Глава 17
Марианна
Левое плечо награждают мягким, но всё же требовательным поцелуем. Потом он сменяется ещё одним, но уже выше, скользнувшим на шею. Уверенные прикосновения твёрдых губ и влажная дорожка, проложенная языком, вызывает дрожь.
Кожу покалывает мурашками предвкушения. Сонная дрёма ещё не полностью испарилась из тела. Безумно приятное состояние на грани сна и яви, когда всё-всё кажется возможным и совершенно лень открывать глаза.
Однако кое-кто настойчиво пытается меня разбудить и привести в чувство. Когда лёгкие поцелуйчики в шею не достигают нужного эффекта, кое-кто переходит к более активным действиям.
Пуговицы на рубашке быстро выскальзывают из пройм.
На правую грудь ложится горячая, крепкая ладонь, а левая оказывается поймана в плен алчных губ. Мягкий, нежный сосок от грубоватой, настойчивой ласки мгновенно твердеет, становясь словно камушек, такой же напряжённый и тугой.
Влажный круг языком, который настойчиво лижет и бьёт кончиком по самой верхушке заставляет меня простонать вслух и вскрикнуть, когда в ход идут крепкие зубы, зажимая ареолу.
— Ты уже не спишь, Анна-Мария. Хватит изображать из себя спящую красавицу!
Бекетов…
— Ммм…
— Это всё, что ты можешь сказать?
— Ещё сплю.
— Маленькая лгунья, — порыкивает мужчина и, стянув одеяло, шлёпает мою попку ладонью. — Вставай. У нас мало времени на сборы.
— Мы куда-то уезжаем?! Куда?! Наверное, прочь из дома твоего папаши! — подскакиваю на кровати. — Боже, это самая-самая лучшая новость!
— Уменьши пыл, Проблема, — легко усмехается Бекетов. — Уехать навсегда мы пока не можем, но кое-чем я тебя всё же порадую.
Слова Бекетова огорчают меня, ровно на секунду. Но у меня слишком хорошее настроение, чтобы зацикливаться на трудностях.
Гораздо больше я обращаю внимания, как Бекетов говорит «мы», и это происходит всё чаще и чаще.
Пусть киллер и выглядит холодным и независимым, короткое словечко «мы» вселяет надежду, что у меня всё же есть шанс завоевать его сердце и стать для него любимой.
— Значит, мне нужно одеться. Во что? Куда мы едем?
— Ого-го! — присвистывает мужчина, засунув руки глубоко в карманы брюк свободного, спортивного покроя. — Ты растёшь на глазах. Благоразумия в тебе добавилось значительно! Неужели для того, чтобы ты перестала делать глупости, всего-то надо было лишить тебя девственности!
— Заноза ты, Глебушка! — запускаю в мужчину одной из подушек, которую он, разумеется, ловит уже через миг. — Жалеешь, что не занялся сексом со мной гораздо раньше?
— Форма одежды — свободная. Можешь надеть платье, так легче запустить руки тебе под юбку.
Просто констатирует факт. Ничего порочного ещё не сказал, но мой пульс уже ускорился в десятки раз!
— Хорошо. Я успею принять душ?
— Вряд ли. Умойся, собери копну. Этого будет достаточно. И у тебя пять минут.
— Пять минут, — повторяю.
И сижу, с улыбкой смотря на мужчину. В комнате ещё прячется сумрак по всем углам, как тончайшая паутина, и сумрак идёт лицу Глеба.
— Чего ты сидишь? Не успеешь собраться, поедешь в том, что будет на тебе надето!
Ой, чёрт… Где моя голова?! Бекетов точно не шутит!
Подскочив, быстро вынимаю из шкафа первые попавшиеся трусики и бюстик, хватая с вешалки лёгкое платье, жёлтого цвета. Несусь в ванную, но по пути трусики падают, и мне приходится наклониться, чтобы поднять их.
— А знаешь, я передумал. Можешь прямо так ехать. С голой жопкой… — слышится позади.
— И всё тебе покоя моя попа не даёт! — говорю уже из-за двери ванной.
— Не даёт, — соглашается мужчина. — Собирайся, Анна-Мария.
Я одеваюсь так быстро, как только получается. Успеваю ополоснуть лицо ледяной водой и почистить зубы, но вот волосы расчесать полностью не выходит. Бекетов барабанит по двери.
— Пять минут вышло!
— Глеб, ну минуточку всего дай! У меня…
— Что у тебя?!
— Да бли-и-и-ин!
— Открывай. Или уеду без тебя, — грозит мужчина.
— Чёрт!
Приходится открыть дверь. Глеб давится смехом, разглядывая копну наэлектризованных волос.
— У меня расчёска в волосах застряла. Поможешь достать?!
— Времени нет, но я могу чикнуть.
— Не надо!
— Стой ровно. Придётся потерпеть… — вздыхает Глеб.
Пока он пытается выдернуть массажную расчёску из моих кудрявых волос, я, пользуясь случаем, обнимаю мужчину за торс.
