большую плетенную корзину с едой.

Зная, что там лежит, у меня уже текут слюнки. Мне никогда не хотелось столько есть, как в этом доме. У меня и возможностей-то и не было.

— Здесь точно хватит? — интересуется принц, а я хмурюсь, прекрасно зная, к чему он клонит.

— Тут еды на военный отряд.

— Так я только отвернусь, Аленка все съест.

— Сначала я съем тебя, — скалю зубы. — А потом уже корзинку.

Тамара уже отходит к плите, а мы с Никитой машем ей рукой и направляемся к выходу. Плечом к плечу.

— Давай лучше я тебя, — касается его плечо моей обнаженной кожи, от чего по телу как будто бежит ток. — Ты не потеряешься на фоне травы?

— Если что, разденусь, — улыбаюсь и чувствую, как озарение легкого, как моросящий дождь в летний зной, счастья захватывает меня. А как может быть иначе? Никита рядом. Он улыбается. Скоро нас ждет много разговоров, смеха. Будут прогулки по лесу, по которому раньше мне удавалось только убегать. Что может быть лучше? Если только украденный поцелуй за лестницей, пока никто не видит. Когда твердые губы, словно смазанные солнечным теплом, скользят по моим, возбуждая все самое яркое в душе. Когда кончик языка щекочет нижнюю губу, а верхнюю Никита уже втягивает в рот.

— Жаль, что Аня едет, я бы тебя…

— Не говори, — ласкаю губами его шею, пока его рука стискивает зад. — Не говори. Твое тело все равно скажет лучше.

— Когда?

— На природе клонит в сон. Так что есть шанс урвать минутку, пока Анюта уснет.

— Думаю, даже две.

— Ты себя недооцениваешь, — пальчиками пробегаю по твёрдому стволу и, когда Никита хочет снова меня поцеловать, прижать к себе, утекаю вниз и выскакиваю из-под руки.

Никита стискивает зубы и ударяется лбом о панель стенки лестницы с тихим стоном боли. Поворачивает голову и снова опаляет взглядом, словно уже давно скинув с меня покров одежды. Обнажив сущность, что теперь принадлежит ему.

От этого щеки горят ярче, в горле пересыхает, и я отворачиваюсь, чтобы не сорваться и не пропустить целомудренный пикник.

Никита меня так хочет. И как же это приятно. Приятно знать, что такой эффект ты оказываешь не на клиента, а на мужчину своей жизни.

— Я буду мстить тебе… — говорит он за спиной, подталкивая меня бедрами…

— Я буду ждать с нетерпением, — убираю заплетенную косу за спину и иду дальше. К выходу.

Где на крыльце уже скачет Аня, что-то восторженно рассказывая Мелиссе. Я вот все думаю, догадывается ли мать, что запрет отца давно нарушен? А отец? И как они к этому относятся?

— Какая маленькая корзинка, — смеется она, тоже порой подтрунивая над моей любовью к еде. — Только для тебя, Алена?

— Да, а ваших детей я оставлю на закуску, — смеюсь я, пока Аня уже бросается ко мне и рассказывает, что отец разрешил ей идти заниматься в черлидеры своей школы.

Это был конфликт последних дней. Юрий был против, так как это несерьёзно, не сравнится со школой олимпийского резерва. Но тут, я думаю, на решение повлияла Мелисса. И это заставляет меня испытывать легкую зависть, ведь когда еще я смогу вот так же легко влиять на Никиту.

— В машину! — говорит Никита и укладывает корзинку в багажник Вольво. Вопрос, что он сказал отцу, я так и не задаю. Сейчас мне так хорошо, что меньше всего я хочу нарываться на ссору и портить такой замечательный день.

Мелисса целует дочь, потом меня и машет Никите, наказывая нас беречь.

Мы с Аней за руку идем к машине. Она уже садится назад, а я хочу сесть вперед, как вдруг Никита, держащий мне дверь, смотрит вдаль. Туда, откуда обычно приезжают из города машины.

Кованые ворота, что от дома находятся на расстоянии метра ста, открываются. И вот мы уже слышим шум нескольких машин.

