Глава 26

— Завод мой в подмосковье маслобойные машины выпускал, — начал свой рассказ Аким. — Лопасти у таких машин, что масло взбивают, мы стали делать из нового экспериментального полимера. Изготавливали их в форме буквы “Г”. Такая конструкция, по нашим расчетам, самая оптимальная была, мои инженеры опытным путем доказали. Сам понимаешь, что лопасть на оси не одна, четыре штуки крепить надо напротив друг друга. И так расположить их нужно, чтобы противоположные были развернуты друг к другу на сто восемьдесят градусов.

Он попытался изобразить это руками, расставив кисти, как две те самые лопасти.

— Тогда маслобойка молотит на полную. Выпустили мы партию таких моделей для молокозаводов, разошлась она, как горячие пирожки. Понятно, стали готовить вторую серию, и тут приходят к нам люди из серого здания. И дотошно начинают проверять техрегламент на машины. Обыски в кабинете инженеров учинили. Меня вообще под арест взяли за пропаганду нацистской символики.

— Как это? — не понял я. — В чем пропаганда-то?

— Лопасти маслобойки в поперечном сечении аккурат, как свастика фашистская получаются. То есть, в собранном виде, под углом. Усмотрели товарищи бдящие в этом агитацию за нацистский режим и подрыв Советской власти. Во как в жизни бывает.

— Бред какой-то…

Аким устало покачал головой. Дело было давнее, а все-таки всё ещё саднило у него в душе.

— Кому бред, а кому срок. Стали разбираться. Комиссию создали. Из НИИ пищевой промышленности профессуру прислали. Испытания провели, и так лопасти ставили, и так, и прямые делали. Но наша ”маслобойка-фашистка” по скорости взибвки продукта всех уделала. Как ни старались — не смогли переплюнуть свастику. Пришлось им признать технологию, но взыскания мне и инженерам влепили и выпуск серии запретили. Дескать, дорабатывайте конструкцию, чтобы без свастики советское масло делать можно было. А как ее доработать, если все уже придумано? Нельзя изобрести второй раз колесо, чтобы еще круглее было. Посмотрел я на все это, и противно вдруг стало. Уволился с завода и в лес рванул, отдохнуть, порыбачить. Любил по молодости с палаткой бродить, а в последнее время недосуг было. Только отдых мой затянулся. Понравилось мне здесь, так и прижился.

— Н-да… Иногда страну Советов не понять… Специалистов у нас не ценят.

— Что нового хоть в Союзе деется? — Аким как бы смахнул с себя пелену воспоминаний, заинтересованно поднял брови — не дежурный вопрос. — Я же людей только раз в три месяца вижу, и то рыбаков дремучих, когда в поселок их наведываюсь.

Я задумчиво поскреб затылок:

— Пока все мирно и спокойно, но мир помаленьку готовится сойти с ума. Солженицына гражданства лишили и в ФРГ выслали. В прошлом году теракт первый в Москве произошел. Националисты бомбы в метро взорвали. В Афганистане государственный переворот случился в апреле. Чую, скоро наши войска туда введут. Бомбу нейтронную у нас разработали, в ноябре испытания. В общем, дальше жить будет веселее.

— А из хороших новостей есть что-нибудь?

— Четыре года назад БАМ строить начали, самая большая железная дорога в мире будет, конституцию в прошлом году приняли, “КаМАЗ” и “Ниву” стали выпускать — это автомобили новые, вечные будут. Олимпиада в Москве планируется в восьмидесятом. Сейчас там стройка развернулась — прямо глобальная.

— Ну дай бог, чтобы Союз здравствовал. Я же на него зла не держу. Потому он и вечный, что все по струнке ходят.

— Ничего вечного не бывает, — улыбнулся я.

Сбоку я услышал шевеление.

— Дядя Андрей! — Олег сел на лежанку и хлопал на меня глазенками. — Это ты? Ты меня нашел!

