Глава 23

— Каком условии? — Горохов насторожился и уставился на Зинченко.

Я тоже напрягся, хотя и старался не подавать виду. Даже Света оторвалась от своих бумажек и замерла в ожидании.

Женька, конечно, понял, что зацепил нас, и уже с некоторым жеманством продолжил:

— Я буду говорить, только если вы устроите мне свидание с отцом.

— Идет, — не торгуясь, согласился Горохов, а сам призадумался.

Я тоже сидел и чесал репу. В чем подвох? Женька оказался не таким уж балбесом-простачком, каким виделся мне поначалу. Будто после школы он как-то быстро повзрослел. Я-то тоже быстро изменился, но это только в глазах окружающих. Предположить, что с Женей произошла такая же нереальная и головокружительная история, как со мной, я не мог. С ним, конечно, тоже кое-что произошло… Жизнь, повернувшаяся к нему жесткой и страшной стороной. Что-то его пыталось надломить, но он выкарабкался, скрываясь за маской беззаботности и безалаберности.

И, определенно, он стал опасен. Я вспомнил его взгляд, когда он плеснул в меня кипятком. Это был взгляд совсем другого человека. Не того, с кем много лет я (вернее, мой реципиент) проучился в одном классе.

— То есть, — продолжал следователь, — ты расскажешь нам, как все произошло, а взамен просто хочешь увидеться с отцом?

— Да, — кивнул Зинченко. — Только наедине… Вас не должно быть рядом.

Горохов на секунду задумался и повернулся ко мне:

— Хорошо. Мы постараемся это устроить прямо сейчас. Андрей, привези Сергея Сергеевича. Сможешь его найти?

— Да, конечно, если он дома, минут через сорок, максимум – через час я доставлю его сюда.

Я накинул куртку и вышел из кабинета, чувствуя на себе тяжелый взгляд одноклассника.

До дома семьи Зинченко я добрался быстро. До эпохи пробок в Новоульяновске еще долго. По пути заскочил на заправку с “оригинальным” названием “Бензин” и всего с двумя колонками для ходовых в это время марок бензина А-72 и А-76.

Я залил последний, по полтора рубля за десять литров. Цены по всей стране (разве что кроме крайнего севера) на горючее одинаковы и не менялись годами. Но в этом году выросли ровно в два раза по утвержденному госпрейскуранту.

“Волга” покушать любила, а ездить в последнее время приходилось много. Поэтому пришлось распотрошить предложенную Гошей нычку из бардачка, которую он оставил мне на топливные расходы.

Не хотел поначалу трогать деньги криминала, но не для себя же, а для борьбы с этим же самым криминалом. Так что можно. В увесистой пачке оказалось пятьсот рублей. Брал только на бенз и ни рубля больше.

Машину припарковал чуть поодаль от нужного подъезда, чтобы лишний раз не будоражить умы бдительных соседей, которые ночь не будут спать, гадая, куда опять забрали бывшего номенклатурщика. Многие вообще еще не привыкли к тому, что его выпустили.

Вот и нужная дверь с “графским” звонком. Нажал на кнопку. Ждать пришлось долго. Я нажал еще раз. Звоночек громкий, аж в подъезде слышно. Неужели дома никого нет? Только подумал, как глазок накрыла тень с обратной стороны двери. Отлично, не зря приехал!

Спустя несколько секунд щелкнула задвижка, и дверь распахнулась. На пороге выросла фигура Зинченко-старшего в велюровом халате, который сидел на нем теперь уже несколько мешковато — исхудал бывший партиец в неволе. Но цвет его морды начал снова приобретать розовый оттенок свободы. Глаза, конечно, уже не такие наглые как раньше, но огонек в них проблескивает. Не все так плохо у него. Прав Женька, есть, наверное, в закромах припасы на безбедную старость.

— Чего тебе, Петров? — буркнул он, недоуменно уставившись на меня.

Я вытащил красные корочки и раскрыл перед его недовольным лицом:

— Вас старший следователь Горохов вызывает. Это срочно. Прошу проехать со мной, я на машине…

Зинченко посерел. Захлопал глазами, заозирался, будто высматривая возможные пути побега.

— Как вызывает? Зачем? Меня же выпустили?.. — голос его дрожал, и мне даже стало его немного жаль.

Зря так пафосно на него насел с порога. Надо было как-то помягче…

— Да вы не беспокойтесь, это по делу вашего сына.

— Сто раз уже говорил, что не знаю, где этот обормот прячется. И знать не хочу! Повестка есть? Нет. Тогда до свидания! — Зинченко вдруг обрел былую уверенность и хотел уже захлопнуть дверь, но я успел вставить ногу в проем.

— Женю задержали. Он в кабинете Горохова.