Я поворачиваю голову к Никите. Он хмур и напряжен, а я невольно смотрю в небо. Кажется, небо должны заволочь тучи, а там ни облачка. Тогда что случилось? С натянутой улыбкой, пока звук авто все ближе, спрашиваю:

— Все нормально?

— Не совсем.

Что люди знают о боли?

О той, что лишь касается нервных окончаний, вроде зубной, головной, от укуса насекомого или укола — много. Эти варианты с ними всю жизнь и переносить их легко.

А если говорить о более глубокой, например, от ножа, что разрезает плоть, или пули, что заставляет испытывать агонию во всем теле? Или от палок, что в кровь сбивают ступни, чтобы не сбежала.

На самом деле большинство людей даже не догадывается о настоящей боли.

Я не догадывалась.

Раньше любая боль касалась лишь тела. Но оно сильное и способно к регенерации. Но разве можно склеить рванные края души? Никогда не думала, что боль душевная может быть сильнее, чем боль от удара по голове.

Вроде в ушах звенит так же, только боль свинцом заливает вены, заставляет испытывать адские муки. Именно их я ощутила, когда она вышла из кабриолета.

Идеальная. Наверное, именно такой должна быть Одри Хепберн в наше время. Аккуратная шапочка темных волос на голове, светлый комбинезон из кожи и закрытые босоножки и весь этот образ дополняет платочек на шее. Мельком осмотрев себя, становится стыдно за свои открытые колени. Одна из них поцарапана, потому что Никита вчера изъявил желание потрахаться на полу. Потрахаться со мной, пока его ждет этот идеальный образец первой леди.

О том, что она его невеста, мне даже спрашивать не пришлось. По виноватой роже Камиля, выходящего из другой машины, да и Никиты, что пытается прожечь мою щеку взглядом, все становится ясно.

Ах, да. Еще и Аня.

— Надя! Надя приехала! — кричит она, выскакивая из машины, бросаясь на девушку. Та крепко прижимает ее к себе, достаточно искренне, чтобы поверить, что ей это приятно.

Прекрати, Ален. Нельзя относиться предвзято к незнакомому человеку и искать подвох в ее поведении только по тому, что она тебе не нравится.

На самом деле нравится, так нравится, что я бы с удовольствием отправила ее к ангелам, там таким идеальным и место.

— Привет, ласточка, — боже, меня сейчас стошнит. — А это должно быть Алена?

Она поднимается в весь свой рост, почти с Никиту и, так же приветливо улыбаясь, идет к нам.

Вот только обнимать меня не надо.

Фух.

Руку пожать я могу. А вот смотреть, как ты прикасаешься к губам, что недавно уносили меня в пучину восторга, нет.

— Собрались покататься? — спрашивает она так, словно действительно ничего не понимает. Не понимает, что приехала и просто рвет мне сердце.

Никита молчит.

Ну что ж, его понять можно. Но почему именно сегодня? Почему, твою мать, сегодня!

— Мы…

— У нас пикник! — кричит Аня, показывая на багажник. — Там огромная корзинка с едой.

— Вот и отлично. Поесть мы любим, — слышу незнакомый голос и только сейчас замечаю еще трех человек. Две девушки и метросексуального вида парень. Он бы мог показаться геем, если бы уже мысленно меня не вытрахал.

— Ну что вы застыли, ты не рад сюрпризу, Милый? — вопрошает Надя, делая большие глаза.

— Мы вроде договорились увидеться завтра, — довольно напряженно говорит Никита и больше не смотрит на меня.

Да, не смотри. Потому что боюсь тогда мне захочется твои глаза выдавить большими пальцами и подать к столу твоим чинным, богатым друзьям.

— Завтра, завтра…. Я тебя почти не вижу. Завтра ты снова будешь работать. А людям иногда нужно отдыхать. Верно, Алена?

— Верно, — почти не дыша отвечаю, чувствуя, как в глазах темнеет.

Такое ощущение, что я в котле варюсь из собственной глупости, а они все стоят кругом, показывают пальцем и кричат: «шлюха! Что ты думала? Что он будет только твоим?!».

— Никита очень много рассказывал о тебе.