— Что бы ты без меня делала? Держи!
Бекетов вручает мне массажную щётку, выпутанную из волос.
— Ты меня подгонял, я поторопилась и схватила не ту расчёску.
— Мы уже опаздываем.
Бекетов игнорирует мои объяснения и сверяется с часами, которые, наверное, не только время и стороны света показывают, но и погоду на год вперёд могут спрогнозировать.
— Бери обувь и выдвигаемся.
Быстро засовываю ноги в сандалии на пробковой подошве и выхожу следом за мужчиной. Он заботливым жестом набрасывает на плечи мужской бомбер.
— Ещё не рассвело, довольно прохладно, — и крепко обхватывает мою ладонь своей.
Меня переполняет восторгом и радостью. Ещё не знаю, что придумал Глеб, но один факт того, что утро после проведённой вместе ночи получается нестандартным, говорит о многом.
Приходится подстраиваться под широкий, размашистый шаг Бекетова. И пусть он заверил меня, что ещё слишком рано покидать поместье его отца навсегда, то можно хотя бы притвориться, что это не так…
Ещё слишком рано и рассвету только предстоит начаться. В лицо бьёт утренняя прохлада и я в очередной раз благодарна тому, насколько предупредителен Глеб. Иначе бы я уже съёжилась от холода.
Двор поместья мы пересекаем в полной тишине, а возле ворот нас ждёт машина.
— Ух, твой Мерс! Тот самый?
— Да, тот самый. Крепкий, — Бекетов гладит широкой ладонью автомобильную дверь. — И в качестве исключения я разрешаю тебе сесть вперёд.
Мужчина подталкивает меня внутрь и забирается сам в салон.
— На переднем? Вау! Это почти карнавал какой-то! У нас есть повод?
— Есть. Ещё немного, и я сдохну сидеть взаперти!
Автомобиль заводится сразу же и наполняет салон приятным, низким урчанием мотора. Я пристёгиваюсь сразу же и с большим нетерпением смотрю на автоматические ворота, которые должны распахнуться и выпустить нас.
Как только это происходит, автомобиль трогается с места, и из моих губ срывается восторженный крик:
— Ура-а-а-а!
— Ты же помнишь, что это не навсегда? — смеётся в полный голос Глеб.
— Не порть такой классный момент! — прошу его. — Нам далеко ехать?!
— Минут тридцать-сорок… Могу и за минут двадцать долететь до места, но боюсь, наш кортеж отстанет, и увальни отца начнут бить тревогу.
Бросив взгляд в заднее зеркало, вижу, как за нами тянется вереница машин.
— Ничего себе! Как термиты! Сколько их там?
— Пять. Не обращай на них внимания.
— Постараюсь. Надеюсь, они будут держаться на приличном расстоянии и не станут нервировать нас.
Я сдвигаю назад спинку кресла, немного спускаю стекло со своей стороны, впуская в салон свежий воздух и шорох шин об асфальт.
Глеб никак не комментирует мои действия и, осмелев, я сбрасываю с ног сандалии, забираясь на сиденье по-турецки, и прикрываю глаза.
Через секунду Глеб опускает правую ладонь на моё бедро, сжав его.
Как же приятно…
Не знаю, что там впереди, но сейчас я чувствую себя самой счастливой на свете!
* * *
— Приехали.
— А?!
Кручу головой и зажмуриваюсь от того, как ярко скользнуло солнце прямиком по глазам. Немного повернув голову в другую сторону, на голос Бекетова, я просыпаюсь мгновенно.
Мужчина растягивает складные стулья, возле них стоит большая корзина для пикника. Тугим рулоном свёрнут плед.
— Ой, чёрт, неужели я уснула?! Мне так стыдно!
— Ты уснула через минуты две или три, я не стал тебя будить. Ты так симпатично пускала слюни во сне и причмокивала губами, как настоящий младенец.
— Ха-ха! Очень смешно!
Делаю вид, что плевать, но в тот же миг пристально разглядываю себя в автомобильном зеркале. Не обнаружив никаких следов засохших слюней, выдыхаю спокойнее. Мне не хочется выглядеть малолетней дурочкой перед Бекетовым и попадать в идиотские ситуации тем более не хочется.
— Если есть желание, можешь присоединиться и помочь, — предлагает Глеб. — Только действовать будешь исключительно по моей команде.
— Разумеется, фон барон.
— Никакой я не фон. Но кровь голубая, из древнего дворянского рода. Отец этим невероятно гордится. Разумеется, есть чем щегольнуть перед не менее именитыми соседями.
— У вас есть соседи? На расстоянии нескольких гектаров, наверное? — уточняю с улыбкой.
— Есть. Фон Бергеры. И это как заноза. Двойная заноза в заднице! — цедит сквозь зубы мужчины.
— Ну и фиг с ними, с вашими фонами… — переключаю внимание помрачневшего Глеба на себя. — Лучше скажи, что мне делать?!
