Глава 19

На выезде из города нас тормознул гаишник. Рядом на обочине красовался желтенький в синюю полоску милицейский “Урал” с коляской. Инспектор махнул рукой, облаченной в крагу, сжимавшей полосатую деревянную палку. Второй инспектор стоял чуть поодаль на подхвате, с автоматом на шее, важно демонстрируя нам свой калаш.

Сейчас в милиции автоматы пока редкость. Есть они, конечно, в каждой оружейке территориального ОВД, но в количестве всего лишь нескольких штук. Сотрудники смотрели на них, как на экзотику! Редко кому приходилось их использовать. Разве что пару раз в год, на стрельбах. Выдавались они в особых случаях. Как например, сегодня — для поимки особо опасного преступника, подозреваемого минимум в пяти убийствах.

Я остановился и опустил стекло.

— Сержант милиции Полозов, — к нашей машине подошел гаишник. Поджарый, как футболист, без привычного для современности мамона.

Сегодня вечер теплый, и милиционер в одном кителе, подпоясанном белой сверкающей портупеей. Инспектор заглянул в машину, рассматривая лицо Быкова.

— Ваши документы, — приблизился он к моему окошку.

— Помощник следователя генеральной прокуратуры СССР, — я открыл удостоверение и неспешно протянул его в окошко. — Как служба, сержант? Фотография есть подозреваемого?

Гаишник, увидев красные корки, даже вчитываться в них не стал. Времена были такие, что не расплодилось еще людей с корками. Ксива сейчас – это редкость, а ее носитель – заведомо человек честный и уважаемый. Раз показывает корочки, значит, правда за ним.

Инспектор вытянулся в струнку:

— Фотографии нет, но есть ориентировка с подробным описанием внешности.

— Непорядок, — покачал я головой. — Всем нарядам, заступающим сегодня, раздавали фотографии.

— Так мы и не заступали, — оправдывался инспектор. — Мы еще с прошлой смены остались дежурить. Личного состава не хватает. Вот нам смениться и не дали.

Я протянул ему фотокарточку Жени:

— Держи, сержант, это морда душегуба. С паспорта его перефотографированная. Смотрите в оба. Нельзя ему дать из города уйти. Натворил он делов.

— Есть смотреть в оба! — козырнул инспектор.

Я закрыл окошко и вырулил на дорогу. Проселок петлял в редколесье и спускался к реке. Сумерки сгущались, и пришлось включить фары. Толку, правда, от них было пока мало.

Машина въехала в дачный массив, что раскинулся на берегу. На столбе прибит указатель: “Дачное товарищество “Черемуховый лог”.

Дорога, стиснутая с боков заборами, совсем сузилась. Машина шуршала, раздвигая зеркалами засохшие бодалыги крапивы. Протискиваться между шестисотковыми участками с крошечными домиками на неповоротливой “Волге” оказалось не так просто. Иногда приходилось сдавать назад и искать обходные пути.

Времена массовых дачных коттеджей еще не настали, и казалось, что мы попали в поселение гномов или хоббитов. Даже крашенные заборчики здесь были какие-то игрушечные, больше для виду. Через такие даже перелезать не надо — можно просто перешагнуть.

Однако, даже эти тесные домишки были самым любимым местом для городских. Сюда можно было сбежать из человейника. Хоть и небольшая, но это была своя территория, где советский человек мог расслабиться и почувствовать себя наедине с собой и кусочком природы. Хоть и садовой, но все же.

Почти все домики с потухшими окнами. Урожай картошки и морковки собран, и хозяева законсервировали их до весны.

— Не думал, что здесь столько участков, — Быков вертел головой. — Едем и едем, а концов не видно. Там еще несколько улиц слева. Как искать будем?

— Смотри, где свет горит. И окно открой.

— Зачем?

— Музыку слушай. Молодежь без музыки не гуляет.

— Вон смотри! — Быков чуть ли не высунулся из окна. — Свет горит! На соседней улице! Поворачивай.