— Как – задержали?! — и снова Зинченко переменился в лице, будто черта увидел.

Это хорошо… Значит, на сына ему все-таки не начхать. Это он так хорохорился передо мной, только и всего.

— Женя просил вас приехать. Хочет увидеться. Горохов не против, отправил меня за вами. Собирайтесь, Сергей Сергеевич. Я буду ждать вас внизу.

— Да-да, я сейчас, — пролепетал он, явно расстроенный известием о поимке сына.

И снова мне стало его немного жаль. Что за хрень? Почему я такой сентиментальный в последнее время? Если всех жалеть — то жалелки не хватит.

Я с грустью вспомнил нулевые, когда моя черствость достигла апогея, и модное словечко “профдеформация” вполне меня устраивало для оправдания некоторых неблаговидных поступков. А в этом времени все по-другому. И начальство попроще, и люди человечнее, что ли… Хрен профдеформируешься.

— Котик, кто там пришел? — в коридор выплыла дамочка средних лет, немного потертой наружности, но еще вполне ничего. Подтянутая фигура сохранила девичьи прелести. Шелковый халатик едва прикрывал бедра. Через тонкую ткань угадывалось, что накинут он на голое тело.

Ну, Зинченко, ну котяра. Не успел выйти, уже любовницу домой притащил. Устал от одиночества, видно. Его сын в бегах, а он развлекается.

— Это по работе, — буркнул Зинченко и, закрывая передо мной дверь, тихо добавил: — Через пять минут спущусь.

— Ты же не работаешь? — уже через дверь услышал я удивленный возглас женщины.

Я спустился в машину. Вместо обещанных пяти минут ждать пришлось целых двадцать. Судя по всему, от замашек, что барина все ждать должны, Зинченко пока не избавился. Удар об нары его подкосил, но он быстро оправился. Видно, готов был к такому всю жизнь. Когда рыльце в пушку, всегда ждешь, что за тобой придут…

Зинченко остановился на крыльце и крутил головой по сторонам. Никак не мог поверить, что приехал я за ним на “Волге”. Пришлось даже надавить на клаксон и помахать ему через открытое окошко.

Он сел в машину и, немного освоившись, начал бубнить по поводу сына. Дескать, отпрыск не виноват, а мы, дурни ментовские, его по ошибке взяли, как и его же совсем недавно. Но он так этого не оставит. Есть у него знакомые хорошие в Москве, и нам еще прилетит по полной. А когда его на работе восстановят (наивный чукотский парень), то он всем еще покажет Кузькину мать и еще много других матерей и не только.

Под его брюзжание и угрозы доехали быстро и нескучно. Я попутно попытался выведать на всякий случай личность его новой пассии, но Сергей Сергеевич об этом не проболтался.

Встреча отца с сыном была драматичной. Зинченко-старший с ходу залепил подзатыльник сыну, а потом обнял его. Женька ответить ему тем же не мог — руки за спиной сцеплены.

— Мы оставим вас на десять минут, — сказал Горохов. — Но, Сергей Сергеевич, извините, вас сначала придется досмотреть.

— Это еще зачем? — насупился Зинченко-старший.

— Ваш сын подозревается в серии тяжких преступлений. Так положено.

— Обыскивайте уже, — бывший номенклатурщик демонстративно поднял руки. — Только ничего там мне не подкиньте лишнего. Знаю я вас.

— Заметьте, Сергей Сергеевич, — так же едко ответил Горохов. — Кассеты вам никто не подкидывал.

— Да что кассеты? — досадливо махнул рукой Зинченко. — Вот сыну моему трупов подкинули, это да! Женька, конечно, не без греха. Но убийца из него, как из вас дюймовочка.

— Моя любимая сказка, — все так же ехидно улыбнулся следователь.

Я обыскал посетителя. Ни проволочки, ни скрепки или другого гвоздика не нашел, чем бы можно было открыть наручники, примитивный пружинный замок которых отпирался на раз-два любым подобным предметом.

— Чисто, — доложил я Горохову, закончив обшаривать карманы.

— Хорошо, выходим, но мы будем под дверью. И под окном будет конвойный, — на всякий случай предупредил Горохов семейку Зинченко, — попрошу без глупостей, тем более – третий этаж.

В это время решеток на окнах не ставили. Даже на первых этажах. Никому в и голову не приедет залезать в здание УВД, а эпоха террористической безопасности еще не наступила. Коммунизм, одним словом, везде. В хорошем смысле этого слова.

— Глупости совершаете вы, — прошипел в ответ Зинченко-старший. — Я этого так не оставлю! Погоны точно потеряете. А может, еще и головы!

— Не вы меня на службу принимали, не вам меня и увольнять, — холодно заметил Горохов, выходя из кабинета.