Бекетов расставляет складные стулья и стол, перерезает ножом бечёвку, которой перевязан плед, и разрешает царственным кивком.
— Можешь разложить вот здесь.
Глеб указывает на самую ровную площадку, довольно близко к краю возвышенности, на которой мы сейчас находимся.
Дальше — обрыв, и вся низина видна, как на ладони…
Дождавшись, когда я расстелю плед, Бекетов переставляет на него корзину и укладывается на плед.
— Дальше дело за тобой. Расставляй наш завтрак.
— Там же нет ничего запрещённого?
— Обижаешь, Анна-Мария. Эдгар приготовил всё из списка разрешённых продуктов и исполнил по высшему разряду.
Я с любопытством открываю корзину и сразу же засовываю свой любопытный носик всюду.
— Блинчики!
— Так и знал, что ты на них набросишься…
— Ох, чёрт, здесь ещё и вафли. И как выбрать?!
— Ни в чём себе не отказывай, маленький троглодит.
— Какой же ты гад, Бекетов!
Наклоняюсь, якобы за поцелуем, вижу, как его губы приоткрываются, а ресницы, позолоченные солнцем, медленно опускаются. Такой соблазн, перед которым трудно устоять! Но в последний миг успеваю просунуть между губ Бекетова вафлю.
— Вот тебе.
— Проказничаешь? Хочешь ремня?
— У тебя при себе нет ремня! Впервые вижу тебя в таком образе, спортивном…
— Хочешь, чтобы я был при параде и галстуке-бабочке на пикнике?
— Нет, я вообще удивлена, что ты меня позвал на пикник. Это так необычно.
Бекетов пересаживается, ближе ко мне, со спины, разводит ноги и вынуждает меня сесть в аккурат между них, прижавшись спиной к его каменной, широкой груди. Приобнимает одной рукой и коротко целует в шею:
— Ешь, ты, наверное, очень голодна. Я заметил, что ты мало ела вчера за ужином. Но за ночь сожгла дохрена калорий.
Перестаю препираться с ним, тем более, так сложно быть колючкой, когда Глеб так близко, согревает теплом тела и держит в кольце сильных рук.
— Я чувствую себя защищенной с тобой. С самого первого дня, — роняю едва слышно.
— Не болтай, ешь лучше.
Бекетов подносит к моему рту вафлю, обмакнув её перед этим в абрикосовый джем.
— Почему ты так стремишься заткнуть мой ротик, стоит мне заговорить о чувствах? — спрашиваю перед тем, как откусить кусочек.
— Сейчас рассветёт. Смотри вон туда.
Опять ушёл от ответа.
Кажется, говорить с Бекетовым о чувствах вообще пропащее дело. Ладно, не буду говорить! Буду делать!
А пока решаю насладиться завтраком, тем более, что от аромата вафлей мой желудок прилипает к спине и булькает.
— Знакомые трели… — не удержался от короткого смешка Бекетов.
— Не порть момент! — отвечаю с набитым ртом, наблюдая, как серый горизонт окрашивается нежно-розовым золотом и освещается низина.
Момент по-настоящему красивый и очень трогательный. Даже утренняя прохлада ничуть его не портит, но лишь заставляет протрезветь на миг, а через секунду я снова проваливаюсь в горячий жар тела Бекетова, напитываясь его теплом и уверенностью.
Наверное, с полчаса мы молчим, просто наслаждаясь тишиной раннего утра и поглощая завтрак, от которого не остаётся ни крошки, потому что аппетит после ночи у обоих зверский, а на свежем воздухе все ощущается ещё вкуснее!
— Зачем ты взял с собой стулья?
— Боялся, что земля слишком холодная и не хотел тебя застудить. Но кажется, вполне ничего. Ты не замёрзла?
— Нет, с тобой очень тепло…
Ёрзаю в его руках, желая получить не только вкусный завтрак, но и не менее вкусный поцелуй. Глеб упрямо отводит губы в сторону.
— Не нарывайся, Анна-Мария. Сегодня у нас с тобой по расписанию клиника и посещение гинеколога. Не стоит ехать к нему с влагалищем, полным моей спермы.
— Пошляк! — пихаю мужчину локтем, устраиваюсь поудобнее и чувствую попкой его крепкий стояк. — Сможешь потерпеть?
— Нам назначено на одиннадцать. Да, смогу, — ведёт колкой щетиной по шее. — Потом затащу тебя в укромный уголок и…
— И что?!
— Займусь с тобой сексом.
Сжимаю бёдра крепче, но между ними всё равно разливается порочный жар.
Бекетов не видит моего лица, и я набираюсь смелости тонко намекнуть мужчине, что такие обещания меня заводят:
— У меня намокли трусики…
От откровенного признания даже кончики ушей становятся пунцовыми, а сердце в груди стрекочет, как сумасшедшее, бьётся то вверх, то вниз!
Ещё быстрее оно начинает биться, когда я слышу, как густеет и наливается жаром мужское дыхание возле моего уха и крепче сжимаются пальцы на талии.