— Привет, мужик! — я встал из-за стола и сел на кровать рядом с мальчиком. — Ну и переполошил ты народ! Как себя чувствуешь?

— Дядька тот, что к мамке захаживал, убил ее, а меня меня в лес отвез, — Олег насупился и часто заморгал. Его глаза заблестели.

Ему было очень важно сразу мне это сообщить — но проще-то от этого не становилось.

Я обнял его:

— Все позади, мы поймали его. Теперь он больше никому не причинит вреда. Скоро прилетит вертолет, и я увезу тебя… — хотел сказать, домой, но язык не повернулся, нет больше у него дома. — К бабушке. Будешь теперь с ней жить. Уверен, что она уже ждет тебя…

— Не хочу к бабушке! — неожиданно встрепенулся Олег. — Лучше сразу в детдом!

— Ты что такое говоришь? Она же родной человек…

— Не любит она меня, дядя Андрей. Я когда у нее гостил, она всегда меня детским домом попрекала. Говорила, если буду баловаться, отдаст меня туда. Не хочу к бабушке. У нее одни санатории на уме. По несколько раз в год туда ездит, и наряды для этого специально покупает. А меня не замечает будто… Даже когда рядом…

— Ладно, Олег, ты парень взрослый, не хочешь к бабушке, значит, будем думать…

— На самом деле и в детский дом я не очень хочу, — тихо проговорил мальчик. На щеках его алел болезненный румянец.

— Договорились, — я потрепал его по плечу. — Никаких детских домов. Если что, можешь у меня пожить. Пока новый дом тебе не найдем.

— Правда?

— Конечно.

— И вертолет за мной прилетит? За нами?

— Точно.

— Спасибо, дядя Андрей! — Олег прижался ко мне.

* * *

На следующий день ближе к вечеру я услышал частый стрекот лопастей вертолета. Я выскочил из избушки и задрал голову. В синеве плыло красное пятнышко пожарной вертушки.

Фух!.. У Погодина и Петровича все получилось.

— Присмотри за Олегом, я встречу гостей! — крикнул я Акиму, схватил двустволку и кинулся в сторону косы.

Тропа была натоптана, и я перешел на легкий бег. Минут через двадцать был на месте.

Кусты расступились, обнажая косу. На искрящемся, почти белом, словно на пляже Анапы, песке возвышался неуклюжий с виду МИ-8 красного цвета с грустно опущенными лопастями. Возле него толпился народ.

Я подбежал к машине. Навстречу уже спешил Погодин, за ним торопился Горохов собственной персоной. Москвич решил лично поучаствовать в спасении мальчика. Из вертолета двое крепких мужиков в белых халатах вытащили носилки.

— Андрюха! — Погодин подскочил ко мне и с нескрываемой гордостью тряс мою руку. — Ты нашел Олега? А я вертолет пригнал…

— Вижу, — улыбнулся я и похлопал друга по плечу. — Как Быков и Трошкин? Дошли?

— Дошли, конечно! Что им будет? Трошкин с гипсом ходит, а Быков порывался с нами лететь, но его не взяли. Места и так нет. Зато меня теперь все начальство в лицо знает, за руку со мной здоровается. Мои коллеги в шоке. Показал я им, кто такой Федька-писарь!

— Здравствуйте, Андрей Григорьевич! — подоспевший Горохов протянул мне руку. За его спиной стояли два опера с Петровки (приданные силы для транспортировки браконьера). — Вы меня по-прежнему продолжаете удивлять. Как вы нашли мальчика? В такой глуши…

— Здравствуйте, Никита Егорович, — я пожал в ответ его сухую жесткую, как неструганная доска ладонь. — Нашли — это громко сказано. Скорее, нам повезло. Наткнулись на одного хорошего человека, который мальчика приютил.

— Ага, — хитро прищурился следователь. — и попутно еще группу браконьеров повязали.

