Глава 16

Несколько секунд Дубов молча сидел с вытаращенными глазами, не зная что сказать, а потом с шумом выдохнул.

— Простите, Светлана, — он виновато опустил взгляд. — Не был с вами лично знаком, вот и наговорил лишнего. Ну, все! Не буду вам мешать. Ухожу. Вы, наверное, пришли дела рабочие обсудить?

Его последние слова прозвучали немного саркастически, но Света никак на них не отреагировала. Широко улыбнулась следователю на прощание:

— И вам хорошего вечера, Глеб Львович. Хорошо, что вы изменили свое мнение о криминалистической психологии. За этой наукой будущее.

Наука хорошая и нужная, но я то знал, что особого распространения в нашей стране она так и не получит. Потому что умом Россию не понять и психологией общей не измерить.

— Не сомневаюсь, — Дубов встал, сделал гусарский поклон головой и побрел к своему столику.

— А местная прокуратура, я смотрю, считает себя покорителями вершин, — Света задумчиво проводила его взглядом. — Самомнение, как у Наполеона…

— Да нет, — вступился я за старого знакомого. — На самом деле Глеб Львович хороший мужик и отличный следак. Просто имеет некоторые слабости. Азартен, к примеру.

— Вижу я эти слабости. Сидят хихикают над каждой его глупой шуткой и ножки показывают.

В ресторане заиграл медляк. Муслим Магомаев в записи неспешно и драматично затянул “Ты – моя мелодия”. Из-за столов повставали парочки и, держась за руки, потянулись в центр зала.

— Что сидишь? — сверкнула глазами Света. — Пригласи даму.

— Разрешите вас пригласить на танец? — я протянул руку, широко улыбаясь.

Света еле заметно кивнула, молча встала и направилась на “танцпол”, руки так мне и не подав.

Вклинившись между танцующими, мы взялись за руки и неспешно закружились. Света чуть коснулась меня грудью, но тут же отодвинулась на пионерское расстояние. Я хотел притянуть ее к себе поближе, но она стойко держала дистанцию.

— Это просто танец, Петров, — сказала она. — Не надумай ничего лишнего.

— Конечно, — улыбнулся я. — Только мне кажется, ты сама сейчас оправдываешься.

— Может быть…

— У тебя есть парень?

— Был да сплыл. Сказал, что не может выносить, когда его поведение постоянно анализируют и дают советы. Нашел себе мотальщицу с ткацкой фабрики. Доволен и счастлив.

— Сочувствую…

— Кому? Мне или ему? Мне точно не надо сочувствия. Не люблю слабых мужиков. А он был нытиком.

Песня закончилась.

— Спасибо за танец, — я чмокнул психологиню в щеку.

Она хотела было отстраниться, но не успела. Соня внутри меня закипела. Теперь она не верила в деловой характер нашего ужина, и вряд ли что-то могло бы ее снова убедить. Ну и ладно. Могу же я немного расслабиться? И так кроме работы ничего не вижу. Что в той жизни, что в этой…

В ресторане мы пробыли еще около часа. Болтали ни о чем, но время пролетело быстро. Возвращаться домой пришлось на такси, оставив “Волгу” у ресторана. Я, как джентльмен, докинул сначала Свету до ее гостиницы.

— Спасибо за интересный вечер, — улыбнулась она на прощание, выходя из машины.

***

— Товарищи! — голос Горохова на утренней планерке прозвучал слишком громко и после вчерашнего ударял по мозгам.

Я украдкой посмотрел на Свету. И снова на ней строгая маска, этакая неприступная и увлеченная только лишь работой примерная сотрудница, застегнутая на все пуговки до самого горлышка.

— Есть две новости, начну с хорошей, — продолжал вещать Горохов, — пришли результаты исследований из НИИ Почвоведения. Образец грунта, изъятый на месте последнего убийства на Набережной, и образец почвы, изъятый с “Волги” Зинченко, идентичны по составу.

По кабинету пробежал одобрительный ропот: “Ну теперь не отвертится! Прижали гада!”

— А теперь плохая новость. Грунт из обкомовского гаража мы изымали неофициально, процессуально изъятие никак не закреплено. Мы не можем использовать эту информацию как доказательную базу. А лишь в оперативно-розыскных целях.

— Никита Егорович, — встал Погодин. — А если теперь провести повторный осмотр “Волги” и изъять официально?

— Думал об этом. Но столько времени прошло. Волга уже чистенькая стоит. Помыли ее. Нужно дожимать Зинченко. Какие будут предложения?