Он погромче хлопнул дверью. Я тут же прильнул ухом к замочной скважине, но ни черта не услышал. Шепчутся, что ли?

— Не суетись, Андрей, — подмигнул Горохов.

— Очень уж интересно, — ответил я, — о чем эта парочка беседовать будет.

— Я все уладил, в столе у меня пишет портативный магнитофон, я заблаговременно включил его. Так что разговор от нас не ускользнет.

Я успокоился и отлип от скважины.

— Это вы хитро придумали, Никита Егорович, — сделал я вид, что удивлен его смекалке.

Хотя такие приемчики для меня не в диковинку. Часто тоже так проворачивали с подозреваемыми и их родственничками. Приходилось поначалу даже кассетные диктофоны покупать, а потом, с засильем телефонов-смартфонов все здорово упростилось. Врубаешь его на запись и оставляешь на столе, будто бы забыл.

Прошло десять минут. Горохов поглядывал на часы:

— Подождем еще пять, пусть наговорятся.

Когда время истекло, следователь решительно дернул дверь и вошел в кабинет. Оба Зинченко вздрогнули и оглянулись на нас. Вид был у них такой, будто они покушение на генсека планировали.

— Итак, Сергей Сергеевич, — Горохов по-хозяйски уселся за свой стол. — Свидание окончено, попрошу вас покинуть кабинет. Если у нас будут какие-то вопросы, мы вас еще вызовем.

Зинченко попрощался с сыном и молча побрел на выход. Вид у него был какой-то подавленный. О чем же таком они разговаривали? Любопытство меня раздирало. Но прослушать запись еще не скоро получится. Сейчас Женька будет нам, как обещал, “душу изливать”.

— Что же, Зинченко, мы ваше особое пожелание, так сказать, выполнили. Теперь ваш черед, — серьезно посмотрел на парня Горохов, уже приготовив бланк протокола для записи.

Я тоже ждал — что он решит рассказать, а что утаит? Но исповеди не получилось. Зинченко-младший отказался давать показания. Вот сучонок!

Горохов от такого вероломного “развода” даже хлопнул кулаком по столу, еле сдерживая себя, чтобы не поменять местами этот самый стол с мордой Женьки. Но тот лишь пожимал плечами, мол, я обещал вам все рассказать, а рассказывать особо-то нечего. Включил старую пластинку — не убивал и все тут.

— Конвойный! — гневно крикнул Горохов так, что сержант услышал его в коридоре даже через закрытую дверь и вошел в кабинет.

— Увести задержанного! — буркнул он.

Как только дверь за ними захлопнулась, Горохов, потирая руки, полез в стол:

— Черт знает что! Ну и семейка. То буду говорить, то не буду! Ну, ничего, сейчас послушаем, о чем вы тут так долго ворковали.

Горохов вытащил на стол портативный катушечный магнитофон в коричневом кожухе с пристегнутым к корпусу микрофоном и ошарашенно уставился на прибор:

— Твою мать, что за херня?!

— Что случилось, Никита Егорович? — мы со Светой подошли вплотную к столу шефа.

— Магнитофон не включен!

— Как не включен? — нахмурилась Света. — Вы же при мне его настраивали. Незаметно так, для Зинченко-младшего.

— Ну, да… — растерянно развел руками следователь. — Точно помню, что ставил на запись. Ничего не понимаю. Заработался совсем.

— А может, его выключили? — предположил я.

— Не исключено, — Горохов озадаченно поскреб макушку. — Ну и семейка!

***

— Совсем ты про Олега забыл! — выговаривала мне Соня.

Мы брели по аллее парка, и я пинал желтые листья. Девушка цокала каблучками рядом, уцепившись за мою руку.

— Он, между прочим, про тебя спрашивал, — продолжала укоризненно качать головой Соня. — Собирались все вместе погулять на тех выходных, а ты опять не пришел.

— Извини, — улыбнулся я. — Работа… Но спасибо, что ты с ним провела время. Новые родители, конечно, люди хорошие. Но все же неродные. Это сразу видно… А к нам, вернее, к тебе, Олег тянется. Не знаю почему, но душу в тебе родственную нашел.

— Это он в тебе душу нашел, — ворчала Соня. — А ты побоку его.

— Все, обещаю, что такого больше не повторится. Поймали мы маньяка, теперь суббота будет в субботу, а рабочий день заканчиваться не ночью.

— Поймали? И кто он?

— Ты не поверишь, — я все рассказал Соне.

Она была в шоке и первую минуту только хлопала глазами. Никак не могла поверить, что тот самый богатенький раздолбай, что подкатывал к ней во время наших “деревенских” приключений, и есть душитель.