— К сожалению, только одного из них, но остальных тоже найдем, задержанный сообщил их данные. Ранее судимые, проживают в поселке Загорск, вниз по реке километров тридцать, но тут нам тоже Аким помог.

— Что за Робин Гуд такой — этот ваш Аким? Уже хочу поскорее сам на него посмотреть…

Я попытался максимально снять с себя заслуги в успехе поиска Олега. Не хватало мне еще попасть под прицел Горохова. А там, глядишь, слава и до старого друга Черненко докатится. Только-только конторские от меня отцепились, и я вздохнул спокойно. Хотя, возможно, это иллюзия. Усыпить бдительность, а потом ударить из-за угла, тактика тоже хорошая. В том, что я не шпион, Черненко уже наверняка убедился. Шпионы преступников не ловят и мальчиков пропавших не ищут. Ни к чему им так светиться.

Я показал дорогу к избушке отшельника. Мы забрали Олега и Седого. Ремень на его запястьях сменили на наручники. Я отдал операм бумажку с “предварительными показаниями” Седого. Записал все вчера: “где, с кем, когда и почему”, чтобы он потом не спрыгнул со своих обещаний.

Седой попытался включить заднюю, вещал, что его заставили себя оговорить, что банда во главе с ментом вообще казнить его пыталась и после в леске труп прикопать, но он чудом выжил. Так как взял на себя все, что можно, и лишь в убийстве Кеннеди не сознался.

Но в такой бред никто не поверил, а опера ему еще отвесили (незаметненько для Горохова) пару зуботычин, чтобы лишний раз не наговаривал на честных ментов. После чего браконьер успокоился и молчал в тряпочку. Лишь зыркал исподлобья на нас с Погодиным в бессильной злобе.

* * *

Прошла неделя, Олег все-таки словил пневмонию и лежал в стационаре. Я навещал его каждый день. Болезнь протекала без осложнений, и меня даже пускали к нему в палату. Я приносил ему “Кара-кум” и апельсины. Читал ему его любимую сказку про злодея Урфина Джюса и его нерасторопных дуболомов.

Акима за спасение мальчика хотели представить к награде, но тот отказался. Не стал даже называть свою фамилию, а без анкетных данных представление на награду никак не состряпать. Двое ушлых журналистов, используя где-то раздобытую карту, на которой я делал пометки, пытались добраться до него и взять интервью (весть о лесном отшельнике, спасшем мальчика, уже успела разнестись по области — уж больно красочна была), но вернулись ни с чем. Сказали, что избушка заброшена. На то он и отшельник, чтобы жить обособленно. Наверное, не выдержал внимания и ушел еще глубже в леса.

Трошкин сидел на больничном и часто от нечего делать доставал меня телефонными звонками. Спускался из дома к таксофону и тратил медные двушки на болтовню. Каждый вечер я терпеливо выслушивал его рассказы о том, как он бесстрашно залез на самое высокое во всем лесу дерево и упал с самой макушки да чуть не разбился. На мои заверения, что я там тоже был и мед-пиво пил, лишь отмахивался и повторял свой рассказ каждый раз с новыми подробностями. Вдруг я чего-то не заметил и упустил.

Несмотря на раскрытое убийство Зверевой, Горохов и Ожегова остались в Новоульяновске и взялись за убийства трех других девушек (Роговой, Соболевой и Красицкой) — думаю, вообще-то именно из-за серии они и приехали. Дела по ним объединили в одно, и властям пришлось признать наличие в тихом советском городке настоящего серийного убийцы. Маньяка молва тут же окрестила Новоульяновским душителем. С тех пор вечерний город опустел. Женщины старались больше не ходить в темноте поодиночке.

В первый же рабочий день после спасения Олега Паутов вызвал меня к себе в кабинет. Он был уже в курсе всех произошедших событий, но разговор начал не об этом:

— Садись, Андрей, сейчас мне Горохов звонил. Про тебя все расспрашивал.