Зазвонил телефон. Надрывно, будто торопился сообщить срочную новость.

— Слушаю, Горохов! — сказал недовольно следователь, явно раздражаясь, что планерку прервали таким бесцеремонным образом.

Трубка что-то вещала. Из динамика доносился встревоженный голос. Слов не разобрать, но с каждой фразой Горохов становился все мрачнее.

— Ясно, выезжаем, — пробубнил он и хлопнул трубкой об аппарат.

Молча сидел несколько секунд, переваривая услышанное. Вздохнул и проговорил глухим голосом:

— У нас убийство, товарищи. Девушка задушена. Собирайтесь.

Мы повскакивали с мест.

***

Выехали всей бригадой. Одиннадцать человек, включая Горохова. Из всей нашей группы только Света осталась в кабинете. На происшествия она не выезжала. Ее работа заключалась в анализе и оценке фактов и версий, зафиксированных в материалах дела.

В этот раз труп обнаружил автолюбитель в придворовых гаражах дома № 24 по улице Ленина. Закуток тихий, далеко не парк и не набережная. Эти гаражи построили чуть ли не в самом центре города. Убитую сразу опознали местные жители. Ею оказалась жительница соседнего дома, двадцатипятилетняя Ягодкина Марина Степановна.

Она лежала в пожухлой траве возле старого кирпичного гаража, сжимая в пальцах клочок ткани.

— Что у нее в руке? — спросил Горохов сидевшего на корточках перед телом судмедэксперта.

— Пока не знаю, Никита Егорович, — ответил старенький судмед, поправляя массивные очки. - Без вас не начинали.

— Так! Где криминалист? — Горохов искал глазами человека с фотоаппаратом и чемоданом.

Из толпы вынырнул Витя. В этот раз он был без поддержки Паутова. Аристарх Бенедиктович позволил себе уйти в отпуск.

— Сфотографируй положение тела и руку с зажатым в ней объектом крупным планом.

— Уже сделал, — кивнул криминалист. — И следы поискал. Нет ничего. Место проходное, земля протоптанная. Ничего не удалось обнаружить.

— Ясно, тогда начинайте, — Горохов кивнул судмедэксперту.

Тот натянул резиновые перчатки и разжал пальцы убитой. Вытащил из ладони клочок текстиля, похожего на шерсть. Только по неестественному блеску и графитовому цвету видно было, что это не шерсть вовсе. А какая-то синтетика.

— Смею предположить, — проскрипел судмед, разглядывая находку, — что это фрагмент одежды нападавшего. Жертва во время борьбы вырвала клочок.

— Отлично, — Горохов подошел вплотную к нему. — Дайте-ка мне перчатки, я сам посмотрю.

Я тоже растолкал присутствующих и протиснулся к Горохову, который вертел в руках непонятную находку. Попросил у судмеда пинцет и аккуратно отщипнул несколько волокон из рук Горохова, разглядывая их на просвет.

— Никита Егорович, — сказал я. — Волокна по внешнему виду походят на волоски, что обнаружили на предыдущих жертвах.

— Откуда ты знаешь? — Горохов с удивлением уставился на меня. — На глаз определил? Без экспертизы?

— Я просто их очень хорошо помню. Даже в микроскоп рассматривал, когда экспертизу наш химик делал.

— С одной стороны, Петров, новость это отличная. А с другой — все плохо.

— Почему?

— Получается, что Зинченко Сергей Сергеевич не причастен… Мда-а… Ошибочка вышла. После официального заключения экспертизы по волокнам этим, если она подтвердит твои слова, придется выпускать бывшего партийца. Зря мы его под пресс пустили. Нехорошо получилось…

За что мне нравился Горохов — он умел признавать свои ошибки. Зинченко-старший, скорее всего, не виноват в убийствах, но то, что мы его от власти “отлучили” — ничего трагичного в этом я не видел. Как сказал Женька, батя его уже столько наворовал, что сможет безбедно жить до конца своих дней. А теперь он освободил место для молодых номенклатурщиков. Еще пока честных и не умеющих мздоимствовать. Но у них еще все впереди. Хотя при Брежневе средний возраст молодого политика был далеко за пятьдесят. А средний возраст членов политбюро – за семьдесят.

Постепенно происходило расслоение общества на элиту, укреплявшуюся как правящий класс, и народ. Именно Брежнев дал элите гарантии, заменив вертикаль власти сомнительной горизонталью. Раньше по вертикали власти (движение “вверх – вниз”) человек мог как подняться по служебной лестнице, так и слететь. Например, начальник цеха мог дорасти до директора завода или министерского чина. Если он не справлялся с новой должностью – его откатывали назад, и он мог вполне из директора завода вновь стать начальником цеха или даже простым рабочим.