Честно говоря, я сам в этом иногда сомневался. Но потом отгонял эти мысли, вспоминая, что большинство маньяков-убийц в повседневной жизни были вполне себе тихонями, а иногда даже казались забитыми чмырями.

Мы зашли в кафе-стекляшку. Вместо стен был “аквариум”. Уселись за круглый столик в уютном углу. Я купил пломбир в невесомых, будто из фольги, штампованных креманках. Их тонкие стенки мигом покрылись сеточкой седого инея. Мороженое полито росчерками янтарного сиропа.

И просидели в кафе весь вечер. Давно я вот так просто не сидел, ни о чем не думая, ни о чем не беспокоясь.

Соня что-то щебетала, рассказывала, что собирается поступать в пищевой техникум на технолога. Ждала моего одобрения, а я чуть не пропустил это мимо ушей, потому что просто сидел и любовался на солнечные волосы и лучезарную улыбку, которая напоминала мне счастливую жизнь, которой у меня никогда не было…

***

Несмотря на “торжественный” роспуск нашей следственной группы, утренние планерки у Горохова для усеченного ее состава никто не отменял.

Погодин, наконец, выписался из госпиталя, и заседали по утрам в кабинете номер восемь мы уже вчетвером.

Света каждый день работала с Женькой, налаживая с ним контакт и пытаясь вывести его на откровения. Но нетерпеливый Никита Егорович иногда вмешивался и все портил. Начинал обвиняемому в мрачных красках обрисовывать перспективы его дальнейшей судьбы, тесно связанные с расстрельной статьей. И Зинченко вновь замыкался в себе и никак не хотел сотрудничать.

За несколько дней дело не сдвинулось с мертвой точки. Обвинение было предъявлено, но, положа руку на сердце, все знали, что умелый адвокат в суде мог развалить его, как карточный домик.

Горохов это понимал и еще больше злился. В конце концов, Света его даже однажды отчитала и попросила больше не вмешиваться в их “когнитивные сеансы” с задержанным.

Никита Егорович при последующих беседах стал демонстративно выходить из кабинета. Мы с Погодиным тоже разве что топтались под дверью. Мой вид Женьку явно напрягал, а вот красивая психологиня пришлась ему по вкусу. Может, все-таки Света его разговорит?

Но бежали дни, недели. И ничего не менялось. Единственное, что удалось твердо пришить к Зинченко-младшему — это нападение на сотрудника. Но данное дело вела местная прокуратура. Дубов самолично занимался этим вопросом, и от нас ничего больше не зависело.

После очередного “психо-спиритического” сеанса (Света в этот раз показывала фотки убитых девушек Жене, но это никак не помогло) мы всей группой собрались в кабинете Горохова.

— Ну что, Светлана Валерьевна? — проговорил скептически Горохов. — Когда нас порадуете? Долго еще будете с обвиняемым сюсюкаться? Нам результат нужен. Признание. Проверка показаний на месте преступления. Что, где, когда и почему… Все это с понятыми зафиксировать.

— Работаю, Никита Егорович, — ответила Света. — Психотип индивида оказался устойчивее, чем я предполагала.

— И что делать будете?

— Попробуем зайти издалека. Нужно, чтобы оппонент проникся доверием. Для этого нужно копнуть глубже.

— Это как? — брови Горохова встали домиком.

— Девяносто пять процентов всех наших психологических проблем имеют под собой основу, заложенную еще в детстве. Если начать с ним работать не как с преступником, а как с человеком, которому нужна помощь, это может дать результат. Но времени уйдет много. Может, неделя, может, месяц, а может, и того больше. Человеческая психика вещь тонкая, хрупкая и непредсказуемая.

— Эх! — поморщился Горохов. — Тонкая… Вот раньше время было, отец рассказывал, к стенке поставили – и дело готово. Без суда и следствия. Быстро с преступным элементов вопросы решались. А сейчас… Тьфу! Даже по роже съездить нельзя, нарушение прав задержанных…

— А вас в детстве били, Никита Егорович?

— Чего?… Ты мне, Света, не приплетай свой фрейдизм на мое детство. Уж у меня проблем-то таких никогда нет и не было.

— Отрицание — это уже проблема, — улыбнулась Света.

Горохов фыркнул и хотел что-то еще выдать в свое оправдание, но на его столе надрывно зазвонил телефон.

— Слушаю, Горохов! — как всегда раздраженно ответил он трубке.

Та что-то торопливо говорила мужским голосом. Судя по шипению и треску, доносившихся фоном из динамика — звонили из дежурки. После каждой фразы Горохов все больше и больше мрачнел. На его лбу выступила испарина. Он молча положил трубку и растерянно проговорил:

— У нас убийство, товарищи…