Я поморщился. Опять под меня копает? Уже же ясно, что я никак не могу быть душителем, маньяки других убийц не ловят. Но я понял, что ошибся, когда Паутов продолжил:

— Спрашивал, как ты по работе вообще, какие навыки, сильные стороны, как в милицию попал, чем живешь и дышишь.

— А вы что ответили?

— Правду. Что в работе рвение и талант у тебя открылся. Но ты не зазнавайся. Талант без трудолюбия — пустой звук. Хотя тунеядцем ты никогда не был, но многие на моем веку по наклонной пошли, когда поняли, что взлетели — и не удержались.

— Я не такой.

— Знаю, поэтому в открытую тебе это и говорю.

— А зачем он интересовался мной?

— А вот это Горохов тебе сам расскажет, сходи к нему. Ждет тебя прямо сейчас в восьмом кабинете.

— Да знаю, где он заседает. Разрешите идти?

— Иди, потом расскажешь.

Я вышел от Паутова и прямиком направился к следователю. Вот и знакомый кабинет. Постучался и приоткрыл дверь:

— Разрешите?

Следователь стоял возле распахнутого окна и курил. Он был один.

— Входите, товарищ Петров, присаживайтесь.

Все-таки недоброе предчувствие меня не покидало. Сесть предложил — значит, это надолго. Но психологини при нем нет, вроде не допрос собрался учинять. И улыбается так, без яда, настроен дружелюбно. Похоже, что будет совета или помощи просить.

Я почти угадал.

— Мое руководство в Москве, — начал разговор Горохов, не прекращая пускать клубы дыма из незнакомой на вид сигареты (похожа на заграничное курево), — с МВД СССР издало совместный приказ о создании специальной следственной оперативной группы в Новоульяновске для работы над делами душителя. До этого мы были прикомандированы для оказания практической помощи, так сказать. Теперь дело обрело новый поворот. Прокуратура признала наличие в Новоульяновске серийного убийцы, в связи с чем следственная группа будет работать здесь на постоянной основе под моим непосредственным руководством. Все формальности уже утрясены, и соответствующий приказ спущен в областное и городское управления милиции. Мне поручено набрать в состав группы наиболее опытных и перспективных сотрудников. После получения их согласия, сотрудники поступят в мое распоряжение до особого указания. Я хочу, чтобы ты работал с нами.

— Не буду кривить душой, Никита Егорович, мне бы этого хотелось, но ведь я по должности простой слесарь, прикомандированный к кримотделу.

— Ты думаешь, что я не учел этот вопрос? Официально будешь прикреплен к моей группе в качестве техника-фотографа. Но сам понимаешь, пока мы не нашли преступника, фотографировать нечего. Будешь тянуть лямку наравне со всеми по мере своих возможностей и в соответствии с профессиональной квалификацией. Выдадим тебе временное удостоверение помощника следователя Генеральной прокуратуры.

— А разве такая должность бывает?

— Будет, — улыбнулся Горохов. — Ну так что? Согласен?

— Конечно, — не задумываясь, ответил я, а про себя подумал: “Ни хрена-се… Был слесарем, а стану представителем Гепрокуратуры. Карьера прет…”

Потом поразмыслив, добавил:

— А можно просьбу, Никита Егорович?

— Ну.

— Включите в свою группу еще одного человека. Инспектора уголовного розыска Погодина. Это он со мной мальчика искал и Степанова задерживал.

Неплохо мы с Погодиным сработались, почему бы не стать напарниками, так сказать, более официально?

— Знаю, — кивнул следователь. — Я не против, посмотрю его личное дело…

* * *

Меня и Погодина включили в следственно-оперативную группу. Теперь все служебные поручения я получал от своего нового начальника. Кабинетов на всех не хватало, и было решено, что дислоцироваться я буду по-прежнему в кримотделе.