— Да где я тебе тут развернусь, у меня во дворе тротуар и то шире. Черт! Для кого такую дорогу делали?

— Эти дачи давно здесь, тогда и машин-то особо у людей не было. Дачники на велосипедах сюда добирались.

Я, наконец, смог свернуть в проулок и выехать на соседнюю улицу с незамысловатым названием “Ягодная”.

Я подкатил к домику с горящими окнами.

— Что-то не похоже на обитель золотой молодежи, — нахмурился я. — Маловата хибарка. И тихо, как в могиле.

— Сам сказал искать, где свет горит.

— Ладно, давай поспрашиваем. Хотя нет. Сиди в машине. Если вдвоем завалимся, еще напугаем местных обитателей. Тем более, морда у тебя, как у бандита стала. Все шире и шире. Один схожу.

— На свою посмотри. В школе совсем другим был. А сейчас, как шахтер с плаката. Еще бы отбойный молоток в руки, а лучше кувалду.

— За шахтера спасибо, — улыбнулся я. — Но я бы предпочел быть на бандита похожим. Прям как ты. Так с людьми проще договариваться.

Я заглушил машину и вышел на улицу. Штакетины со вздувшейся краской небрежно сляпаны в покосившуюся калитку, запертую на вертушку.

Я открыл калитку и подошел вплотную к домику. Маленькое оконце завешено изнутри газетой. Судя по ее желтизне, штору она заменяла все лето. Я тихонько побарабанил по стеклу.

За газетой мелькнул силуэт. Я подошел к двери. Но никто не торопился мне ее отпирать. Подождал немного и потянул за ручку. Дверь не сдвинулась, заперта изнутри.

Постучал по ней уже погромче. Прислушался. В ответ тишина. Странно. Я точно видел там какое-то движение. Вернулся к единственному оконцу и попытался заглянуть в щелку, где край газеты чуть отошел. Нагнулся, приложив ладони козырьком ко лбу. Ни хрена не видно. Блин.

Сзади раздался шорох. Я уже хотел было отругать Быкова, что тот поперся за мной, а не стал дожидаться в машине, но не успел повернуться. В спину уперлось что-то твердое. Я почувствовал холод металла даже через ветровку.

— Тихо, не дергайся, — прошипел хриплый голос. — А то шмальну. Руки подыми!

— Э-э, мужик, — я послушно поднял руки, пытаясь определить, что за оружие упирается мне в спину, явно что-то большое. Ружье, скорее всего. — Ты чего, не дури…

— Говорил я вам сюда больше не наведываться? Теперь на себя пеняй.

Из машины вылез Быков:

— Эй, мужик, убери ружье! Совсем охренел?!

— А ты рот закрой и в машину обратно полезай, иначе в твоем дружке дырки будут.

— Оружие убрал, — холодно приказал я. — Статья 191 Уголовного кодекса. Посягательство на жизнь работника милиции. Загремишь по полной. Срок до пятнадцати, а при отягчающих — смертная казнь.

— Какого сотрудника? — голос незнакомца растерял уверенность.

Теперь было слышно, что это старик.

— Удостоверение в нагрудном кармане. Спокойно. Я сейчас медленно достану его и покажу тебе. Смотри не пальни сдуру. Понял?

— Так что же вы сразу не сказали, что вы из милиции? — ствол отлип от моей спины. — Я же вас за этих раздолбаев принял!

Я повернулся. Передо мной стоял вылитый дед Щукарь. Седая борода и густые белые усы. Хитрый прищур. На голове помятая казачья фуражка с красным околышем. Одет в телогрейку, непонятного вида штаны и сморщенные кирзачи.

В руках у деда одностволка, похожая на старенький “ИЖ”.

— Что же, уважаемый, гостей так встречаете? — я вытащил ксиву и ткнул ей в лицо “Щукарю”. — На оружие разрешение имеется?

— А как же, товарищ милиционер, – дед не прочитал даже, что ксива прокурорского формата, – в домике, сейчас принесу.