Сейчас процветала горизонталь власти. Движение “вправо–влево”. Произошло расслоение общества на классы. Теперь рабочий не мог дослужиться до директора завода. Движения вверх по служебной лестнице ограничивались максимум одной-двумя ступеньками, а все изменения происходили по горизонтали. Например, назначают человека на должность директора завода, и он с должностью не справляется. В сталинской модели его бы убрали на низшие ступени, но Брежнев дал понять элите, что должность конкретную они могут потерять, а вот положение – нет. То есть,такого руководителя переводят на другой завод, но на аналогичную должность директора. Если он и там провалился – переводят директором на третий завод, и так до пенсии. Такие схемы работали и в министерствах, и в партийной номенклатуре.

Мне подумалось, что судьба Зинченко могла стать показательной - слететь кубарем с такой недосягаемой высоты тоже считалось возможно.

— Никита Егорович! — раздувая усы, к нам спешил участковый Осинкин. — Я свидетельницу нашел!

— Свидетельницу? — Горохов аж на месте подпрыгнул. — Отлично! Давай ее к нам!

— Боится она сюда подходить, старушка из соседнего дома. Не хочет тело видеть. Я когда поквартирный обход делал, наткнулся на нее. Бабулька с гонором оказалась. Сказала, что информация у нее наиважнейшая, и будет говорить только с главным милиционером.

— Хорошо, сам с ней побеседую. Веди. Петров, за мной.

Вообще-то я и так собирался навязаться со следователем. Очень уж хотелось первоисточник свидетельских показаний послушать. Но Горохов, видно, проникся моим рвением в этом деле и взял с собой не матерого оперативника, который мог бы еще дополнительных вопросов для бабушки напридумывать, а молодого слесаря, который хоть и был в милиции на птичьих правах, но в последнее время все больше укреплялся в своих позициях. Теперь я ощущал себя чем-то большим, чем даже штатный сотрудник. Неким консультантом и негласным оперативником одновременно. Как герой сериала “Менталист”.

В крохотную квартирку с окнами, заставленными кактусами, ввалились сразу втроем: Я, Горохов и Осинкин. Нас встретила живенькая бабулька, сухая и немного скрюченная, как стручок перца. Обстановка вокруг под стать хозяйке. Простенько и архаично. Стены побелены, на крашеных досках смотанные половики. На стене громоздкие часы с гирьками на цепочках.

Не успели мы поздороваться, как из-под панцирной кровати неожиданно выскочила мелкая шавка с завитком бублика вместо хвоста. Заливаясь возмущенным лаем, она смело ринулась на Горохова, что оказался ближе всех к ней. Тот глазом не успел моргнуть, как “Моська” вцепилась ему в брючину и, рыча сквозь стиснутые зубы, повисла на штанине.

Горохов охнул и тряхнул ногой так, что собачонка отвалилась от него, словно напившийся крови клещ. Отлетев в сторону, встала на ноги, победоносно держа в зубах кусок брючины.

Горохов, потирая поврежденное место на брюках, раскрыл рот, чтобы высказать все, что думает о вероломном нападении на него подлой псины, но бабуля его опередила, заохала и заахала:

— Простите, люди добрые, Шарик, паскуда такая! Хотя он у меня добрый. Просто гостей не жалует. Как дед помер, никого в дом не пускает. Даже подруг не могу привести. А они же у меня не вечные, в этом году только двоих схоронила. А Шарик тоже по собачьим меркам не молодой. Пятнадцать годков стукнуло, но ничего ему не делается, чувствую, переживет всех моих подруг и меня заодно.

— Ну что вы такое говорите? — уже миролюбиво проговорил Горохов. — Вы еще прекрасно выглядите. Да вам на танцы можно ходить. Проводят для одиноких сейчас. “Кому за тридцать” называются.

— Так я и хожу, — улыбнулась бабуля беззубым ртом. — Только там мужиков нет совсем, а те, что есть, танцевать не могут. С палочкой, а то и с костылем приходят.

Бабуля была права. Почему-то в СССР на таких нужных мероприятиях мужчин был явный недобор. Либо стеснялись посещать, либо их действительно было численно меньше.

Кто-то еще на фронте погиб, кто-то спился, а кому и так хорошо — не надо заначку прятать, тещу на дачу возить, и в любое время в гаражах можно с мужиками мотоцикл перебрать. И не важно, что древний “Ирбит” без колес уже лет как десять стоит. Главное – процесс и окружение. В душевной компании таких же работяг, что под стопочку разбираются во всех жизненных сферах (от балета до кризиса в странах Западной Европы), и самогон вкуснее, и “Беломор” ароматнее.