Витя сфотал меня на новое удостоверение. Рожа получилась грозная. Короткая стрижка (привычка коротко стричься осталась у меня еще с прошлой жизни, не любил я модные сейчас, в семидесятые, патлы), угловатый подбородок, пронзительные глаза. Все это делало меня визуально лет на пять старше моего календарного возраста — настоящий прокурорский. Я отдал фотки Горохову, тот сказал, что удостоверение пришлют недели через две.

А пока я участвовал в новой разработке москвича. Горохов предложил ловить душителя на живца. В парках, на Набережной и в других малолюдных местах, заросших деревьями, ходили одинокие девушки — сотрудницы милиции, переодетые в гражданских. За ними хвостиком тянулись опера, наряженные в простых быдловатых работяг. Для пущей конспирации они брали в парк с собой даже бидон пива. Сидели на лавках, плевали под ноги и мусорили шелухой воблы.

Но такие ухищрения не приносили плодов. К девушкам никто не приставал, иногда подходили знакомиться подвыпившие мачо в вытянутых на коленях трико и стоптанных туфлях, что сидели стайками на лавочках и глушили пиво. Девчонки таким давали от ворот поворот, и те безобидно испарялись.

В один из таких вечеров я тоже попал “в группу прикрытия”. Я должен был работать в паре с опером в том самом парке, где убили Зину. На инструктаже напросился с Погодиным. Тот тоже был рад напарнику. Прикрывать мы должны были Соньку из нашей УВД-шной столовки. Девушек в милиции работало в те времена очень мало: в штабе, в кадрах и немного в следствии. Вот и приходилось привлекать вольнонаемных.

Сонька вертихвостка та еще была. Рыжая и ослепительная, как солнце после восхода в погожий день. Талия, как у осы, а грудь и попа, как у Дженифер Лопес. Мужики липли к ней, как пчелы на нектар. Та этим и пользовалась. Бывало улыбнется кому в ответ, а тот уже себе и надумает лишнего, и с женой разводится мысленно, и считает, сколько алиментов будет платить. А Сонька сходит с ним пару раз в ресторан, презентик примет в виде браслетика или часиков — и до свиданья, “Вася”. Потому как следующий ухажер на горизонте уже нарисовался. Более интересный в плане зарплаты и звания.

И вот теперь эта самая Сонька (сама, кстати вызвалась добровольцем), виляла тугими бедрами, утянутыми в бежевую кримпленовую мини-юбку, цокала каблучками по безлюдной аллейке ночного парка. Погодин завороженно смотрел ей вслед, не отрывая взгляда от магического переката ягодиц. Действовали они на него, как дудка факира на кобру.

— Куда разогнался? — одернул я его за рукав. — Всех маньяков распугаешь… Осади чуток, отстать надо от объекта.

— Ага, — тряхнул головой Погодин, будто сбрасывая наваждение. — Засмотрелся. Красота-то какая.

— Ты для такой красоты ни зарплатой, ни званием не вышел, — улыбнулся я. — Жди, пока станешь хотя бы майором.

— Ты думаешь, это все правда?

— Что?

— Что про нее говорят? Что с мужиками за подарочки путается?

— Не знаю, мне пофиг, вот плов она готовит отменно. Это точно знаю. В столовке только ей доверяют его варганить.

— Пошли скорее, а то потеряли Соньку из виду.

Мы ускорили шаг.

— Блин! — Вертел головой Погодин. — Да где она? Как сквозь землю провалилась.

По спине пробежал неприятный холодок. Пока мы болтали с Погодиным, рыжая звезда растворилась в темноте.

— Так! — скомандовал я. — Ты давай в ту сторону дуй, а я по аллее дальше пробегусь.

Только я успел договорить, как из зарослей раздался женский крик. Всего на секунду, а потом утонул и заглох, будто рот зажала чья-то сильная рука.

— Твою мать! — крикнул я. — Туда! Скорее!

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА

ТРЕТИЙ ТОМ читайте по ссылке прямо сейчас: https://author.today/reader/218976