Слова даются с трудом. Еще одно и я свалюсь в обморок, но при этом довольно дико ища причину скрыться хотя бы на пару минут. Две минуты пережить боль и снова улыбаться. Потому что никому не нужны мои слезы и стенания по поводу того, что меня лишили мечты

— Я так и знала… — смеётся Надя звонко, снова повиснув на Никите, а я наконец вспоминаю:

— Мы же забыли покрывало! — восклицаю я и улыбаюсь, еле сдерживая истерику. — Вы садитесь в машины. Я скоро…

Разворачиваюсь, бегу в дом и хочу подняться по лестнице. Но оттуда спускается Мелисса. Знала ли она о Наде. Конечно. Все знали. Так почему я как дура верила, что Никита только мой?

Когда это секс стал синонимом верного мужчины? Почему, имея за спиной такой опыт, я опростоволосилась на первом же повороте? Потому что влюбилась? Потому любовь возвращает человека к первобытным инстинктам, а мозг превращает в желе? Почему я не поняла, что у молодого красивого парня уже есть девушка?! И самый страшный вопрос… Остановило бы это меня. Еще страшнее. Остановит ли теперь? Смогу ли я сопротивляться зову сердца и плоти, если Никита снова войдет в мою спальню?

Сворачиваю в коридор, почти не глядя. Сжимаю зубы от гула в ушах, добираюсь до ванны и закрываю дверь на защелку.

Отхожу, пошатываясь, словно она может напасть, потом бегу к унитазу.

Желудок неожиданно дает бой и меня рвет. Слезы так и не льются. Они есть, но я настолько привыкла их сдерживать, что слезные протоки высохли.

Упираюсь руками в края унитаза и дышу, словно рожать собираюсь. Часто, часто. Больно, больно. Душно, душно. Зной пустыни, стыд аукциона, боль плетки, страх смерти. Все самое ужасное и пережитое слилось в единый вихрь, который кружит, который раздирает болью грудную клетку.

Просто переживи, Алена. Просто переживи это и иди дальше.

Неужели предательство мальчика хуже сломанных ног? Неужели невеста любимого это хуже, чем психиатрическая клиника. Неужели это все такое не важное, хуже мужика, что, не добившись расположения, исполосовал твое тело?

Ты просто тело. Они все видят просто красивое тело. А душу спрячь так далеко, как только можешь. Так далеко, чтобы никто никогда больше не нашел.

Никто и никогда.

Отрываюсь от унитаза и иду умываться. А потом, посматривая по сторонам, бегу в комнату Никиты. Забираюсь в тайник и вытаскиваю рисунки. Они больше ему не принадлежат. Он давно забыл эту маленькую нарисованную девочку. Теперь я для него лишь кукла, которая принимает ту похоть, что приличная жена не терпит. Ту грязь, что она сметает с идеально выглаженного платочка.

Теперь эти рисунки мои. Думаю, он даже о них и не вспомнит.

Иду к себе и прячу их. Вот, что я заберу. Ни украшения, ни гаджеты. Только самые лучшие воспоминания

Никто не найдет мою душу, как бы сильно она не просила об обратном.

Беру тот самый плед и спускаюсь вниз, теперь тоже приветливо улыбаясь.

Все уже расселись по машинам, только Никита стоит и курит. Дым возле него даже удивляет, но я ничего не говорю. Только махнув рукой, иду к машине Камиля.

— Алена, садись сюда! — кричит он, а у меня возникает лютое желание показать ему средний палец. Но я только растягиваю губы в бесчувственной улыбке, а какой еще может улыбаться шлюха? Машу уже Наде и Ане, что сидят и ждут старта.

— Никогда не каталась в таком огромном внедорожнике. Камиль, позволишь?

— С превеликой радостью, детка, — вылетает он из тачки и отрывает мне двери, помогает сесть. Сам садится за руль и только открывает рот, как я уже поворачиваюсь к паре, что едет сзади.

— Привет, я Алена.

— Привет, я Диана, а это…

— Артур.

— Ну вот и познакомились, — улыбаюсь я Камилю. — Отличный будет пикник. Незабываемый.