— Таисия Павловна, — обратился к хозяйке Горохов. — Расскажите, что вы видели. Как вы знаете, гражданку Ягодкину нашли сегодня мертвой в гаражах.

— А я ей говорила! — затрясла морщинистым кулаком старушка. — Нечего было по ночам шастать! Эх, Маринка! Любила она путь срезать через эти самые гаражи.

— Вы знали убитую? — удивился Горохов. — Она же в соседнем доме проживала.

— А кто ж ее не знал? Она в нашем хлебном магазине продавцом работала. Как с мужем развелась, свободу почувствовала. Глядишь, то с одним под ручку ходит, то с другим. Двор-то у нас общий, все видно. Мы уж ее пристыдить пытались, говорили, мол, зачем кого попало домой тащишь.

— Убили ее не дома, возможно, ее похождения тут ни при чем. Она ведь жила одна? Странно, что квартира в единоличном пользовании.

— Так раньше с родителями жила, похоронила их два года назад. Разбились они на машине. А Маринка, нет, чтобы хвост прижать, все на танцы бегала, и ухажеров оттуда выуживала. Шельма бесстыдная. Сколько раз управдому и участковому жаловались соседи. То музыка громко играет из квартиры ее, то крики, то мордобития всякие.

— Таисия Павловна, — Горохов стоял, еле сдерживая раздражение, и прятал ногу с оторванной брючиной за табуретом. — Товарищ участковый сказал, что вы что-то видели. Расскажите, пожалуйста.

— Все видела, — старушка всплеснула руками. — Вот прямо как вас сейчас. Все расскажу. Пусть земля у убивца этого под ногами горит, не боюсь я его, все про него выложу, чтоб ему пусто было и на этом, и на том свете, прости Господи. Такую девчушку задушил! Маринка-то наша, хоть ветренная была, но девчонка хорошая. Всегда самый свеженький хлеб нам подсовывала.

— Таисия Павловна, ближе к делу! — следователь совсем потерял терпение и даже вышел из-за табурета, но не забывал при этом коситься на кровать, из-под которой торчала злобная и седая морда Шарика. — Что конкретно вы видели?

— Убивца я видела! Во двор выходила, в десять вечера примерно, с Шариком погулять, он меня к гаражам и потянул. А оттуда мужик на меня выскочил. Из темноты прямо! Шасть и мимо прошмыгнул. Морду отвернул и так бочком-бочком. Сел в машину и укатил. Только утром я узнала, что в гаражах этих Маринку задушили.

— Какой мужик? — Горохов вытянулся в струнку, даже про Шарика забыл.

— Обыкновенно какой. Здоровый такой. Черный, как смерть.

Горохов с надеждой ловил каждое слово старушки и даже дышать перестал. Я тоже весь превратился в слух.

— Почему вы решили, что это именно он убил? Может, это кто-то из гаража своего возвращался или мимо шел, путь просто срезал?

— Вы что же, товарищ следователь, такой неумный, а еще в милиции работаете, — бабулька уткнула руки в боки (Горохов прошипел, что не в милиции, мол, а в прокуратуре, но та его не услышала). — Нет у нас таких гаражников. Я своих как облупленных всех наперечет знаю. Вечерами напролет там пиво глушат, а потом заборы обсыкают. А если путь срезал, то тогда почему на машине укатил? Ясное дело, что не мимо шел.

А старушка-то не промах. Мисс Марпл, блин.

— Опишите, кого вы видели, что за машина?

— Машина красивая, большая. Белая вся, как снежок свеженький.

— Модель? Номер? — Горохов все больше раздражался и готов был уже сам придушить бабушку.

— Я в них не разбираюсь, машина для меня либо красная, либо белая. Ну бывают еще как верблюды горбатые, но у этой ничего такого не было.

— Ясно, а тот человек, что в машину белую сел, как выглядел? Вы сказали, что он черный был. У него волосы темные, кожа смуглая?

— Да откуда я знаю, какие у него волосы? В темноте же не видно. Одет был во все черное, как Фантомас. И на голове капюшон. Лохматый такой, будто шерсть у Шарика моего. Неправильная какая-то одежда. Не делают у нас таких капюшонов. Не штормовка вроде же была. А будто кофта с капюшоном. Разве бывают кофты с капюшоном?

— А лицо? Лицо вы разглядели?