— Не надо, — отмахнулся я. — На слово верю.

— Вы уж простите меня, дурака старого. Я думал, опять бесы в огород лезут.

Вот блин… У него что? Кукуха свистит? Черт… Придется ружьишко у него забрать. Если официально изымать, то полночи потеряем. Пока участковый приедет, пока все оформит. Да и вызвать участкового неоткуда. На дачах телефонов не предусмотрено. Лучше отниму ружье и боек ему сверну. Только топорик нужен или что-нибудь вроде стамески.

Пока я размышлял об акте вандализма над ни в чем неповинном ружье, дед, увидев мое замешательство, оживился:

— А знаете что? Вы проходите в дом. Я вас чаем с медком угощу. На травах заварил. Сам собирал. А мед сосед принес. У него пасека небольшая. Три улья прямо на участке.

— Хорошо, — кивнул я, косясь на ружье.

Пока он угощать нас будет, ствол я у него и заберу. Я махнул Быкову, и мы зашли за стариком в хибарку.

Внутри оказалось не так уж и убого. Даже стены оштукатурены и побелены. Из мебели только пружинная кровать, кухонный стол допотопных времен (такой с выдвижным ящиком) и такого же архаичного вида массивный комод из облезлого дерева с позеленевшими медяшками ручек.

— Садитесь, — дед вытащил из-под стола еще два табурета, а ружье повесил на стену. — Меня дед Арсений зовут.

— Андрей, — изобразил я улыбку. — А это Антон.

— Он тоже из милиции?

— Нет, он мой друг. А что за бесы у вас в огороде?

— Так с соседней улицы приходят. Кусты садовые поломали. Абрикосы жалко. Цветы подергали. Каждые выходные повадились пакостить. Мне даже ружьишко пришлось свое сюда притащить.

— Какие-такие цветы? — удивился я. — Октябрь же.

— Ну, цветы это раньше они драли. А сейчас за засохшими приходят.

— А как они выглядят?

— Известно как. Стебель и листья пожухлые.

— Да я про бесов. Рога, копыта? Что там у них имеется?

— Да какие рога, товарищ милиционер? Это балбесы из дачного дома, что богато из кирпича сложен. Приходят покуражиться. Развлекается там молодежь каждую пятницу и субботу. Пьют, курят и другие непотребства творят.

— Тьфу, блин! Я думал, вы про настоящих бесов!

— Настоящих же не бывает, — дед перекрестился на всякий случай. — Вы что такое говорите?

— Я, грешным делом, подумал, что вам черти привиделись.

— Да как же привиделись, пойдемте, я вам все покажу, если хотите. И следов там уйма от ботинок. Такой мак красивый был.

— Мак?

— Ну да. Красный, как флаг наш. А эти ироды и вызреть ему не дали. Коробочки подрали еще зеленые.

— У вас рос в огороде мак?

— Ну да, люблю булочки с маком. Бабка моя стряпает — пальчики оближешь. И цветет красиво.

— Так они за маком к вам и приходили. Не садите больше его, и будет у вас все в порядке с участком.

— Вот я тоже думаю, что, наверное, мак им нужен был. Видать, булочки, ох как любят. Но, негораздки, не понимают, что вызреть он должен. Срывают, когда млечным соком они набухли. Толку-то от такого мака.

Эх… Привадил дед наркоманов. Сейчас мак не запрещен. Плантации по всему союзу раскиданы. Самый большие, конечно, на югах, где нибудь в Киргизии и Казахстане, где посуше и пожарче. Но и у многих дачников он в почете. Только в восьмидесятых его запретят культивировать. В двухтысячных так вообще статью введут за выращивание мака. Много потом огородников погорит по незнанию.

А сейчас невдомек простым советским гражданам, что млечный сок этого прекрасного растения – самое что ни на есть настоящее сырье для опия и героина. Если с последним надо еще в лаборатории поколдовать, чтобы получить, то опий вообще добыть просто. Высушенный млечный сок и есть опий-сырец.

— А что за молодежь в кирпичном доме собирается?

— А кто их знает. Видно, что избалованные и при деньгах. На машинах подъезжают. Я почему на вас с ружьем-то и накинулся — не ездят у нас дачники на “Волгах”. Максимум, некоторые на мотоциклах да жигулях попроще. Вот и подумал, что вы из их компании.

— Ясно, но ты, отец, ружьем-то не слишком на гостей махай. Еще пальнешь ненароком.

— Да оно даже не заряжено. Это я так. Припугнуть хотел.

— Засохший мак собери и сожги. И не сади его больше. Серьезно говорю, - я даже брови свел, чтоб посерьезней казаться, потому что никакой статьей ему перед носом помахать не мог. – Как нам дом тот найти?

— Как на улицу соседнюю свернете, — старик махнул рукой, указывая направление. — Потом направо и прямо. Мимо не проскочите. Один такой дом на всю округу. А вы с ними разобраться приехали? Наконец-то ими органы заинтересовались. Докучают всем соседям. Сколько раз жаловались участковому, но все без толку. Говорят, дача это кого-то из шишек из области.

— Спасибо, нам пора, – я шагнул на порог.

— А как же чай?

— Некогда, отец. Служба.

***

Найти нужный “коттедж” оказалось легко. Машину мы оставили в темном переулке за несколько участков до нужного места.

— План такой, — инструктировал я Антона. — Идем туда, представляемся друзьями Зинченко-младшего. Говорим, что он нас пригласил на дачу эту. И выведываем, где наш друг ситцевый запропастился.

— А если он там окажется? С ними? — обеспокоено спросил Антон. — Раскусят нас. Сколько их там? Не справимся.

— Вряд ли он там. Сейчас ему не до веселья. Да и на людях не резон появляться. По городу дружинники расклеивают его рожу чуть ли не на каждом столбе. Завтра обещали по центральному каналу ролик показать о помощи в розыске. Если он хоть маленько с головой дружит, то не будет так светиться. А друзьям таким, сам понимаешь, что потоп, что пожар…

— Ладно. Только как нам за дружков его сойти? — Быков демонстративно оглядел свой наряд, состоящий из простенькой тканевой куртки и брюк, давно потерявших стрелки. — Они все там модные, наверное, а мы больше похожи на работяг.

— Не дрейфь, могут же у Женьки быть в друзьях фабричные парни?

— Нет.

— Да пофиг. Они же об этом не знают. Но ты слишком-то не принижай наш статус. Будем по мере возможности под их контингент косить.

— Это как?

— Говори неспешно. Не суетись, будто одолжение делаешь. Походочку изобрази небрежную. Веди себя так, будто все тебе чего-то должны, а весь мир радуется, что ты просто есть.

— Я так не умею…

— Блин! Тогда просто молчи и стой рядом. Говорить буду я. С этим-то справишься?

— Ага.

Мы подошли к внушительному дому из красного кирпича. Из-за высокого забора доносилась музыка. Импортный рок. Судя по экспрессии и драйву, исполнитель наверняка запрещен в СССР.

Забор глухой, ни щелки – не дача, а крепость. Я повернул ручку двери и потянул на себя. На наше счастье, дверь оказалась не заперта.

— Кислый вид спрячь, — бросил я Быкову последнюю инструкцию. — Улыбайся, только не во всю ширь морды, как двое из ларца, а снисходительно.

Мы поднялись по каменным ступенькам и очутились на широкой веранде. Дверь в дом нараспашку. Я вошел первым, за спиной пыхтел Быков.

Просторная гостиная наполнена табачным дымом, запахом пива и застарелого перегара. Полумрак пробивали лучи “Прометея” — модной цветомузыки.

На диванчиках развалились несколько парней в окружении хихикающих девиц.

— Привет! — я обвел присутствующих взглядом, будто искал кого-то. — А где Жека? Сказал, что здесь наливают, а сам пропал куда-то…